Пиво, эльфы, два стрельца

Ольге Строй за почти полное отсутствие здесь орфографического позора.

Жанне DragonCharlie Фирчук за обложку – я именно так всех и представлял!

Андрею Кабирову и Елене Ловандо за вправленные на место мозги.

Всем, кому довелось видеть черновики еще в далеком 2018.

Пролог

Если вы бывали в тех местах, где открывается вид на город, особенно если город в меру большой, чтобы у хранителей правопорядка не было времени на перекур, то прекрасно знаете, что самое точное слово, которым можно описать город – «муравейник». А город во время большого праздника или работы налоговых инспекторов – развороченный «муравейник».

Такое описание подходит к абсолютно любому населенному пункту, кроме деревень, поскольку единственное, что в деревне можно сравнить с муравейником – это, собственно, муравейник. Жизнь в деревнях проходит тихо и мирно, все друг друга знают, всегда друг другу улыбаются. Если, конечно, корова не родит теленка на соседском поле, тут конфликт кончится дракой «стенка на стенку», никак не меньше.

В остальном все просто. Летом – посевная и купальная, зимой – снегоуборочная и каминная. По ночам жители деревни спят. Утро они встречают с первыми петухами, которых заблаговременно поставили на пять сорок пять, днем работают в поле и назначают свидание с кроватью сразу после последних лучей закатного солнца.

В деревне можно получить массу удовольствия не только от лицезрения верескового поля, но и от возможности поваляться в нем, или поплавать, в зависимости от того, насколько плотно оно засеяно. Или же вечером, когда бабушка достанет из кладовки баночку с вересковым медом и будет добавлять его к свежему хлебу, только-только из печи, а на столе уже будет ждать горячий чай. Главное – дождаться чая, потому как велик риск получить от бабушки мухобойкой по рукам.

В деревне радуются мелочам и не слишком-то требуют большего. По крайней мере, большинство не требует большего. Те же, что составляют меньшинство, в основном являются людьми [гномов, орков, даже эльфов и других рас это тоже касается, просто так вышло, что люди размножаются, как кролики, и составляют примерно семьдесят процентов населения], которых большинство не понимает. Оттого они склонны к разного рода рассуждениям, вроде «Почему меня никто не понимает?», «За что мне все это?» и «Мне не хватает цифр, букв и других закорючек, чтобы составить уравнение, описывающее движение кометы по гиперболической траектории».

Такие натуры и являются двигателем прогресса, хотя основной их талант – это усложнять то, что нормально работало ДО непосредственного вмешательства тех самых натур.

К примеру: крестьянин запрягал осла в плуг и пахал землю целый день, а вечером баловал себя тремя кружечками пива. Однажды кто-то посоветовал поставить два плуга, чтобы работа шла в два раза быстрее. Крестьянин попробовал. Вскоре оказалось, что работа вообще остановилась, поскольку советчик не сказал ни слова о том, что нужно было предварительно спросить разрешения у осла. Осел же такого издевательства не выдержал и потребовал оплачиваемый выходной – упал после двух рядов и как будто по-человечески проблеял что-то вроде «изверг поганый». Так осел был заменен на лошадь, которая к двум плугам отнеслась сносно, но и овса потребовала не в пример больше.

Потом крестьянин поставил еще одну лошадь и еще один плуг. Потом как-то внезапно стало три лошади и пять плугов, и появилось время на лишнюю кружечку пива, но только после того, как лошади будут отмыты, а стойла – вычищены. А когда в конце сезона крестьянин занялся своей бухгалтерией, у него не сошлись дебет и кредит. К тому же, согласно долгим вычислениям, выходило, что время работы почти не сократилось, еды на лошадей тратится больше, чем вырастает на вспаханном ими поле, а откуда берутся деньги на лишнюю кружечку пива – он так и не разобрался. О том, чтобы бросить пить, крестьянин думал, но отбрасывал эту мысль после легкого нервного смешка.

Большинство на его месте вернулось бы к одному ослу и одному плугу и жило бы себе спокойно дальше. Но этот крестьянин, после некоторых раздумий, решил, что технология требует доработки, и продолжил свои изыскания.

Это, конечно, дела давно минувших дней, но непонятное и не всегда уместное желание все усложнять никуда не делось из характера отдельных представителей разных рас, населяющих этот мир. Не приведи Алирана, эти любители усложнять вдруг задумаются, какой формы на самом деле мир, есть ли жизнь вон на той красной точке на ночном небе и почему бы не запустить в ту красную точку железный сундук с собакой, потому что, ну, вдруг там нет собак?

Именно такие, склонные к усложнению, люди, гномы, орки, вампиры и, как бы не хотелось это признавать, даже эльфы, впоследствии придумали институт благородных девиц, теорию суперструн лютни, целебное снадобье со вкусом жареной селедки и танцы полураздетых барышень в трактирах.

И, что хуже всего, – они построили города, ставшие большими кипящими муравейниками, на которые любуются с обзорных площадок, причем непременно с таким возвышенным видом, будто получают от лицезрения ни с чем не сравнимое удовольствие.

В одном таком городе, становящемся развороченным муравейником без, казалось бы, особого повода, регулярно происходят события, требующие внимания. И, зачастую, парочки бочек сердечных лекарств и успокоительного отвара.

К городу вели почти все торговые пути окрестных земель, раскинувшихся на полтысячи верст, а значит в местном банке всегда можно было обменять деньги, на местном рынке найдется покупатель на ваш товар, а в увеселительных заведениях в достатке и развлечения и, в определенных случаях, порции адреналина.

Этот большой город лежал у самого подножия Северных гор, радуя жителей сказочными видами. Совсем рядом, в двадцати минутах езды на карете от центра, на берегу Аметистовой реки, что впадет в Черное-как-черти море, расположился городской порт. Поговаривали, что если, находясь на территории порта, закрыть глаза и вдохнуть воздух носом шесть раз – можно потерять связь с реальностью примерно на двенадцать часов.

Построен город был очень давно, поэтому самым последним сбором, уплатить который обязали всех граждан, был взнос за капитальный ремонт. Конечно, из этих денег выделили небольшую сумму на ремонт таблички «Добро пожаловать в Несеренити». Надзор за ее сохранностью Ее Светлость принцесса Диана зачем-то поручила гвардии. Вероятно, она решила, что несколько свободных минуток в день у них обязательно найдется.

Этот мир еще молод, и, в основном благодаря двигающим прогресс [вечно все усложняющим] натурам, он регулярно оказывается по уши в чем-то непознанном. Если вам когда-то говорили что-то вроде «не наступай на мои грабли», вы вероятно [я очень надеюсь] знаете, что лучше бы не повторять чужих ошибок. Этому миру такого никто не говорил.

Это странный мир. Пусть таким и остается.

Глава 1

С обзорной площадки, расположенной на «Первой ступеньке» Северных гор – где-то в сорока метрах над уровнем Черного-как-черти моря – открывался чудесный вид на Несеренити и гавань. Обычно здесь не протолкнуться от желающих вдохнуть свежий горный воздух [особенно среди тех, кто прибыл на корабле и, соответственно, вынужденно посетил порт], но сейчас было на удивление тихо и немноголюдно. Конечно же, никто из присутствующих не решился сделать замечание эльфу, который распивал вино. В основном потому, что никто не любил эльфов и не имел ни малейшего желания лишний раз разжигать конфликт. Но на самом деле была и более веская причина. Пьяные эльфы не контролировали себя и завсегда норовили влезть в драку. А если влезать [по объективным причинам] было не во что – это что-то создавалось минимумом усилий. Поэтому посетители, заметив остроухого, старались спешно покинуть площадку.

Однако этот эльф вел себя тихо и не проявлял никакой агрессии. Он сидел на скамейке и небольшими порциями поглощал алкоголь. Его можно было легко принять за того, кто переживает некую личную драму. По озвученным ранее причинам, вылившимся в огромный список разного рода предубеждений, которые большинство испытывало перед остроухими, никому даже не пришло в голову поинтересоваться, нужна ли эльфу какая-нибудь помощь.

Эльф же не переживал никакой драмы. Он думал.

***

Гном с пышной рыжей бородой и в заляпанных чернилами нарукавниках постучал в дверь кабинета командира гвардии.

– Разрешите, господин капитан? – он приоткрыл дверь и просунул голову.

– Заходи, Безликинс, заходи, – кивнул капитан Игон Эрн. Он как раз закончил все неотложные дела и уделил немного времени, чтобы полюбоваться тем, как солнышко медленно ползет по небосводу, стремясь скрыться за припорошенными мягким снегом пиками Северных гор. Во-первых, это было отличное упражнение для разминки уставших от бесконечного чтения бумаг глаз. Во-вторых, капитан ужасно хотел сбежать из своего кабинета.

– Документы на подпись, – штаб-сержант Яр Безликинс, исполняющий обязанности главного в гвардии специалиста по работе с бумагами, просеменил к столу капитана и водрузил на него внушительную кипу. – Двенадцать рассмотренных жалоб, пять анкет впервые прибывших в город мигрантов, три прошения об отпуске, два отчета о поставке хозяйственно-материальных ценностей на нужды гвардии и письмо от главы эльфийской общины. На Ваше имя, господин капитан.

Эрн тихо застонал. День был не слишком-то радостный, но уже клонился к закату, а это означало, что капитан покинет штаб и совершит наконец свой личный обход города, о котором мечтал буквально… с самого утра. Последнее, чем Игон Эрн хотел заниматься в жизни – так это перекладывать бумаги, будто обезьянка, но выслуга и положение требовали иногда отвлекаться и на такую деятельность. Кто и зачем это придумал – ему было слабо понятно, однако все вокруг говорили о какой-то там политике. Все, мол, господин капитан, дослужился до высоких, не по статусу и не по званию теперь топтать землю, вот тебе уютный кабинет, вот личный безупречный секретарь. Да вот только стойкости и усидчивости для бумажной работы Эрну хватало ненадолго. Он всегда считал и усиленно доносил до каждого гвардейца, что настоящая работа гвардии явно не в бумагах. Она там, на улицах Несеренити. Так говорил его наставник и предшественник Гер Ладан. Кто, в конце концов, такой, и что, в конце концов, это за командир гвардии, если он не работает на передовой, плечом к плечу со своими подчиненными? Поэтому Эрн старался если не свести на нет, то хотя бы минимизировать всю бумажную работу в гвардии. Или отдать ее тому, кому хватает духу с ней совладать. А штаб-сержант Яр Безликинс, казалось, был просто создан для документоведения.

– Ты жалобы читал? – спросил Безликинса капитан. – Там все в порядке?

– В основном – ничего примечательного, – ответил гном. – Так, например, госпожа Лекма, жалоба под входящим номером тридцать один, требует привлечь к ответственности младшего офицера Кота, который произвел арест ее сына за кражу породистой коровы с городской фермы, последующее убийство животного и дальнейшую перепродажу в виде мяса. Ссылается на то, что, на момент производимых Котом действий у ее сына, цитирую, «не было ни мяса, ни вырученных за него денег».

Эрн нахмурился, а Безликинс продолжил:

– Однако младший офицер Кот действовал грамотно и быстро установил, что мясо коровы забрала сама госпожа Лекма, а деньги сыну не заплатила, потому как, цитирую, «целее будут». Оба под стражей в камере номер девять.

– Отлично, – на лице капитана заиграла легкая улыбка. – Хорошо идет младший офицер Кот! Так, Яр, подготовь к концу недели необходимые бумаги, ну, чтобы потом только цифры вписать. Повысим парня по результатам месяца.

«Дожил, – подумал про себя Эрн, замерев на секунду. – Уже говорю как какой-то… Политик?!» Его передернуло.

– Будет сделано, господин капитан, – Безликинс внес запись в свой блокнот. – А вот с последней жалобой я бы на Вашем месте ознакомился со всей внимательностью.

– Только не говори, что это опять…

– Коллективное заявление от жителей Пограничной улицы. Просят привлечь к ответственности Ее Светлость за, цитирую, «поразительную в своей наглости ложь», а в противном случае – грозятся голодовку устроить.

«Да чтоб их, Алирана…» – капитан Эрн закрыл лицо руками и пробормотал что-то не слишком приличное и членораздельное. Жители Пограничной улицы в последнее время словно с цепи сорвались и не упускают возможности припомнить городской ратуше обещанный, но, в силу непреодолимых обстоятельств, так и не начавшийся ремонт дороги.

– Все никак не уймутся… – устало промолвил Эрн, вытаскивая нужный документ из-под других.

– Именно так, – согласился гном.

– Хорошо, прямо сейчас и ознакомлюсь. Остальное, прошу тебя, – капитан умоляюще посмотрел на Безликинса и махнул рукой на документы, – забери и распишись за меня. Сил моих нет.

– Как скажете, господин капитан. О, и не забудьте, – гном перевернул назад страницу блокнота, – господин Жезла ждет Вас у себя, в четырнадцатой камере.

– Помню-помню, – кивнул капитан. – А…

– Ваша тетушка не приходила за Вашим братом, – сообщил Безликинс.

Эрн немного расслабился и в очередной раз поблагодарил штаб-сержанта за его учтивость и внимание к больным темам. Пан, старший брат Эрна, регулярно напивался до беспамятства, после чего его, чуть живого, находил или ночной патруль в канаве, или конюхи в куче лошадиного дерьма, или первый утренний прохожий посреди дороги, или его приносила Буня, медведица капитана. Эрн уже перестал записывать, где его находили. Он ненавидел пьяниц всех сортов и расцветок. Долг и разум говорили ему, что их всех надо изолировать от общества как социально-опасный элемент [говоря нечто подобное, Игон Эрн задумывался, не слишком ли он много общается с Иколой Жезла, гвардейским ученым], ум учтиво напоминал, что это невозможно, а сердце разрывалось на части. Каждый раз, когда он бросал Пана в камеру, тетушка смотрела на него, Эрна, как на врага народа. «Как ты мог?! Брата!» – стоял в ее заплаканных глазах немой вопрос.

Удивительно любовь туманит разум – человек не в состоянии перестать валять дурака и решить проблему «многолетний бесполезный идиот, живущий за родительский счет». Игона Эрна воспитывали иначе. Он видел, что все это неправильно, и не понимал, почему «три-четыре дня без алкоголя» стоят поощрительного праздника, в результате которого виновник «торжества» сбрасывал счетчик. И вот опять.

– Это радует. Он по крайней мере все еще в камере, – сказал капитан.

Безликинс пролистал блокнот:

– Без происшествий, господин капитан.

– Радует…

Однако радость была не столь большая, сколь хотелось бы. Капитану предстоял очередной разговор с братом, но он быстро отодвинул эту мысль в сторону и углубился в чтение коллективной жалобы.

***

Ближе к закату обзорная площадка совсем опустела, и эльф остался в гордом одиночестве. Ну, если быть точным, не совсем в одиночестве – компанию ему все еще составляла бутылка. На вид эльфу было лет сорок, и это была бы точная оценка, если бы он был человеком. На самом деле ему было крепко за двести семьдесят. Все прекрасно знали, что остроухие считают годы жизни как-то иначе, но формулу никто толком запомнить не мог, кроме небольшого количества ученых. Одежда эльфа знавала лучшие времена, но не было похоже, чтобы его этот факт хоть как-то волновал.

Он ДУМАЛ. Глядел на город и думал. Рассуждал, прикидывал варианты. И не забывал пить.

Вскоре к эльфу медленно подошел некто в черных одеяниях. Мантия была явно великоватой владельцу, потому висела на нем мешком и в некотором роде затрудняла движения. Лицо визитера скрывал капюшон.

– Ну, – спросил эльф и сделал еще глоток вина, – и к чему этот спектакль?

– Меня не должны здесь видеть, – резко ответил глухой голос из-под капюшона.

– Зрители разошлись, – остроухий обвел взглядом обзорную площадку. – А Вы, похоже, сильно вспотели, пока поднимались сюда.

Фигура молчала. Эльф снова хлебнул вина.

– Если ты такой умный, Антро, – вновь раздался голос, – то почему такой бедный?

– Потому что здесь на этом не заработать, – Антро отвел глаза в сторону. – Никто здесь не возьмет меня в советники или решалы. А стройкой и продажей овощей на серебряную карету не заработаешь. Вшивый городишко, этот ваш Несеренити.

Из-под складок черного балахона донеслась усмешка.

– Что же, отрадно, что ты это понимаешь. А раз есть желание изменить ситуацию… Заканчивай пить, ты нанят. Будешь решать мои проблемы. Платить буду достаточно, но работа, как ты понял, не слишком законна. Попадешься гвардии – сам виноват. Получится тебя вытащить – значит повезло. В противном случае закончишь дни очень быстро, особенно если будешь трепать языком.

Эльф залпом допил остатки вина и аккуратно поставил бутылку на скамейку, рядом с собой, а потом кивнул собеседнику:

– Идет.

Солнце коснулось горных вершин. На «вшивый городишко» Несеренити опускался теплый летний вечер.

***

– Я сыт по горло твоими выходками, Пан, – Эрн смотрел на старшего брата через решетку камеры предварительного заключения и старался не сорваться, как это обычно происходило.

– Мне все равно-о, – отвечал тот, не глядя в сторону клетки, за которой, на свободе, стоял Игон.

Разговор не задался с самого начала: Пан не слушал Эрна или не хотел слышать. Вот что бывает, когда пытаешься сдвинуть с места очень тяжелый предмет. В случае с Паном – предмет был еще и тупой.

– Ты отброс общества, понимаешь ты это или нет? Твоя мать едва концы с концами сводит, а ты пропиваешь все свободные деньги! У тебя никакой совести! – закипал капитан.

– Ой да заткнись ты, я не могу тебя слушать уже! Отброс, пропиваю, ни стыда, ни совести, да-да-да, новенькое что-нибудь расскажи! – отмахнулся заключенный. А немного погодя повелительно добавил: – Нет? Нечего сказать? Тогда принеси мне пива!

– Еще двое суток.

– Ну пожалуйста, Игон, братик! – взмолился Пан, в одно мгновение подскочив к решетке. – Выпусти меня отсюда! Тут темно, страшно и нечего пить!

Капитан схватил брата за ворот рубахи и резко дернул на себя. Пан впечатался лицом в решетку и заскулил от боли.

– Я – капитан гвардии, а ты – пустое место, – взревел Эрн. – Еще раз, ты, погань, заговоришь со мной в таком тоне – отправишься за решетку на веки вечные, я тебе это устрою. Ты меня понял?

Пан проныл что-то невнятное. Игон Эрн разжал кулак и дал алкашу рухнуть на пол.

– И никто меня не осудит, ясно?

Старший брат, казалось, вот-вот расплачется.

– Вообще-то давно надо было так поступить, – рявкнул капитан. – Я всегда думал, что старший брат должен быть примером и ориентиром в жизни, но тебя, пьянь мразотная, назвать такими словами нельзя в принципе. Мне даром не нужны такие родственники.

Каждое слово резало ножом, каждый звук причинял боль, будто в рану щедро сыпали соль. Пан не сдержался, из глаз хлынули слезы. Эрн смотрел на него с презрением и отвращением. Здоровенный мужик, безвольный и слабый настолько, что не может взять себя в руки. Капитан давно перестал задаваться вопросом, как так вышло. Какой был в этом смысл? Уже поздно, и теперь он имеет то, что имеет, – проблему. На то, что она решится сама собой или волевым решением тетушки, надежды давно уже нет. Она, эта самая надежда, умерла и никто не додумался похоронить ее с почестями. Поэтому она источает запахи на все камеры предварительного заключения.

– Я тебя прошу, – сбавил напор капитан, – подумай о матери. И прошу в последний раз. Перестань пить, найди работу и начни заботиться о ком-то кроме себя. Хоть раз в жизни сделай что-то по-людски.

– Я не все пропил! – всхлипнул Пан. – Я купил домой кресла! Эльфийской работы, между прочим! Их… Сегодня что?

– Среда, – сухо ответил Эрн. – Восьмое число месяца жары, если тебе вдруг интересно.

– Кресла же должны доставить уже послезавтра! Мне надо выйти отсюда!

– Выйдешь, не беспокойся. Когда я решу, – Эрн отошел от камеры. – Мне очень стыдно, что ты мой брат.

Капитан вздохнул. Это было жестко, но… он не припоминал, чтобы Пан когда-то понимал другие слова.

«Стыдно».

Об одном поросеночке Эрн позаботился, теперь самое время вернуться к делам насущным. Следующим пунктом в списке был господин Жезла, а за уходящий день по его вине капитан, казалось, обзавелся еще парой-тройкой седых волос.

Икола Жезла был одной из тех натур, что склонны усложнять все, до чего могут дотянуться. Он безоговорочно прописался на почетном втором месте в списке таких натур, проживающих в Несеренити. Поэтому самым верным решением было держать его [и не только его] под замком. К тому же, рассуждал Эрн, это было в принципе полезно для гвардии.

Ученого поселили в одной из камер предварительного заключения, где держали подозреваемых до установления всех обстоятельств совершенных ими, подозреваемыми, неправомерных действий. Расчет капитана был такой: если Жезла сможет сбежать, то он покажет, как это сделал, и сделает так, чтобы точно так же не смогли сбежать другие. Буквально за пару месяцев его присутствия в штабе гвардии количество побегов сократилось до нуля. Иногда талант просто необходимо направить в нужное русло, говорил капитан Эрн. Как минимум для того, чтобы пострадало меньше людей.

За время своей службы в гвардии Жезла усложнил несколько попавших в его пытливый взор вещей, чем резко продвинул гвардию на пару десятилетий в будущее. Сам он не знал, как кратко назвать свою работу так, чтобы это название отражало суть вещей, а еще звучало красиво. Однако барышня, занимающая первое место в списке ученых Несеренити, охарактеризовала это не иначе как «научно-технический прогресс», чем прельстила ум и похитила сердце ученого.

В остальное время Жезла был человеком тихим, скромным, непривередливым и испытывающим определенные сложности в общении с другими людьми. Поэтому работа на гвардию его вполне устраивала. Он мог заниматься любимым делом сколько угодно без чужих косых взглядов [в силу ряда удачных архитектурных решений косые взгляды соседей из других камер он просто не видел], упреков, давления общества и имея стабильное жалование. Еда, которой кормили задержанных, была, на его вкус, сносной, ночлег – сухим и уютным. А еще у Жезла был личный ключ от камеры. Чаще всего, когда ключ пропадал или оказывался в руках капитана, Жезла заводился по-настоящему и был готов свернуть горы, ну, или как минимум собственную шею – так активно озирался по сторонам в поисках решения.

Сегодня, и Эрн это точно знал, ключ никто не забирал. Однако утром, едва капитан перешагнул порог штаба, дежурный – младший офицер Бравс – сообщил, что господин Жезла ведет себя возбужденно: гоняет по камере пчелу и размахивает бутылкой горячительного от братьев Каберн.

А во время обеденного перерыва он носился по зданию и орал что-то непонятное. Потом несколько раз бегал в лес за пчелами и вот, наконец, напугал дежурного офицера до полусмерти. Собственно, дежурный доложил об этом всём, находясь в шкафу в кабинете капитана, куда спрятался в надежде скрыться от Жезла. Ожидания оправдались – Безликинса Жезла пройти не смог, но оставил записку, в которой просил о встрече. Немного погодя гном сообщил капитану, что ученый, в доску пьяный, завалился спать.

Эрн приложил немалые усилия, чтобы спустить на тормозах эту выходку высоколобого сотрудника гвардии. Но младшего офицера это никоим образом не касалось. Капитан выдержал некоторую паузу, встал из-за стола, подошел к шкафу и постучал в дверь.

– Как это понимать, господин младший офицер? – спросил он дежурного.

– Не могу знать, господин капитан! – протараторил Бравс с плохо скрываемой дрожью в голосе. – Что-то опять выдумал! Или, чего хуже, усложнил!

– Речь не про Жезла, а про тебя, господин младший офицер. Испугался безобидного ученого?

Бравс высунул голову из шкафа.

– Я не… – виновато начал он, но капитан резко поднял руку вверх, призывая к молчанию.

– Что это за гвардеец, который теряет самообладание при виде лица в состоянии алкогольного опьянения?

Дежурный опустил глаза в пол.

– Тест на стрессоустойчивость завален, – капитан указал молодому человеку на дверь. – Потом решим, что с тобой делать. Свободен.

С того момента, как дежурный закрыл за собой дверь, прошло несколько часов, три встречи и полдюжины неотложных дел, а Эрн так и не понял, надо ли ему бояться похода в камеру Жезла и как пишется «стрессоустойчивость». «Не бояться» было просто, и в основном потому, что господин Жезла – ученый. И, как любой ученый, он вел себя подобным образом исключительно в тех случаях, когда придумал что-то новое или усложнил что-то старое. И это «что-то» вполне может послужить на благо гвардии и общества. «Бояться» было еще проще: миновало всего несколько часов, поэтому вероятнее всего это «что-то» еще не имеет законченный вид, а потому – опасно. Возможно даже взрывоопасно, а у капитана лишь недавно снова отросла борода.