«И слово плоть бысть…» Вопросы православной поэтики

Духовная реальность

За свою историю человечество накопило множество достоверных свидетельств о существовании нематериальной (в обычном понимании этого слова) действительности. Их достаточно для того, чтобы на основании эмпирического обобщения говорить об объективной реальности духовного мира. Однако все дальнейшие попытки осмыслить этот факт научными средствами привели к отрицательному результату: стало ясно, что это совершенно иная реальность, не описываемая известными физическими законами. Она существует одновременно с обычной реальностью, иногда проявляясь в ней как «чудо» или «аномальное явление». Научное сознание ХХ века попыталось объяснить этот феномен концепцией «многомерного» или «параллельного мира», но дальше этого дело не пошло.

Разум не желает мириться с чем-то непонятным и неподконтрольным себе, и история хранит немало попыток человека посредством каких-либо манипуляций проникнуть в духовный мир и подчинить его себе. Прежде это называлось магией, колдовством, сейчас – эзотерикой, экстрасенсорикой и пр. Если отнестись к этому опыту спокойно и непредвзято, не закрывая доступ к нему ярлыками шарлатанства и трюкачества, то можно сделать вывод о том, что невидимый, духовный мир ни в какой мере не подвластен человеку. Более того, именно он управляет и человеком, и физическим миром, а потому всякое самовольное вмешательство в него бессмысленно, а порой и опасно.

Современный человек[4] настолько зависит от внешних (социальных и физических) процессов и собственных слабостей, что не способен адекватно воспринимать духовную реальность. Поэтому даже если он в какой-то момент и встретится с ней, то не сможет выразить полученное знание обычным человеческим языком. Святой апостол Павел говорит об этом: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю – в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12, 2–4). Это объективная причина: человеческий язык не способен передать то, что ощущается и познается только сердцем. Православие называет сердце особым органом познания. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) писал по этому поводу: «…сердце… обладает удивительной, важнейшей способностью получать из мира духовного экзогенные, нисколько не адекватные органам чувств, ощущения самого высшего порядка»[5].

С другой стороны, существуют и субъективные причины, к которым следует отнести, во-первых, нежелание признавать реальность духовного мира, во-вторых, неспособность изучать его и, в-третьих, отсутствие сознательной духовной жизни в самом человеке. Человеческий дух зачастую подчинен телесным и душевным потребностям и даже внешним (физическим, социальным и пр.) необходимостям, и, только освободившись от этого рабства, он делается способным воспринимать духовный мир. А до тех пор, говорит апостол Павел, «мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда позна́ю, подобно как я познан» (1 Кор. 13, 12).

Очевидно, что в силу своей душевно-телесной ограниченности и кратковременности земного бытия человек не способен познать мир (и духовный, и физический) во всей полноте, но он может и должен познавать его в той части, в которой мир открыт ему. Этот императив следует из того факта, что человек – единственное живое существо, наделенное разумом.

Во избежание терминологической невнятицы остановимся на особо значимом для нашей темы понятии «духовный». В современном русском языке оно имеет три значения: а) нематериальный; б) относящийся к внутреннему миру человека, его психике, психологии, эстетической и интеллектуальной деятельности; в) относящийся к религии[6]. Первое значение не столько проясняет, сколько скрывает суть явления: если не материальный, то какой? Представление о духовном как о «психическом» или «психологическом» также не способствует его пониманию, так как объясняет одно непонятное явление другим, столь же непонятным. В третьем значении слово «духовный» указывает на связь человеческого духа с внешним духовным миром и Богом, поскольку религия есть не что иное, как способ соединения человека с Богом[7]. В результате этого соединения у человека формируется религиозное сознание, благодаря которому он воспринимает духовный мир как реальность. Более того, именно эту реальность он считает основной по отношению к реальности внешнего и своего внутреннего мира.

Религия осмысляет бытие Бога с помощью специфического средства познания – веры, о которой христианство говорит, что она «есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. <…> Верою познаём, что веки устроены словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое» (Евр. 11, 1–3). Вера является универсальным средством познания, так как может применяться для исследования объектов и видимого, и невидимого мира, но прежде всего она дает возможность познавать Бога. «Без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает», – говорит апостол Павел (Евр. 11, 6). Благодаря вере человек формирует в своем сознании представление о Боге, но так как у каждого человека этот процесс протекает по-своему, то даже у адептов одной и той же религии образ Бога может различаться в каких-то деталях. Для того чтобы человек в своем религиозном познании не уклонился от истины, религии вырабатывают догматы – фундаментальные вероучительные положения. Они устанавливают основные направления и границы религиозного познания.

Вера и рациональное познание не отменяют и не подменяют, а взаимодополняют друг друга. Единство познания, достигаемое синергийным целесообразным взаимодействием научной и религиозной гносеологии, можно проиллюстрировать известными словами Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно». Если в некоторой мере абстрагироваться от известного иррационализма великого христианского апологета, то можно сказать, что, когда познающий разум останавливается перед чем-то, что считает невероятным («абсурдным») с точки зрения ранее полученного знания, он пропускает вперед веру. Справившись с проблемой, вера уступает путь разуму. Тем самым обеспечивается непрерывность и поступательность познания и достоверность полученного знания.

Мы не станем погружаться в апологетику, при желании читатель легко сможет сделать это сам. Скажем лишь, что человеческой логикой невозможно ни доказать, ни опровергнуть бытие Божие, оно познаётся только верой. Каждый христианин знает, что материальный мир не постоянен и не вечен, что он изменяется в соответствии с духовными законами и волей Бога. Поэтому видимый мир он познаёт с помощью разума, а мир духовный – с помощью веры. В одной из своих лекций профессор Московской духовной академии А. И. Осипов в качестве примера такого познания приводит слова архиерея, жившего в СССР и подвергавшегося жесткому давлению атеистической пропаганды: «Даже если мне докажут, что Бога нет, я всё равно в это не поверю, потому что я Его ощущаю». Видеть в этих словах религиозный фанатизм может только тот, кто не способен размышлять о сложности и многообразии мира, порождающих разнообразие форм и средств его изучения.

Религия не только соединяет человека с Богом, но и, опираясь на Его авторитет, формирует моральное сознание общества. В результате особенности религии конкретного народа становятся специфическими чертами его морали. Ф. М. Достоевский писал по этому поводу: «При начале всякого народа, всякой национальности идея нравственная всегда предшествовала зарождению национальности, ибо она же и создавала ее. Исходила же эта нравственная идея всегда из идей мистических, из убеждений, что человек вечен, что он не простое земное животное, а связан с другими мирами и с вечностью. Эти убеждения формулировались всегда и везде в религию, в исповедание новой идеи, и всегда, как только начиналась новая религия, так тотчас же и создавалась граждански новая национальность»[8].

Несмотря на то что первичность религии по отношению к другим формам общественного сознания[9] является бесспорным фактом, из него делались и делаются неоднозначные выводы. Так, некритично привычным стало априорное утверждение о том, что религия является низшей формой сознания и познания по отношению к науке. Это утверждение основывается на предположении об эволюции человечества – поступательном прогрессивном изменении, обеспечивающем переход от простых форм социальной жизни к сложным. Идея социальной эволюции, в свою очередь, базируется на гипотезе биологической эволюции, выдвинутой в XVIII веке Чарлзом Дарвином. Вероятно, в то время мысль о всеобщем развитии биологических видов представлялась и оригинальной, и перспективной, однако чем дольше наука старалась найти доказательства ее истинности, тем больше убеждалась в том, что эволюции – как единого, универсального для всех живых организмов закона – не существует, а отдельные случаи изменения отдельных свойств отдельных особей внутри отдельного вида так и остаются отдельными случаями и не приводят к появлению новых видов живых существ. К тому же, несмотря на все усилия, науке так и не удалось найти закон, обусловливающий происхождение живой материи из неживой, то есть за всё время своего существования наука так и не смогла ответить на вопрос, как и почему на Земле возникла жизнь.

Если оснований говорить об эволюции биологических видов ничтожно мало, то еще меньше причин говорить о нравственной эволюции человечества. Напротив, его история показывает, что человеческая нравственность не только не изменилась в лучшую сторону, но в некоторых аспектах стала значительно примитивнее, что может свидетельствовать о нравственном регрессе, нравственной деэволюции человечества.

Не менее безосновательным является и утверждение о том, что религиозная форма сознания является низшей, а научная – высшей. Подобное суждение выражает только субъективные пристрастия его сторонников, поскольку вся история европейской цивилизации показывает, что важнейшие познающие и созидающие силы культуры – наука и искусство – создавались людьми с развитым религиозным сознанием. Ярким примером тому служит колоссальная личность М. В. Ломоносова. Великий русский ученый утверждал: «Несказанная премудрость дел Божиих хотя из размышления о всех тварях явствует, к чему предводительствует физическое учение, но величества и могущества Его понятие больше всех подает астрономия, показывая порядок течения светил небесных. Воображаем себе тем явственнее Создателя, чем точнее сходствуют наблюдения с нашими предсказаниями; и чем больше постигаем новых откровений, тем громче Его прославляем. <…>

Правда и вера суть две сестры родные, дщери одного Всевышнего Родителя: никогда между собою в распрю притти не могут, разве кто из некоторого тщеславия и показания своего мудрования на них вражду всклеплет. А благоразумные и добрые люди должны рассматривать, нет ли какого способа к объяснению и отвращению мнимого между ними междоусобия, как учинил вышереченный премудрый учитель нашея православныя церкви[10] которому согласуясь, Дамаскин святый[11], глубокомысленный богослов и высокий священный стихотворец… упомянув разные мнения о строении мира, сказал: <…> …Физические рассуждения о строении мира служат к прославлению Божию и вере не вредны. <…>

Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал Свое величество, в другой – Свою волю. Первая – видимый сей мир, Им созданный, чтобы человек, смотря на огромность, красоту и стройность Его зданий, признал Божественное всемогущество, по мере себе дарованного понятия. Вторая книга – Священное Писание. В ней показано Создателево благоволение к нашему спасению. В сих пророческих и апостольских богодохновенных книгах истолкователи и изъяснители суть великие церковные учители. А в оной книге сложения видимого мира сего суть физики, математики, астрономы и прочие изъяснители Божественных, в натуру влиянных действий суть таковы, каковы в оной книге пророки, апостолы и церковные учители. Нездраворассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулом. Таков же и богословия учитель, если он думает, что по Псалтире научиться можно астрономии или химии.

Толкователи и проповедники Священного Писания показывают путь к добродетели, представляют награждение праведным, наказание законопреступным и благополучие жития, с волею Божиею согласного. Астрономы открывают храм Божеской силы и великолепия, изыскивают способы и ко временному нашему блаженству, соединенному с благоговением и благодарением ко Всевышнему. Обои обще удостоверяют нас не токмо о бытии Божием, но и о несказанных к нам Его благодеяниях. Грех всевать между ими плевелы и раздоры!»[12]

Опыт человечества убедительно свидетельствует, что конфликт между наукой и религией не имеет объективной природы и возникает тогда, когда какой-то конкретный человек, причастный к науке, пытается подменить научное познание и знание собственными представлениями о них. То же самое можно сказать и о религии. Подобное недобросовестное отношение к этим фундаментальным формам познания окружающей действительности порождает обскурантизм (и научный, и религиозный), безусловно и категорично отвергающий все иные точки зрения, кроме собственной. Он искажает и разрушает сам смысл существования науки и религии – получение нового достоверного знания о мире и его Творце – и превращает их в хранилище знаний, у дверей которого стоят педантизм и схоластика.

Проблемы, о которых шла речь, остаются исключительно достоянием секулярного сознания, поскольку православное богословие всегда было готово к взаимодействию с наукой и при необходимости использовало свои гносеологические инструменты для осмысления и оценки явлений нецерковной действительности, в том числе и произведений литературы. Более того, уже в первые века христианства богословие разрабатывало способы получения истинного знания о мире и Боге из нецерковных и даже нехристианских источников[13]. Так, святитель Григорий Богослов пишет: «Полагаю же, что всякий, имеющий ум, признает первым для нас благом ученость, и не только эту благороднейшую и нашу ученость, которая, презирая все украшения и плодовитость речи, емлется за единое спасение и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внешнюю, которой многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как злохудожной, опасной и удаляющей от Бога. <…> Так и в науках мы заимствовали исследования и умозрение, но отринули всё то, что ведет к демонам, к заблуждению и во глубину погибели. Мы извлекали из них полезное даже для самого благочестия, через худшее научившись лучшему и немощь их обратив в твердость нашего учения»[14].

Целью науки является познание видимого, физического мира, который постоянно открыт человеку, хотя и не принадлежит ему, так как сотворен не им. Поэтому человек может бесконечно познавать творение Божие, но не может владеть им. Богом установлено, чтобы человек использовал природу ровно в той мере, в какой это необходимо для его жизни: «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи… <…> И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть…» (Быт. 2, 9. 16). Тогда же был установлен и главный принцип взаимоотношений человека с творением: «И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Быт. 2, 15). Когда человек возделывает и хранит окружающий мир и мир собственной души, он становится соработником Творцу, испытывая при этом величайшее счастье. Господь передал человеку мир в гармоничном состоянии, поэтому любые попытки переделать его приводят только к разрушению. Не менее гибельно и желание властвовать над творением, которое, в отличие от человека, не преступило закон и потому сохраняет связь с Творцом, признавая лишь Его своим господином. Всё это приводит к нарушению отношений человека и мира: вместо того чтобы трудом вернуть себе утраченную гармонию, человек пытается переделывать мир по своему образу и подобию.

Если наука отвечает на вопрос, почему живет человек, то религия – на вопрос, для чего он живет. Эти вопросы взаимосвязаны, и решение одного невозможно без другого. Поэтому отношения науки и религии должны строиться на основе творческого взаимодействия, благодаря которому получаемые ими знания будут дополнять друг друга, делая представление человека о мире и его Творце полным, ясным и непротиворечивым. Необходимость такого сотрудничества объективно проявляется в гносеологических особенностях науки и религии. Так, наука предлагает принять многие фундаментальные положения априорно, без каких-либо доказательств[15], а христианская религия требует от человека разумной, осмысленной веры: «Исследуйте Писания…» (Ин. 5, 39); «Испытывайте самих себя, в вере ли вы; самих себя исследывайте» (2 Кор. 13, 5); «Не всякому духу верьте, но испытывайте духов…» (1 Ин. 4, 1); «…не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим. 12, 2) и т. д. Можно сказать, что знание зиждется на вере, а вера крепнет знанием, причем в познании материального мира приоритет бесспорно принадлежит науке, а в познании мира духовного он столь же бесспорно принадлежит религии.

Научное познание опирается на законы логики, в основе веры лежит способность человека принимать полученное знание как факт, не прибегая к рациональной или эмоциональной оценке. Это необходимо потому, что проверить новое знание о духовном мире эмпирически нельзя, а можно только установить его соответствие ранее полученному знанию.

Очевидно, что человеку невозможно, да и не нужно, знать всё. Всеведение – удел Бога, а человек должен как можно раньше узнать самое главное – смысл своей жизни и найти путь к счастью. В этом отношении христиане имеют огромное и бесспорное преимущество перед другими людьми: это знание уже дано им в Откровении, нужно.

Вера является универсальным средством познания, но может различаться по объекту и степени развития: одни верят так, что могут и горы передвигать (Мф. 17, 20), а другие едва позволяют себе верить, что «есть что-то такое, непознанное». Кто-то верит в Бога, стараясь понять и исполнить Его волю, а кто-то пытается верить в собственные силы, в могущество другого человека, в природу, во «внеземной разум» и пр. Есть и те, кто, видя несовершенство и физическую ограниченность человека, делают объектом своей веры науку. Так, еще в XVIII веке возникла «религия науки» – со своим культом, таинствами и жрецами. Ее адепты обожествляли человеческий разум и, наделяя его всемогуществом и всеведением, слепо отвергали всё, что не соответствовало их представлениям о мире. Известен случай, когда П.-С. Лаплас, представляя свою космогоническую теорию Наполеону, на вопрос императора о месте в ней Бога ответил: «Государь, я не нуждался в этой гипотезе». И по-своему он был прав, так как верил, что Бога нет[16] и что мир возник сам собой, а значит, человек имеет право владеть и управлять им. Вера ученого оказалась сильнее стремления к познанию истины и заставила пренебречь «гипотезой», не укладывающейся в схему, созданную его собственным разумом.