Религия — всё? Размышления священника перед лицом вызовов современной науки

Теория Калуцы-Клейна

Рассуждая о Божественной трансцендентности, я не просто так затронул вопрос о «потустороннем» пребывании Творца, отличного от Своего Творения. Проговаривание этого ключевого тезиса представляется мне крайне важным в гипотетических полемиках с материалистами, утверждающими, что материя первична. Данный подход противоречит принципу причинности (каузальности), согласно которому причина всегда предшествует во времени следствию.

Во-первых, мы наблюдаем во Вселенной время12. Во-вторых, мы наблюдаем следствие в максимальном смысле этого слова. Собственно, наука и занимается изучением множественных граней и аспектов этого следствия. Мы называем его материальным миром, Вселенной, бытием, генезисом. В-третьих, причинная связь необходима. Всякий раз, когда есть причина, неизбежно наступает и следствие. Логически верно и обратное. Если есть следствие, то у него обязательно должна быть причина. Итак, мы наблюдаем следствие и наблюдаем во времени, значит, у него есть причина. Одно «большое» следствие — Вселенную — мы можем разбить на множество мелких причин — явлений во Вселенной — и у каждой из них будут свои причины, которые для предыдущих причин будут уже следствиями. Эта цепочка может тянуться до тех пор, пока не будет найдена первопричина, которая совсем не обязательно должна быть хоть как-то похожа на предыдущие причины и являться частью именно генезиса. Следовательно, это причина есть Бог.

Со всем из того, что я сейчас описал, материалисты будут согласны. Отторжение у них вызывает именно последний тезис: первопричина может не быть частью генезиса. Это понятно. Как я уже сказал, для таких людей материя первична именно потому, что мы не располагаем возможностями доказательства Божественного бытия. Однако мы наблюдаем занятный поворот. Научные знания действительно не в силах подвергнуть трансцендентного Творца опытному изучению, зато знания эти очень даже могут таковую трансцендентность доказать.

В этой связи я хотел бы обратиться к вопросу, который пока еще носит скорее философский характер, но уже стремится в ряды научного знания. Это вопрос о многомерности Вселенной. О возможности наличия дополнительных измерений, помимо трех известных (длины, ширины и высоты), математики и даже философы рассуждают далеко не первый десяток, а то и не первую сотню лет. В начале ХХ века особенно ярко выделился Теодор Калуца, опубликовавший свою многомерную теорию гравитации13. Не будем здесь подробно на ней останавливаться, поскольку теория эта сугубо математическая и в ходе нашего разговора особой ценности не имеет. Отметим только лишь самый важный аспект: в своих рассуждениях Калуца ввел так называемое четвертое измерение. Позже гипотеза была интерпретирована Оскаром Клейном и в конечном итоге стала содержать компактификацию пятимерного пространства.

Какой вывод мы можем сделать на данном этапе? Очень простой. В теории науке известны дополнительные пространства, несмотря на тот очевидный факт, что органам чувственного восприятия они никоим образом не поддаются и остаются лишь в плоскости расчетов. В наши дни физики уже совершенно спокойно и без особых колебаний апеллируют к модели многомерной Вселенной, видя ее закономерно вытекающей из целого ряда теорий, к примеру, знаменитой теории струн14 или теории суперсимметрии15.

При таком раскладе может существовать как минимум десять пространственных измерений. Не будем пытаться себе представить что-либо подобное. Это все равно невозможно. Я акцентирую на этом внимание только для того, чтобы пояснить, сколь сложные и буквально непознаваемые конструкты предлагает современная наука. Вселенная была и остается для человека областью бесконечно непонятной и порой часто нарушающей принципы, которые человечество полагает фундаментальными. Такое положение дел вынуждает ученых проходить по тончайшему мостику между физикой и метафизикой.

Не желающие признавать бытие Божье материалисты могут при этом благополучно вводить константы совершенно запредельные и не испытывать неудобства. Самым ярким примером считается гипотеза о темной материи. Она предполагает наличие возможной (вероятно) формы (вероятно) материи, составляющей около четверти массы-энергии Вселенной, состав и природа которой неизвестны. Другими словами, темная материя является этаким теоретическим непознаваемым «нечто», которым ученые заполняют прорехи в космологическом познании. Проще говоря, тезис следующий: «Мы знаем, что темная материя (и темная энергия) есть, но мы понятия не имеем, чем она является».

На этом месте я, улыбнувшись, приведу слова величайшего гения христианской проповеди, святителя Иоанна Златоуста, чье прозвище в истории Церкви ясно свидетельствует о его таланте: «Мы знаем, что Бог есть, но не знаем, чем Он является по Существу»16. Как мы видим, сходство потрясающее. В таком случае совершенно непонятно, по какой причине материалист может позволить себе фактически веру в одно непознаваемое, отвергая при этом веру в другое Непознаваемое. И почему в одном случае человек остается в области передовой науки, а в другом оказывается «антинаучным и отсталым»? Подобный подход, надо заметить, мы еще не раз встретим в ходе наших рассуждений, а также вновь столкнемся с двойными стандартами.

Итак, мы отчетливо наблюдаем, что теория науки благополучно допускает возможность присутствия чего-то неизмеримого, недоступного и непознаваемого. Как мы знаем, всеми этими качествами обладает и Господь. Обратимся теперь к еще одному свойству Божьему — неизменяемости. Ряд отрывков из Священного Писания данную идею подтверждает17. Доказывает наличие неизменного и научное знание. Однако, как и в предыдущем случае, Творцу в данном атрибуте отказывают, но признают его за творением.

Проводя часы за прослушиванием лекций физиков, астрофизиков и астрохимиков, я выделил одну фразу, которая предваряет множественные последующие заявления: «Вселенная устроена удивительным образом». Не могу с этим спорить, вспоминая слова все того же Псалмопевца Давида: «Дивны дела Твои, и ведомо это душе моей» (Пс. 138:14). Занятно, что за три тысячи лет утверждение это, в общем-то, не изменилось.

Возвращаясь к теме неизменности, нельзя не коснуться знаменитой и ставшей уже нарицательной скорости света. Все нескончаемые волнения строятся на том факте, что мы имеем дело с максимальной и предельной скоростью, которая может существовать в границах нашего тварного бытия. Преодолеть ее невозможно просто потому, что это невозможно. Нет ничего, что могло бы двигаться быстрее. Впрочем, на этом сюрпризы не заканчиваются.

Любому ученику средней школы известно, что скорость — понятие относительное и неоднородное. Если мы будем двигаться по салону летящего самолета, то обнаружим разные соотношения. Первым будет наша скорость относительно самого самолета. Вторым будет скорость самолета относительно земли. Третьим же станет суммарная скорость нас, идущих по салону летящего самолета, также относительно земли. Совсем иначе дела обстоят со скоростью света.

Проведем мыслительный эксперимент. Предположим, что где-то установлен мощный прожектор, испускающий свет. Первый человек движется вдоль луча навстречу прожектору и делает это очень быстро. При движении замеряется скорость света и обнаруживается та самая неизменная константа. Второй человек будет двигаться также быстро и также вдоль луча, но уже в противоположном направлении. При движении тоже будет замеряться скорость света. Результаты измерения потрясают. Независимо от направления, навстречу лучу или от него, замеры покажут одно и то же неизменное число, равное скорости света.

Осознавая результаты экспериментального исследования (которое доказано, начиная с опыта Мейкельсона-Морли), мы приходим к двум очевидным выводам: увиденное — бесспорный факт устроения Вселенной и увиденное противоестественно.

Таким образом, мы неминуемо приходим и к третьему выводу, который делаем из всего вышесказанного: в физическом мире существует целый ряд процессов, фактов и явлений, которые противоречат интуиции как способности человека понимать и проникать в смысл событий и ситуаций. Важно повторить: все это касается лишь тварного мира, а потому у ученых-материалистов, признающих факт наличия непознаваемого, противоестественного и контринтуитивного, нет никаких оснований для отрицания Того, Кто пребывает вне границ этого тварного мира.

Согласно теореме Геделя, любая достаточно сложная физическая теория неизбежно столкнется с неполнотой. Это означает, что всегда найдутся физические явления или процессы, которые не могут быть объяснены, или вопросы, которые не могут быть решены. И коль скоро это признается за творением, это неминуемо должно быть признано и за Творцом.

В заключение данной части нашего разговора мне хотелось бы привести отрывок из одной из самых любимых мной молитв. Эти слова произносит священник во время великого освящения воды в праздник Богоявления. Столь глубокие поэтические образы производят на меня неизгладимое впечатление.

«Велик Ты, Господи, и чудны дела Твои.

Чтобы их описать, недостаточно слов!

Ты по воле Своей из небытия все привел в бытие.

Твоей державной силой Ты содержишь творение

и Твоим промыслом устраиваешь мир.

Ты из четырех стихий творение сочинил,

четырьмя временами круг года Ты увенчал <…>

Ты — Бог наш безначальный и неописуемый <…>

Вся тварь воспевает Тебя, явившегося <…>

дабы стихиями и всеми людьми,

всем видимым и невидимым

прославлялось пресвятое имя Твое».

Природа агрессии

Завершив наш разговор о вопросе бытия Божьего, я не вижу ни единого повода сомневаться в его реальности. Основными нашими аргументами стали: космологический, постулирующий необходимость наличия причины у каждого следствия; логический, вытекающий из условного принципа: «если что-то действует как Бог и „выглядит“ как Бог, то это и есть Бог»; и «аргумент белых пятен», основанный на противоречивости научных объяснений и непознаваемости ряда естественных явлений, кажущихся противоестественными относительно других известных науке естественных явлений.

Конечно, можно также добавить психологический аргумент. Впервые в среде христиан эту идею высказал еще святой Фома Аквинский. Она проста. Концепция вечного надмирного Разума существовала всегда, независимо от культурных и этнических особенностей человека. В базисе своем она не претерпела изменений. Следовательно, она не является человеческим умозаключением, но Божественным откровением.

Надо заметить, такую мысль высказывали и дохристианские философы. Так, Цицерон писал: «Когда мы взираем на небо, когда созерцаем небесные явления, разве не становится вполне ясным, вполне очевидным, что есть некое божество превосходнейшего ума, которое всем этим управляет? <…> Если кто в этом сомневается, то я не понимаю, почему он не сомневается также, есть солнце или его нет! Чем одно очевиднее другого? Если бы это не содержалось в наших душах, как познанное или усвоенное, то не осталось бы оно столь устойчиво, не подтверждалось бы с течением времени, не могло бы так укорениться со сменой столетий и поколений людей. Видим же мы, что другие мнения, ложные и пустые, с течением времени исчезли. Кто, например, теперь думает, что существовали гиппокентавр или химера? Найдется ли столь выжившая из ума старуха, что теперь боялась бы тех чудовищ подземного царства, в которых некогда тоже верили? Ибо ложные вымыслы время уничтожает, а суждения природы — подтверждает»18.

Пожалуй, доводы Марка Туллия Цицерона заслуживают внимания. Образ с химерой представляется мне занятным. Он отсылает нас к изложенным выше фактам о проторелигиях и антинаучности именно этих ложных концепций.

Добавим тогда и аргумент нравственный. Его тезис заключается в следующем: «В нашей совести существует безусловное требование нравственного закона. Нравственность — от Бога». Данный аргумент был бы совсем слабым, если бы не одно «но». Существование объективной нравственности и независящего от человека источника морали косвенно доказывается тем, что хорошие люди могут творить злые дела, а люди плохие в силах совершать добрые поступки.

Последние два аргумента легче других подвергаются критике атеистов, поскольку лежат в плоскости не экспериментальной, а философской и доказываются (опровергаются) не путем опыта, но путем ораторских приемов и полемики. По этой причине я не буду на них долго останавливаться. Вместо этого мне хотелось бы сделать небольшой шаг в сторону от основной канвы нашего повествования и порассуждать на тему гипертрофированного религиозного консерватизма, чинящего весьма серьезные препятствия на пути братского диалога науки и веры.

Нам следует быть честными и признать: в том, что ученые подчас не желают даже и думать в религиозных категориях, видя в них «пережитки древности», виноваты в большинстве случаев сами верующие, считающие достижения науки и прогресса антирелигиозными, душевредными, сатанинскими и даже весьма агрессивно реагирующие на любые попытки научного подхода к духовным материям, видя в этом посягательство на сами основы веры. Разумеется, при таком подходе ученые-материалисты видят в этих людях лишь собрание радикально настроенных фанатиков, проецируя сложившийся взгляд на всю Церковь. Признаюсь, это предмет моей личной боли и грусти. Многие годы я без устали повторяю: христианство не противоречит современным достижениям научного знания, а образованный, воспитанный и культурный человек ХХI века благополучно может оставаться верующим.

Посвятить несколько страниц рассуждениям о природе религиозной агрессии я решил потому, что впереди нас ждут еще более сложные умозаключения. Только что мы закончили рассматривать вопрос о существовании персоны Бога перед лицом современной науки и пришли к однозначному выводу о бытии Творца. Далее нам предстоит поговорить о Природе и Сущности Божества, Его творческом акте, об отношениях со Своим Творением и о многом другом. Делать это нам придется, выходя далеко за рамки привычных учебников богословия и теологических рассуждений.

Нет, это совсем не означает, что мы будем здесь подвергать сомнению учение Православной Церкви. Как я уже сказал, она верует правильно. Наша основная задача будет состоять в том же, в чем и состояла ранее — в попытке примирить религию и науку и доказать отсутствие противоречий между этими двумя областями. Увы, но на данный момент рассинхронизация, повторюсь, пугает своими масштабами. Бог даст, мы сможем их уменьшить.

Всякий раз, когда я начинаю курс лекций с новым потоком студентов, читая им догматическое богословие или историю религии, я обращаю их внимание на один очень важный фактор, на котором мне хотелось бы остановиться и здесь. Моя сентенция заключается в следующем: каждый человек, желающий идти по пути образования и саморазвития, должен предварительно обзавестись изрядной долей мужества (да-да, именно мужества), чтобы сделать первый шаг и далее шествовать неуклонно.

Если мне будет позволено так сказать, то коварство образования заключается в том, что погружающийся в него человек «на выходе» уже не будет прежним и станет сильно отличаться от себя самого, но входящего. Систематизированный процесс получения знаний, словно ледокол, идет напролом и не щадит никого. Он ломает привычные и устоявшиеся картины мира, вынуждает принимать очевидное, думать иначе, признавать наши собственные ошибки и заблуждения. Проще говоря, ломает человека. Но ломает в хорошем и благородном смысле этого слова.

В особенной (и в наибольшей) степени это касается образования религиозного. Неудивительно, что многие верующие так рьяно сопротивляются любому, даже мельчайшему изменению в своей религиозной картине мира. Вера есть наиболее интимная и весьма уязвимая часть человеческой личности, формирующая таковую гораздо больше национальной самоидентичности, родного языка и чувства домашнего очага. Входя в самые глубины сердца, религия превращается в онтологический статус человека, навсегда запечатывая его самоопределение. От нее зависит буквально все: взгляд на самого себя и на окружающий мир, чувство морали, отношения с близкими людьми, восприятие успехов и неудач и многое другое.

Совершенно очевидно, что изменения в религиозной картине подобны тектоническим сдвигам, сотрясающим все на своем пути. Болезненность этих сдвигов безусловна, а войны, происходившие на религиозной почве, были одними из самых страшных и кровопролитных. Как историк религии замечу и другой немаловажный факт. Возможно, читатели удивятся, но все в этом мире — религия. С самых ранних времен она была двигателем прогресса, помогала освоить охоту и земледелие, воздвигала потрясающие архитектурные памятники и создавала шедевры музыки, живописи и поэзии. Если бы мы враз могли удалить с лица Земли все, что хоть немного имеет отношение к религии, на ней не осталось бы практически ничего.

Я предлагаю вам все эти рассуждения не просто так. Необходимо понять одну очень важную вещь: столь фундаментальная и всеобъемлющая составляющая человеческой личности, как религиозность, будучи частью естества19, легко может проявиться в разных степенях сложного психического заболевания, известного как религиозный невроз, или деструктивная религиозность. Мы рассуждаем на страницах этой книги о духовности перед лицом научного знания. Полагаю, будет не лишним уделить некоторое время и психологии, а возможно, даже психиатрии. Во всяком случае, в ходе своих лекций или воскресных бесед с прихожанами я неизменно выделяю несколько часов на проработку данного вопроса.

Заболевание, о котором мы поведем речь далее, помимо приведенных выше терминов, принято обозначать и еще одним. Определение экклезиогенный невроз ввел в середине ХХ века берлинский специалист доктор Альберт Э. Шетцинг. Оно раскрывает неочевидную связь между религией и развитием неврозов. Действительно, каким образом то, что должно быть источником радости и вдохновения, превращается в причину беспокойства и стресса?

Ответ на поставленный вопрос не может быть однозначным, а изучение экклезиогенного невроза, как и другого заболевания, требует многоаспектного рассмотрения. Одной из характерных черт данной проблемы является сочетание двух, казалось бы, несочетаемых крайностей, наблюдаемых в поведении человека: комплекса вины, развивающегося от осознания собственной греховности (вероятно, наибольшей), и чувства собственного превосходства, подогреваемого верой в собственную принадлежность к единственно правильной форме религии.

Столь нестандартное сочетание противоположных факторов практически всегда вырождается у человека в непоколебимую убежденность в истинности своих знаний, что приводит к личностной несвободе и тотальной агрессии. «Праведное благочестие в сочетании с ненавистью ко всем инаковым может быть типичным примером такого рода подмены»20.

Я попробую здесь объяснить наиболее простым языком причину крайней нетерпимости религиозных консерваторов. В первую очередь стоит заметить, что общепринятые термины «консерватизм» и «традиционализм» не совсем точно отражают суть проблемы. Строго говоря, я и самого себя мог бы в некоторой мере отнести к группе традиционных теологов, поскольку нередко прибегаю к наиболее консервативным системам и направлениям, считая их проверенными и доказанными (разумеется, в рамках богословия), в отличие от новомодных веяний. Тем не менее данный подход не мешает мне прилагать многолетние усилия ради примирения веры и науки, а также интеграции христианства в современный мир.