Культ свободы: этика и общество будущего

2 Частные деньги

Как хочется верить, что истинная стабильность начнется когда кончится эта ветреная власть. Но возможны ли деньги без власти? Классики, а вместе с ними и все радетели свободного рынка, как всегда убедительно отвечают – да! Не только возможны, но и обязательно будут. Более того, всякое насилие, как известно всем трезвомыслящим мечтателям, только мешает рынку гладко функционировать. Всякий свободомыслящий или на худой конец прогрессивный экономист всегда либерал, а то и не приведи господь, либертарианец, поносящий любое государственное вмешательство и не оставляющий камня на камне от необеспеченных, инфляционных, дурно пахнущих "законных средств платежа". Свободомыслящий экономист как правило имеет в голове два железных варианта свободы, позволяющие раз и навсегда покончить с засильем государства:

1) золотой стандарт (впрочем некоторые предпочитают нефть или среднюю температуру за год),

2) частные деньги.

Первый вариант у меня вызывает хроническую оторопь. Только истинно великим классикам удается смотреть в будущее, держа голову повернутой точно назад. Отвязка от этого давно себя скомпрометировавшего "удобства", была делом и вынужденным, и прогрессивным одновременно, позволившим экономике раздуться до невиданных пенных высот. Как можно строить теорию лучшего экономического будущего опираясь на прошлую историческую случайность? Разве фундаментальная теория не должна опираться на что-то не менее фундаментальное?

В этом отношении частные деньги выглядят намного фундаментальнее. И конкуренция тебе тут, и свобода, и рынок. По крайней мере так оно мне показалось изза решетки – я ж не свободный экономист, слава богу. Я так и думал, что деньги – это не презренный металл, а символы полезности и ценности. Как бы складская расписка, но где склад – вся наша трудовая жизнь, и где каждой единице соответствует реально существующее благо, созданное нашим, или в крайнем случае чужим трудом. Правда неясно было, откуда в частных деньгах эта ценность. Как она туда попадает, когда каждый частный эмитент, который в мире свободных экономистов печется только о своем благе, в качестве подтверждения печатает на них исключительно свои трудовые инициалы? Для ответа я углубился в труд одного из классических свободолюбивых экономистов, и по-совместительству одного из Лауреатов Нобелевского Банка. И удивительное дело, свободолюбивые экономисты оказались девственны, как полимерные купюры на просвет – они вообще не видят в деньгах самостоятельной ценности. Они думают, что деньги – это просто такое средство обмена. Удобство – не более того. А чем достигается эквивалентность денег товарам? Они говорят – обменом, рынком и получающейся ценой. И неохотно добавляют, что и сама ценность денег вытекает из того факта, что они – удобны. Т.е. удобно на цветные бумажки менять товары – все и меняют. А раз все меняют – тут тебе и ценность возникает.

На самом деле конечно, все наоборот. Так, по крайней мере, думают все местные шизики. Все меняют именно потому, что цветная бумажка – ценность. А уж ценность – потому, что государство заставляет. Не верите? Хорошо, допустим, классики правы. Допустим, государство с его принуждением исчезает и остается только рынок и его ничем немеренные ценности. Как же появятся чистые, непорочные, настоящие деньги? А так, отвечают классики подумав. Вот представьте. Хаос, разруха, все в грязи и в паутине и тут откуда ни возьмись появляется эмиссионный банк и печатает волшебные дензнаки. Назовем их для убедительности "рубль". Все конечно бросаются к благодетелям-монетаристам из эмиссионного банка, чтобы скупать рубли. Стоп. А на что покупать-то? Не даром же давать? Рубль – он же волшебный или нет?

Значит, не так. Еще раз. Думаем медленнее.

Допустим в мире государственного доллара, жулье из ФРС впадает в старческий паралич и на сцене появляются молодые монетаристы с новой, частной валютой – рублями. Допустим для ясности, что монетаристы для начала приравнивают рубль к доллару и обещают, что в отличие от дряхлого доллара, новый молодой рубль падать не будет. А будет стоять как штык недалеко от ФРС. Понятно, что все обрадуются такому повороту событий и опять бросятся покупать новый рубль, слава богу, теперь будет на что. Образуется ажиотажный спрос, позволяющий сметливым монетаристам продать каждый рубль аж за два доллара, положив один доллар в личный карман, а второй – в эмиссионный загашник. Далее монетаристы торжественно обьявляют – рубль приравнивается к корзине товаров и никогда вовек не потеряет своей стоимости. Эта корзина, иными словами, всегда будет стоить 1 (один) рубль и все, что остается молодым монетаристам – регулировать количество рублей в обращении. Дешевеет корзина – изьять рублей, дорожает – добавить рублей. Красота!

Вот так экономисты себе это и представляют. Ну а мы, тупые пациенты государственной психушки, спросим – а чем, собственно, обеспечен каждый рубль? Может идиотизмом нации? Не зря же все бросились покупать рубли? Идиотизм конечно есть. Но его вообще-то не продашь и не купишь. Где ценность, я вас спрашиваю? Да в них, проклятых, в долларах. Каждый проданный рубль, обеспечен все тем же долларом, за который его продали и который честно положили в загашник. Но ведь доллар же обесценивается? Что будет, если доллар подешевеет в 10 раз? Чем теперь будет обеспечен рубль? Ведь не дай бог, если кто захочет продать монетаристам рубль назад, они теперь должны будут выложить за него аж 10 долларов. А где их взять, я вас опять спрашиваю? В загашнике-то только один? Экономисты нам скажут, что если такое монетаристское счастье случится – а оно точно случится – все так захотят рубли, что бросятся их скупать, отдавая за каждый новый рубль 10 новых долларов. И только идиот захочет продать рубли назад.

Да я и не спорю. Но только очень уж сильно мне это напоминает вычитанную в какой-то безумной книжке историю про ГКО, МММ и прочие проездные билеты времен Первой Перестройки, рост курса которых держался только на том факте, что находились психи, желающие их покупать. Переводя это на корявый язык ценности, привязка к доллару чревата. И складская расписка под названием "рубль" должна таки опираться на истинную, а не волшебную ценность. А истинная ценность – это и есть та самая корзина. Трезвый монетарист не станет держать в загашнике дешевеющий доллар, а купит на него корзину. А когда придет время рассчитываться за рубли, продаст корзину по новой цене и с чистой совестью рассчитается. И вывод какой? А такой, что частные деньги – это вовсе не волшебное средство обмена, а таки складская расписка, и эмиссионный банк – это вовсе не банк, а таки склад. Теперь любой, даже самый свободный экономист увидит, что хороший эмитент, должен не заниматься построением пирамид под руководством монетаристов, а реально собирать у себя в загашнике… ну хотя бы золото. Не корзину же в самом деле.

Почему же у монетаристов не получилось того, что у всякой власти, даже самой дрянной, в конце концов получается? Да просто потому, что власть заставляет принимать в оплату свою необеспеченную валюту. Вот так, просто. Принуждение – это и есть тот кнут, который делает бумажки деньгами.

Ну ладно, без золота не получится. А с золотом? Светлое будущее очевидно покоится на золоте? Без будущего-то у нас никак?

Допустим на минутку, что у монетаристов все получилось. Есть новая частная валюта, обеспеченная не только красивыми словами о стабильности курса к золоту, но и самим этим золотом. И есть второй банк, рисующий кредиты в новой валюте. А что не рисовать? Выгодно же. Пока монетаристы следят за корзиной, пополняют золотой запас и вообще пекутся о своих рублях, второй банк легко и непринужденно раздает кредиты. Разумеется без всякой привязки к золоту. Он же не идиот. Слава богу в наше время складские расписки можно даже не рисовать, достаточно поручить это компьютеру. Можно возразить – кто ему поверит, такому умному? Поверят, не сомневайтесь. Банк солидный, давно на рынке, вклады принимает, проценты платит. И расписки выдает отличные, от настоящих не отличишь. А каждая – удар по корзине, золоту и монетаристам. Потому что за компьютерные расписки покупают вполне реальное золото. Рублей становится много, золота – мало.

Монетаристы могут возразить, что это незаконно – рисовать кредиты в чужой валюте. Ну зачем же так резко, коллеги? Банк взял залог, оценил его в удобной валюте и выдал "складскую расписку". Чисто, как в нашем процедурном кабинете.

Что тут делают монетаристы? А что сделаешь – приходится продавать золото, чтобы сбить цены, а взамен принимать свои рубли, изымая их из обращения. Закон прост и суров – плохие деньги вытесняют хорошие. Ничем не обеспеченные расписки наводняют экономику, давят на клапаны и золото монетаристов плавно перетекает в чужие карманы, оставляя в банке волшебные, но увы, никому не нужные рубли. И всем остальным нормальным гражданам, после бурного обьяснения с монетаристами, придется использовать золото в качестве денег напрямую – катать с собой "кошелек" в виде тележки. Ну а жить, вероятно, в шахтах рудокопов.

И опять возникает вопрос. Почему же у монетаристов не получается то, что получается у всякой дрянной власти? Да все потому же. Потому что власть может проверить всякий банк и запретить выдавать "необеспеченные", т.е. превышающие резервы банка, кредиты. Может установить норму резервов, может провести аудит и все такое прочее, включая расстрел на месте. Вот так, просто. Принуждение – это и есть та невидимая рука, которая делает возможным деньги, рынок и безудержные фантазии свободных экономистов.

Ну а если принуждение заменить чем-нибудь другим? Как-то ведь надо жить без насилия, пусть и в безудержных мечтах?

Мечтаем дальше. Пусть все складские расписки успешно сгинули и остались только фантики – их можно использовать как деньги? При условии конечно, что эмиссия позволена только честным хозяевам частных валют? Допустим у нас две конкурирующих валюты, борющихся за звание самой стабильной. Курс между ними как и положено плавает, обьемы в обращении мудро регулируются и т.п. Что же мы увидим? Во-1-х, мы увидим, что курсу между ними нет никакого смысла плавать. Обе они обслуживают одну и ту же территорию, одни и те же товары, обе – тверды как камень. Откуда плавание? А во-2-х, попытка одного эмитента "стабилизировать" свою валюту чуть больше чем надо, приведет к тому, что покачнется вторая. То есть курс не просто неподвижен – он жестко привязан, как и обьемы обеих валют. Что и понятно – экономика общая, товарная масса – общая, значит и суммарная ценность экономики, отражаемая деньгами – тоже общая. Не может быть в одной экономике нескольких валют. В принципе. А может только в великой экономической психушке.

Как "привязка" произойдет технически? Представим такую экономику, где все общее. В каждом магазине полно товаров и на каждом – полно ценников, в каждой возможной валюте. Может торговец сам отследить курсы? Очевидно нет. Ну приходят к нему больше покупателей с валютой "А", ну и что? До тех пор, пока он сам сможет купить товар по старым ценам в другом магазине, он будет принимать "А" по старому курсу, т.е. отпускать товар по старым ценам. И так – каждый торговец. Теперь допустим, выпустил некий эмитент полно валюты "А". Новые владельцы скупят товары, а потом неизбежно придут на валютную биржу – скупить валюту "Б", потому что товары, во-1-х, портятся, а во-2-х, они-то знают, что валюта"Б" – стабильней. На бирже сразу смекнут в чем дело и изменят курсы – "А" станет меньше "Б". Теперь весть дойдет до торговцев. Они увидят, что курс изменился, но они не знают в чем причина. То ли "А" подешевела, то ли "Б" подорожало. И поэтому подкорректируют цены товаров по среднему – цены в "А"подрастут, в "Б" – понизятся. Это и есть то, что у нас тут называется общая товарная масса и единый обьем денег, который ее обслуживает. А далее, эмитент "Б" будет вынужден корректировать свою валюту в обращении – цены-то изменились. То есть он ее тоже эмитирует, чтобы поднять цены и тем вернет курс к прежнему.

А это значит – приходится запрещать. Но не классиков конечно, боже упаси.

3 Ценность денег

Принуждение государства никак не подходит на цель и надежду всякого душевноздорового. Поэтому пора оторваться от легкомысленных классиков и действительно фундаментально разобраться – откуда же берется ценность денег? И можно ли наконец обойтись без государственного принуждения?

На первый взгляд, действительно, ценность – это и есть ликвидность. Иными словами, тот факт, что деньги везде принимают для обмена на блага, порождает их ценность. Сам же факт того, почему деньги везде принимают, неважен. Если основываться на таком подходе, то той половине классиков, которые предпочитают частные деньги, следует обьяснить той, что предпочитает золото, что обеспечение денег абсолютно не нужно. Оно только мешает. Ценность золота настолько высока, что может оказаться выше ценности денег. История полна историй о инфляции, вызванной неумеренными аппетитами власти. Когда непутевая власть была вынуждена пользоваться монетами, товарная ценность которых превышала фактическую ценность денег. Но разумеется подданные не хотели расставаться с монетами. В такие лихие годины даже золото, несмотря на всю свою "ликвидность" не могло служить деньгами. Не помогало даже принуждение! Но оставим классиков в покое – пусть сами разбираются между собой – и вернемся к власти.

Если внимательно присмотреться, то можно заметить, что нынешнее принуждение власти к повсеместному приему денег – тоже вторично для понимания их ценности. Зачем в принципе власти нужно это принуждение? В принципе незачем. Оно нужно только в том случае, если у денег есть конкуренты – либо иная обиходная ценность, либо деньги другой власти. Только в этом случае власть вынуждена защищаться от посягательств. Однако если отвлечься от конкуренции, то видно, что деньги не нуждаются в принуждении к обороту. Власти достаточно принимать их в уплату налогов, разрешений и прочего счастья, производимого ею для подданных. Поскольку от власти деваться некуда – все будут вынуждены иметь деньги. Таким образом, ликвидность возникает как следствие ценности денег для каждого подданного, и суть этой ценности – необходимость откупа от власти. И только затем, после откупа от власти, деньги как бы между делом порождают экономику.

Проникнув в суть ценности, мы можем отважно продекларировать: экономика – свобода обмена. Люди полностью зависящие от власти, как бывает в особо тяжких случаях, не нуждаются в экономике. Зато если человек может откупиться, если у него есть деньги – он сам немножко становится властью. Деньги, таким образом, не просто символы власти, они – сама власть. Не просто конфискуя блага, а выдавая подданным в обмен на них расписки-деньги, власть признает хоть и маленький, но реальный суверенитет своих подданных. Она одаривает их свободой. Если опять продекларировать, свобода – вот истинная ценность денег. Таким образом, в порождении денег власть играет двойственную функцию. Вкладывая в деньги принуждение, она одновременно вкладывает и ее противоположность.

Свобода, вложенная властью в деньги, в перспективе позволит обойтись вообще без власти. Причина такого смелого заявления в том, что деньги позволяют наладить справедливый обмен ценностями. А это много. Очень много. Справедливый обмен ценностями как минимум предполагает добровольный договор, а договор делает ненужным насилие, и значит власть. Прогрессивный экономист мог бы вероятно возразить, что бартерный обмен – тоже договор, но что можно ожидать от экономиста? Бартерный обмен принципиально несправедлив, потому что при наличии отсутствия универсального мерила ценности – т.е. денег – сравнение стоимостей невозможно и всегда будет сугубо субьективным, персональным, а значит – обьективно невыгодным. Причем не исключено, обеим сторонам одновременно, ибо в мире без денег взаимоневыгодность так же естественна, как в мире денег – взаимовыгодность.

Поэтому вернемся скорее к деньгам. Как же так хитро получилось, что власть сама одаривает подданных свободой? Зачем ей это? Ей-то как раз незачем. Если не считать необходимость выживания самой власти. История демонстрирует упрямые факты с убедительной ясностью. Власть, основанная на чистом насилии, долговечна только в очень закрытых учреждениях. Среди общественных систем более приспособленными оказываются те, где люди свободнее. Где они могут творить, отдыхать, накапливать ценности и потом уничтожать их. И чем они свободнее, тем власть долговечнее. Хоть и скромнее. А значит власть вынуждена видоизменяться и двигаться от прямого насилия к экономическому принуждению. Выразим это так – культура насилия сменяется культурой договора. А подданные в свою очередь, освоившись с деньгами, начинают, как и положено всякому вольно-отпущенному, оценивать саму власть – мерой своих свобод. И тогда власть становится более или менее легитимной в зависимости от того, насколько полно она удовлетворяет стремление подданных к свободе.

Но если деньги так связаны со свободой, то возникают нехорошие мысли. В частности, откуда берется стремление к свободе? Неужели от обыкновенной жадности? Классики тут смущенно молчат, поэтому я уж сам пофантазирую. В природе любое движение вызывается силами. В мире детерминизма человек тоже подчиняется силам – он двигается туда, куда его толкают. В мире свободы человек обладает волей, он может выбрать – какой силе он будет подчиняться сначала, а какой – потом. Силы как бы трансформируются в ценности. Они больше не толкают, они притягивают. Ценности в свою очередь порождают действия – по их приобретению и удержанию. А уже действия могут быть просчитаны, когда появляются деньги – универсальная ценность и мерило всех прочих ценностей. Деньги как бы дают человеку возможность выбора той ценности, которая наиболее важна – причем не только ему, но и всему обществу. Так рассудок – способность к расчету, дополняет волю – способность к выбору, а обе эти способности сходятся в деньгах как в психическом фокусе, и деньги становятся той навязчивой силой, что движет человеком.

Вот отчего власть, отнимающая слишком много денег – нелегитимна, а подданные, позволяющие ей это – рабы. Этот суровый приговор показывает, что деньги начинают измерять уровень свободы в отношениях между властью и подданными, и следовательно – самого человека, поскольку именно свобода и есть его самая верная мера. С одной стороны, инициирует этот процесс власть – поскольку именно она владеет своими подданными, именно она обладает возможностью оценить, во-1-х, их способность к сопротивлению, а во-2-х, их способность к производству материальных благ. С другой стороны, подданные не позволяют власти узурпировать принуждение, постоянно порождая альтернативы как в прямом насилии – от криминала до революций, так и в видах денег – от драгоценных металлов до бумажных расписок.

Откуда начинается этот круг взаимных оценок? С определения процента. Процент – это та часть, которую власть забирает у подданных. Часть и собственности, и труда, и времени. Забирает просто для себя, не с целью потом раздать бедным или вернуть в качестве услуг, а потребить для собственных надобностей или профукать, и называет это податью, оброком, данью или налогом. Ценность человеческого труда – это количество собственности, которую он способен произвести и накопить. Измерение человека власть начинает с налогового периода – вся его жизнь делится на куски. А потом власть берет произведенное и накопленное человеком за часть этого периода и говорит – отдай. Этим действием она задает меру всех благ, имеющихся у человека, т.е. она как бы принуждает его ставить в соответствие две ценности – нематериальную свободу и материальные блага. Если человек – раб, он отдает все. Если человек сам по себе – он не отдает ничего. Все остальные вынуждены прикидывать, во сколько они оценивают свою жизнь. Так создается основа для меры. А дальше? Люди стремятся к свободе. Откупаясь от власти, они стремятся произвести и накопить как можно больше благ, чтобы и у них осталось их тоже больше. Деньги становятся двигателем производства, а свобода порождает эффективность.