Стоптанные. Обувь, эмоциональная привязанность и аффекты ношения

Начну с того, что попрошу вас посмотреть вниз на свои ноги, осмотреть то, во что они обуты, вашу обувь. Что вы испытываете, рассматривая их? Содрогаетесь от отвращения? Вас распирает от гордости? Они потертые и изношенные? Есть ли на обуви заломы на сгибе пальцев ног, пятна сырости от прогулок под дождем? Или ваши туфли новые и блестящие – воплощенная фантазия о себе, каким вам еще предстоит стать? Говорят, «можно многое узнать о человеке, глядя на его обувь», – и в этом есть доля правды, хотя, возможно, не совсем в том смысле, который имеется в виду. Обувь так часто зависит от конкретной задачи (резиновые сапоги, балетные пуанты, ботинки со стальным носком) и пола владельца (туфли на шпильках, повседневные броги), свидетельствует о богатстве (дизайнерские шпильки за 1000 фунтов стерлингов и обувь по индивидуальной мерке) или бедности (шлепанцы, которые носят рабочие по всему миру), о рабочей деятельности или отдыхе. Тем не менее она также свидетельствует о количестве пройденных вами шагов и дорогах. На них отпечатывается вес вашего тела, форма ваших ног или следы тех, кто носил их до вас. Больше, чем почти любой другой предмет одежды, обувь рассказывает нашу историю: откуда мы пришли, где мы были.

Глядя вниз на собственные ноги, я чувствую прилив стыда за свои потрепанные кожаные кроссовки (думаю, исследователь обуви должен быть обут получше). Эта обувь – обувь на грани; почти – но не полностью – развалившаяся. Я много раз их чинила: покупала новые шнурки, стирала и отбеливала пятна, полировала кожу и тщательно закрашивала потертости, – и все же они явно и заметно изношены. Подошва из вулканизированной резины оторвалась от кожи и со стороны пятки загибается вверх к лодыжке, средняя часть покрыта неразглаживаемыми складками из‐за того, что я постоянно раскачиваю стопу, пока пишу. С левой стороны подошва почти стерлась, открывая беспорядок композитных слоев внутри. «Залюбленные», – кто-то скажет по-доброму, но правда в том, что им пришел конец: они стоптаны, порваны и стары. Эти неприметные и нейтральные кроссовки путешествовали со мной в течение многих лет через материки, ходили на работу и в архивы, на собеседования и экзамены. Кроссовки, которые благодаря ежедневному ношению так точно повторяют форму моих ног, почти истлели.

0.3. Кроссовки автора. 2017

Потрепанный ботинок одновременно означает и обозначает: он наполнен смыслами и значениями. Хотя новая обувь может более непосредственно соотноситься с символическим языком моды (ср. Барт 2011), изношенность делает обувь неоднозначной: изношенная обувь одновременно похожа на объект – неодушевленная и неподвижная отдельно от тела – и телесна. Туфли – неизбежно телесные реликвии, сформированные телом, которое их носило. В этой двусмысленности изношенность – следы, которые мы наносим на нашу одежду, – путает различия между субъектом и объектом, стирает грань между человеком и вещью. В центре внимания этой книги – обсуждение этих переходов, переходов от нового к подержанному, от товара к неотъемлемому владению, от вещи к личности и обратно: переходы, характеризующие наши отношения с вещами, которые мы носим. В ней я исследую, как при постепенном изменении предмета одежды в процессе использования он воплощает как внутренний, так и внешний опыт. При этом возникают вопросы о наших отношениях с несовершенной одеждой: как несовершенная одежда действует на нас и как на зрителей, и как на тех, кто носит одежду.

Ношение и изношенность

Несовершенные предметы одежды находятся на периферии исследований моды, возможно, потому, что подержанные и несовершенные предметы одежды часто находятся на периферии самой моды. Система моды – как цикл торговли и репрезентации – связана с новизной, с переосмыслением и преобразованием посредством приобретения товаров. Мода существует для аудитории, это процесс создания образа, выполняемый на теле и через его репрезентации: фильмы, фотографии, иллюстрации и выставки. Мода и создание одежды – это визуальные и перформативные акты: индивидуальности и наряды, созданные и составленные через практику и вещи. В то время как одежда может быть превращена в моду, часто повседневную одежду просто носят; ношение одежды – это обыденная практика. Предметы одежды – это активные объекты, востребованные агенты в наших системах вещей: большая их часть не лежит статично в магазинах и шоурумах и не хранится в архивах и музеях. Одежду носят, используют, стирают, чинят, выбрасывают и обменивают вне формальных циклов системы моды. Хотя решения и дискурсы, структурирующие покупку и утилизацию нашей одежды, важны, гораздо большая часть отношений с нашей собственной одеждой связана с ношением (и не ношением); с телесным опытом одевания и ношения одежды. Одевание и ношение одежды являются как перформативными актами – «придания формы» одежде и самому себе – так и обычной повседневной практикой.

0.4. Телесные с медью сандалии – износ 1. Поляроидный фотоснимок 1. 2015

За последние два десятилетия возрос интерес к телесному опыту ношения; к тому, как одежда «ощущается», в противовес тому, как она «выглядит». Основополагающая книга Джоан Энтуисл «Модное тело» (Энтуисл 2019) привела к широкомасштабному движению более глубокого понимания ношения одежды. В более поздних исследованиях Софи Вудворд (Woodward 2007; Woodward 2015) подчеркивается материальная агентность одежды: ее способность через форму – а не значение – влиять на телесный и воплощенный опыт. Работа Вудворд отходит от структуралистской и лингвистической модели моды, характеризующейся утверждением Барта о том, что «тенденция для любого телесного покрова [состоит в том], чтобы встроиться в организованную, формальную и нормативную систему, признаваемую обществом» (Barthes 2006: 7). Именно к этому утверждению обращается с критикой Картер, описывая спорность структуралистского прочтения моды. Он подчеркивает, что «одна из проблем, связанных с размещением одежды в аккуратных понятийных «коробках» с такими, например, ярлыками, как «защита», «скромность» или «общение», заключается в том, что ни ярлык, ни одежда, похоже, не сочетаются друг с другом. Лишь в очень редких случаях одежда принимает форму, соответствующую ее назначению» (Carter 2012: 347). То есть, хотя мы можем попытаться систематизировать одежду, пользователи не соблюдают эти таксономии; они присваивают, переиначивают и видоизменяют одежду, чтобы встроить ее в свой образ жизни. Ношение – это активный процесс присвоения, изменения и компромисса.

Если большая часть наших отношений с одеждой состоит в ее ношении, то большая часть одежды, с которой мы взаимодействуем, находится в состоянии «ношенности». Иными словами, большая часть одежды, которой мы владеем, не является ни нетронутой и новой, ни полностью ветхой, она не консервируется и не архивируется. Ношенность – это состояние непостоянства; ношеная одежда всегда находится в движении. Если мы хотим понимать ношенность как промежуточное состояние – пространство между новым и старым, – то мы также должны понимать ее как состояние преходящее, непостоянное и нестабильное; ношеная одежда редко остается в одном и том же состоянии надолго, если ее не хранят в специальных условиях: разрушение и использование неразрывно связаны. Благодаря использованию ускоряется процесс постепенного неизбежного разрушения артефакта (его энтропия). Так, изношенность является результатом носки; это результат чувственного и воплощенного опыта ношения. Преходящий телесный опыт проявляется и материализуется в вещах, которые мы носим1. Когда мы пользуемся одеждой, она становится записью нашего опыта, архивом опыта ношения. Изношенные вещи – результат нашего «бытия в мире»; они представляют собой промежуточный слой на стыке окружающей среды и телесного «я». Таким образом, подержанная одежда занимает особое место в нашей системе вещей, она одновременно интимна (пропитана потом, растянута по ширине бедер) и общедоступна, видима и выставлена на всеобщее обозрение.

В этой книге я предлагаю, чтобы, исследуя культуру одежды и практики одевания, мы обратили внимание на ношенность, на то, как наше тело влияет на нашу одежду. Ношенность, промежуточное состояние между новым и ветхим, на самом деле является состоянием, в котором пребывает подавляющее большинство предметов нашего гардероба; большая часть одежды находится в диапазоне между нетронутым и ветхим. Таким образом, ношеная и подержанная одежда является достойной темой для изучения; помимо этических, философских или психоаналитических проблем, связанных с ношенностью, ношеные вещи имеют значение уже благодаря одному только своему объему. В теории моды – как и во многих других областях искусства и социальных наук – наметился поворот к более материально ориентированным исследованиям. Этот «поворот к материальному» напрямую связан с материальностью артефактов и средств их производства. Возможно, наиболее известным является влиятельное эссе историка материальной культуры Питера Сталлибрасса «Изношенные миры» (1993), в котором он исследует личную и историческую материальность траура. В книге исследовательниц Эми де ла Хэй, Лу Тейлор и Элеанор Томпсон «Семейное дело: коллекция платьев Месселей» (A Family of Fashion: The Messel Dress Collection, 2005) и прекрасном эссе Кэролайн Эванс о пятнах и повреждениях в архиве одежды Изабеллы Блоу «Материальность, память и история: приключения в архиве» (Materiality, Memory and History: Adventures in the Archive, 2014) случайные повреждения рассматриваются как свидетельства славно прожитой жизни. Аналогичным образом Хилари Дэвидсон (Дэвидсон 2013; Дэвидсон 2019) и Элизабет Крук (Crooke 2012) исследовали поврежденную и разлагающуюся одежду как источники аффекта, как убедительные свидетельства насилия, утраты и скорби. Чуть позже Бетан Байд (Байд 2018) и Ингрид Мида (Mida 2016) рассматривали в своих статьях следы износа в связи с социальной историей и ролью исследователя в архиве. В этих исследованиях разбираются наши сложные и запутанные отношения с материалами предметов одежды, которые мы носим, в результате чего материальность одежды ставится в центр внимания. Несмотря на растущий интерес к несовершенству, материальности одежды и материальной культуре повседневной жизни, наши отношения с подержанной одеждой заслуживают дальнейшего изучения.

0.5. Телесные с медью сандалии – неношеные. Поляроидный фотоснимок 21. 2015

0.6. Телесные с медью сандалии – неношеные. Поляроидный фотоснимок 3. 2015

Исследуя нашу привязанность к собственной одежде и реакции на ношеную одежду других людей, в этой книге я предпринимаю попытку обнаружить то, как в результате использования одежда и ее владельцы становятся одним целым. Сосредоточив внимание на одном предмете одежды – обуви, я стремлюсь ответить на более широкие вопросы о воплощенном опыте ношения и аффекте ношеной и использованной одежды. Объединяя антропологические и психоаналитические теории привязанности, ценности и обмена, я исследую ношение как взаимные отношения между двумя агентами: владельцем и тем, что он носит. При этом я рассматриваю то, как через тактильное взаимодействие они встраиваются в наше физическое и психическое «я». Также я исследую, как через индивидуальный опыт использования предметы массового производства становятся уникальными и весомыми; приобретают особый аффект, вызываемый следами использования и ношения. В этом исследовании я стремлюсь поставить в центр внимания использование и пользователя, рассматривая обувь не только как объект желания или потребительский товар, но и как объект ношения2. Так акцент смещается с момента приобретения на материальное, тактильное, привычное и телесное. В процессе использования товар переиначивается, персонализируется и становится активным. Это больше не объект обмена, а нечто «неотъемлемое», «вовлеченное»3 в «я». Это слияние, «запутанность», переход опыта от материального к нематериальному и обратно, находится в центре моей книги; способы, которыми люди и продукты материальной культуры могут переплетаться с течением времени.

Эта книга посвящена объектным отношениям как в буквальном, так и в психоаналитическом смысле. Рассматривая наши отношения с одеждой как форму объектных отношений, я опираюсь как на психоаналитическую, так и на антропологическую теорию, исследуя места пересечения внутреннего опыта и материальной культуры. В частности, я ссылаюсь на работы психолога Дональда Винникотта (Winnicott 1953) и антрополога Альфреда Джелла (Gell 1998). Винникотт вводит понятие переходного объекта, артефакта, такого как мягкая игрушка или одеяло для младенца, способного опосредовать и поддерживать границы психического (и физического) «я». Эта концепция объекта, одновременно являющегося «мной» и «не-мной», применима к отношениям как между одеждой и ее владельцем, так и между произведением искусства и художником. В равной степени идеями, развиваемыми в этой книге, я обязана работе антрополога Альфреда Джелла. Основополагающим для этого исследования было понятие Джелла «связь искусства»4, отображавшее отношения «агента» и «пациента» (объекта воздействия), воплощенные в произведениях искусства. Я предлагаю применить концепцию «связи искусства» Альфреда Джелла (Ibid.), с помощью которой он описывает множество действующих в предмете искусства факторов, к сложным отношениям «агента» и «пациента», воплощенным в одежде, и к особым аффективным свойствам носимого и используемого. Наконец, эта книга глубоко укоренена в работах феноменологов Пола Шилдера (Schilder 1935) и Мориса Мерло-Понти (Мерло-Понти 1999), в частности, в их развитии идей «схемы тела», концептуализации телесного «я», которая включала не только тело или разум, но и привычную материальную культуру «я»: очки, одежду, мебель и инструменты.

Обувь как субъект

Обувь относится к числу наиболее распространенных предметов материальной культуры, а также к числу наиболее символически и культурно нагруженных. Во многих культурах и обществах обувь используется в качестве метафоры поведения, морали и образа жизни, становясь символом социального статуса, обрядов посвящения и различных форм предоставления гражданских прав. Обувь и ее репрезентации распространены повсеместно, от обуви на наших ногах до той, что стоит в магазинах, музеях и мемориалах. Образ обуви имеет множество повторений и форм от сказок до рекламы. Обувь – это, по выражению Фрейда (Фрейд 2007), «сверхдетерминированный» объект, носитель множества значений. Тем не менее, несмотря на свою вездесущность, повседневная и используемая обувь недостаточно представлена в современных публикациях об одежде и теле.

0.7. Телесные с медью сандалии – износ 1. Поляроидный фотоснимок 7. 2015

В этой книге исследуются наши отношения с обувью и привязанность к ней. Сосредоточив внимание на обуви как на повседневном предмете и на воплощенном опыте ношения, я изучаю, как через использование мы вовлекаемся и «срастаемся» с вещами, которые носим. Хотя в этой книге основное внимание уделяется обуви, в ней также ставятся вопросы более широкого характера об одежде, которую мы носим, призывая читателя рассматривать ношение как операционные отношения и пересмотреть ценность вещей, отмеченных износом. В ней я спрашиваю: каково значение поношенной и бывшей в употреблении одежды в культуре, озабоченной новизной, и в системе моды, основанной на новизне? Какова природа нашей привязанности к одежде, которая несет на себе следы ношения, и почему она способна так глубоко воздействовать на наши чувства? Как создаются и поддерживаются наши отношения с одеждой посредством воплощенных и телесных практик ношения, чистки и починки? В связи с преобладанием быстрой моды и одежды почти одноразового использования в этой книге я задаю своевременные и важные вопросы: почему мы храним поношенный свитер или пару туфель, которые мы больше не носим? Почему выброшенная обувь незнакомого человека может вызывать такой пафос, а детский башмачок заставляет нас предаваться воспоминаниям? Какова эмоциональная сила и ценность ношеного и использованного в культуре массового потребления?

Часто обувь рассматривается одновременно как повседневная (и, следовательно, либо вульгарная, либо обыденная) и как легкомысленная (место ложной женской прихоти или обезумевшего капитализма). Когда речь идет об обуви, она зачастую интерпретируется как символ идентичности или как маркер культурного или социального капитала5. В исследованиях моды обувь часто рассматривается с точки зрения ее символической функции или приписываемых ей нарративов: как то, что она представляет, а не то, чем она является. Хотя ни один артефакт никогда не может быть свободен от своей роли означающего, этот акцент на обуви как метафоре, означающем или символе затмевает ее материальную сущность. Хотя обувь, несомненно, выполняет функцию символа на языке моды, она заслуживает дальнейшего изучения как материальный объект сама по себе. Часто возникает путаница между репрезентациями обуви и обувью как материальным артефактом; литературные или визуальные образы обуви часто обсуждаются как взаимозаменяемые с реальной обувью. Обувь имеет множество репрезентаций в литературе и изобразительном искусстве, от сказок и фольклора до живописи, скульптуры и кино. Однако важно проводить различие между репрезентациями обуви и обувью как материальным артефактом (и, я бы экстраполировала, между репрезентациями одежды и самой одеждой в целом). Обувь, описанная в сказке или изображенная на картине, не имеет материальной формы; это скорее образ вещи, а не сама «вещь». Этот образ может намекать или соотноситься с реальной или материальной обувью, но в равной степени может и не иметь с ней ничего общего. Хотя наше взаимодействие с материальным может быть опосредовано символическим, а символическое может создавать рамки, с помощью которых мы читаем или интерпретируем артефакты, не следует путать материальную обувь и ее репрезентации.