Субстанция

.

Пролог

Космос. Далекие звезды. Неизведанные миры. Сколько для человечества в этом слове! Надежд, стремлений, веры. Муки существования и поиск смысла жизни поселились в примитивном сознании, едва только человек взглянул наверх. Не было еще цивилизаций, государств, городов, сложных социальных структур, философского поиска, даже самосознание было еще в зачаточном состоянии. Но уже возникло беспокойство, вызванное мрачной, неизведанной далью. Появилось томление, которое со временем обретет форму мечты.

Бездна влекла. Пугала, но влекла. Человечество с необычайным упорством пыталось пробиться к звездам, познать тайны бесконечности. Философия, естествознание, даже религия – всё было околдовано этим стремлением.

Конечно, и безудержная человеческая фантазия в виде произведений творчества не стала исключением. Сколько вдохновения дарили далекие звезды, сколько прекрасных (и ужасных) образов порождали!

Впрочем, и люди далекие от экзальтации и начисто лишенные возможности выразить свои внутренние порывы в творчестве, в большинстве своем не были совсем уж равнодушны к неизведанному царству планет, созвездий и галактик.

Однако исключения есть везде.

Одним из них является Алан Шекли.

Во многом это можно объяснить тем, что он был представителем той эпохи, когда человечество смогло, наконец, осуществить одно из самых страстных своих желаний – выйти из земной колыбели и расширить зону своего присутствия. Не на всю галактику, разумеется, но значительно дальше Солнечной системы. Конечно, утратить очарованность бывает тем легче, чем доступнее объект благоговения, но в случае с Аланом это была не единственная причина.

Обстоятельств у Шекли было несколько, и о многих из них мужчина предпочитал никогда не говорить.

Хотя неприязнь к космосу у Алана появилась сравнительно недавно. Когда-то он, как и многие другие, был очарован возможностью изучения других миров и освоения галактики. На первый взгляд профессия его была далека от космоса, но пятнадцать лет назад, в то время, когда Шекли как раз заканчивал университет, присутствие специалиста его профиля на борту корабля, совершающего перелет длительностью больше шести месяцев, стало абсолютно обязательным.

Тогда-то Алан, не раздумывая, заключил контракт с «Альма Пасифик», крупнейшим космическим перевозчиком, занимающимся в основном научными экспедициями. Тут Шекли и научился с неприязнью смотреть на звезды.

Трагический случай, сделал его пленником космоса. За последние семь лет он провел в полетах в общей сложности тысяча восемьсот девяносто восемь дней. Что являлось абсолютным рекордом и одновременно вопиющим нарушением всех регламентов. Но так сложилось…

Семь лет Алан не видел Земли. В перерывах между экспедициями – только космические станции и чужие небеса колонизируемых планет.

Чужие звезды всё больше поселяли в душе неприязнь. Другие планеты и системы Алан неизменно называл «холодными мирами» и всегда до последнего избегал возможности ступить на неизведанную землю, под колпак чужой атмосферы.

Всё для Шекли дышало мёртвой, бесстрастной пустотой, которая бессмысленно таращилась голодным блеском звезд в невообразимую и бесконечно одинокую глубину космоса.

Этот образ был ему особенно неприятен еще потому, что Алан и у себя внутри ощущал что-то подобное…

Шекли хотел одного – вернуться на Землю, под родные небеса. Домой.

Космос. Мертвые звезды. Холодные миры.

– Запас… кис… дост… критическом зн… – пищало в шлеме. – Через… будет… вкл… рез…

Сквозь гул и писк в ушах еле пробивался безэмоциональный женский голос.

Я попытался открыть глаза, далось это ой как нелегко: веки, словно воском слепили.

– Автомат… система поврежд… пожал…

Осторожно переворачиваюсь на спину, тело, как будто грузовиком переехали, но руки-ноги двигаются, уже хорошо, а боль в каждой мышце и суставах спишем на падение и резкую перемену давления.

Перед глазами стояли ядовитые желто-коричневые пятна. Так, нет, это… Я с трудом поднял руку и провел по смотровому стеклу, оттирая его от налипшего песка.

Надо мной металось низкое темно-желтое небо. Буря уже утихла, но ветер еще носил тяжелую пыль, бросая её из стороны в сторону, создавая причудливые очертания и образы. В воздухе помимо песка и пыли метались какие-то еле заметные мушки, напоминающие легкую рябь от радиопомех. Существовали они на самом деле или это последствия моей травмы, сказать было сложно.

– Внимание, – нудил голос внутри шлема. – Запас кислорода достиг критического значения…

Я неловко перевернулся на бок и попытался встать. Даже в скафандре SL-11, предназначенном для исследования планет с невысокой гравитацией и не слишком агрессивной средой, двигаться было не слишком удобно. Впрочем, значительно легче, чем в его более основательных собратьях.

Кое-как я поднялся на ноги. С минуту постоял с прикрытыми глазами, восстанавливая дыхание и ожидая пока пройдет головокружение. События последних нескольких часов крутились в голове неоформленной массой, словно нарезка забытого фильма. Ладно, оставим это на потом, сейчас есть более важные вопросы.

– …Автоматическая система переключения повреждена, просьба подключиться к резервному баллону вручную.

Да, воздух, вот главная задача. Я отстегнул кармашек под левой подмышкой, нащупал нужную кнопку, нажал. В скафандре что-то пикнуло, щелкнуло, три секунды пошумел насос, выравнивая давление, и все затихло.

Резервным баллоном мне еще пользоваться не приходилось, воздуха там часа на три – слишком мало для работы в полевых условиях, достаточно, чтобы добраться до базы или корабля, для пополнения основного запаса.

Я осмотрелся. Разумеется, ни кораблей, ни баз здесь не было, только рыже-желтая пустошь, где сквозь пыль еле различались очертания камней и невысоких скал. Плохо дело.

Планета обладает атмосферой.

– Воздух, вероятнее всего, пригоден для дыхания, – услужливо возник голос Климова в воспоминаниях. – Разве что кислород ниже нормы, и примесей многовато особенно гелия, но дышать, думаю, можно, только не слишком долго.

Нет уж, рисковать не будем. К тому же вероятнее всего на планете много органики, подхватить неизвестную инфекцию или грибок мне бы хотелось меньше всего, даже ,если ученые уверяют, что это практически невозможно.

Что же делать?

Связь молчит. Пробую разные частоты, результат один – белый шум, да заунывно подпевающий ему ветер…

Я посмотрел наверх. Небо заволокли тяжелые желтые тучи. Просто отлично. Так, сосредоточиться… Капсула!

Но как её найти? Судя по тому, что основной запас кислорода уже закончился, я пробыл без сознания часов десять, не меньше. Разумеется, все следы уже замело песком. Аварийный маяк.

Контузия еще не прошла, соображать было сложно, мысли были вязкими и путанными. Стянув со спины рюкзак, отыскиваю через минуту сканер – чудо, что уцелел – и настраиваю нужный сигнал. Есть! Хоть где-то повезло. Точка метрах в двухстах от меня.

Путь занял больше, чем я рассчитывал, и дело тут не в притяжении или атмосферном давлении, они-то на планете близки к земным, просто последствия падения. Удивительно, как я вообще в живых остался, да еще не переломал себе ничего, ведь из капсулы меня выкинуло при скорости километров в восемьдесят-сто. Если бы не песок, защита скафандра, пусть и незначительная в этой модели, да приличная доля везения, меня бы размозжило о поверхность так, что пришлось бы по кускам собирать. Интересно, как там Михаил?

Я невольно обернулся. Нет. Сначала капсула. Вот уже показался её светло-зеленый корпус, чуть не наполовину въевшийся в песок. Позади, метрах в двадцати развевался на ветру тормозной парашют, остался всего один купол из трех, он трепыхался на двух строфах, словно крыло подбитой птицы.

Крышка капсулы была оторвана, внутрь набился песок, но оборудование работало. Я запустил сканер, здесь он был гораздо мощнее, чем у скафандра. Затем я подключил костюм для зарядки и стал рыться в запасах.

Так, кислородные картриджи. Все не унести, ну, хотя бы две-три, часов на тридцать должно хватить. Капсула с водой, что еще…

Я вдруг замер. Ощущение дикого, почти панического страха тугим комком скрутило легкие и желудок. По спине побежали мурашки. Я здесь не один. Что-то прячется в клубах мечущегося на ветру песка. Что-то невообразимо злобное и чуждое.

За почти сто лет активного освоения космического пространства человечество открыло всего несколько планет с органической жизнью, и всего четыре, где она развилась в сложноорганизованные структуры. Почему бы этой мерзкой планете не стать пятой?

Я затравленно обернулся, до рези в глазах стал вглядываться в желто-рыжие клубы пыли. Сознание, конечно же, стало искать во мгле зловещие очертания. Я тряхнул головой. Нет. Просто паника. Когда я последний раз спускался хоть на какую-нибудь планету, лет пять назад? Даже если бы здесь и водились злобные твари, мечтавшие закусить человечиной, они наверняка бы сожрали меня, пока я лежал в отключке. Да и Баркли что-то говорила о том, что жизнь здесь маловероятна из-за… из-за… Не помню, редко я слушаю их обсуждения.

И все же чувство страха никуда не уходило, жестокое, мрачное, древнее, как сама жизнь. Что-то давно нами забытое и в то же время сложное и непонятное. Не инстинкт, не предчувствие. Что-то…

Песок и пыль. Вой ветра и глухие удары ткани парашюта…

В капсуле что-то запищало. Я вздрогнул, проклиная своё неуместно разыгравшееся воображение. Сканер дал ответ. На мониторе три точки. Самая дальняя километрах в десяти на юго-западе (стороны света я обозначил условно, для себя), это «БиоЛаб-16». В шести километрах на юге – «Прыгун-3». Далеко же улетел после отказа систем и нашего катапультирования. Так, и самое главное – точка в двух километрах на запад, подписанная «Вернадский».

Не известно, выжил ли Миша или нет, но сомнений у меня не было: следующий пункт назначения в двух километрах на западе.

– И все же эта часть у Аристотеля очень путана. Что есть субстанция? Индивидуальность, определяющая индивида? В таком случае, индивид – это универсалия или все же субстанция? Очевидно, он полагает, что субстанция есть что-то абсолютное вроде платоновской идеи, но тут же вводит в заблуждение, рассуждая о форме и материи.

В кают-компании находилось двое. Увлеченно рассуждающий молодой на вид человек с черными как смоль волосами, дерзким, но умным взглядом и никогда не сходящей наивной хитринкой возле губ. Внешность его была даже несколько лихой. Второй, напротив, сдержанный, степенный, с мягкими чертами лица, темными скучающими глазами и невыразительной, как будто все время несколько недовольной, мимикой. Ему было чуть за сорок, но выглядел он моложе своих лет.

– Я тебе уже говорил, – лениво ответил мужчина, – мне не слишком интересна эта область.

– Да ладно тебе, Алан! С кем мне ещё вот так поболтать?

Любителя философских дискуссий звали Михаил Вернадский, он был бортинженером. Несмотря на то, что из университета парень выпустился всего пару лет назад, его талантам пророчили большое будущее, но пока он служил на «Церебруме», быстром транспортном корабле, участвующем в основном в научных экспедициях.

Михаил был энергичным юношей, он обладал на редкость оптимистичным характером, был общителен, слегка наивен и обладал неутолимой тягой к знаниям, даже если они не несли никакой пользы. Особенно юноша любил поговорить о философии, и жертвой дискуссий в этой экспедиции, которая длилась уже восемь месяцев, неизменно выбирался лишь один человек.

Собеседник, не отрывавшийся от своего планшета, оставил Михаила без ответа. Повисло длительное молчание, что в присутствии бортинженера было редкостью. Алан искоса взглянул на юношу. Кажется, Вернадский слегка обиделся, и мужчине стало несколько неловко, тем более что Михаил был единственным участником экспедиции, который вот так запросто и открыто с ним общался, и общение это не было связано с работой Алана.

– Может, тут дело в трактовке и переводе, – неохотно сказал мужчина.

– Да! Я тоже об этом думал… – оживился Вернадский, но Алан его тут же перебил:

– Или системность философских взглядов Аристотеля сильно преувеличена, а на самом же деле его теории полны логических, и не только, дыр.

– У-у, – недовольно протянул Михаил. – Чувствуется влияние Рассела.

– Ты имеешь ум ученого, который хочет верить в чудо, – улыбнулся Алан.

– Что в этом плохого? – вернул улыбку собеседник. – Разве развитие науки и техники не есть чудо?

– Так или иначе, – ничуть не смутился Алан. – Теории первоначал и всеединства мне не очень близки. Слишком легко и слишком банально связывать непонятные и неизведанные нами конструкции абсолютными формами. Бог…

– О-о, – прищурился Вернадский. – Так и знал, что ты к этому придешь. Хорошо, если не первопричины, если не Аристотель, тогда что?

– Юм, например.

– Хе-хе, похоже на тебя. Скептицизм и эмпиризм.

– Для меня, в первую очередь – редукционизм.

Алан нахмурился и замолчал: в кают-компанию вошел Роберт Бейкер – глава ремонтников «ДексотКо». Поскольку контракт Церебрума подходил к концу – оставалось лишь доставить ученых на Землю, – капитан принял решение захватить застрявших в системе Глизе 887 инженеров-контрактников, специализирующихся на системах жизнеобеспечения кораблей и мобильных колоний. Как-то сразу вышло, что ни группе ученых, ни членам экипажа ребята не понравились, особенно вызывал напряжение их мрачный и немногословный управляющий. Какими-то инженеры были странными и вели себя порой нагло, даже вызывающе.

Бейкер налил из кулера воды и стал медленно попивать из чашки, поглядывая на Алана и Михаила.

Бортинженер поморщился и постарался непринуждённо продолжить разговор:

– Выходит, не первопричина, а много маленьких причин?

– Простое объясняет сложное, – с улыбкой кивнул Алан. – Структура элементов, скажем, объясняется их атомным строением. Химические свойства – самими элементами и так далее. В физике, биологии, даже в гуманитарных науках: истории, социологии…

– А психологии?

– А? – не понял Алан.

– Что является субстанцией человека? Первопричиной? Его мотивов, действий.

– В каком-то смысле – особенности его нервной системы, – задумчиво проговорил Алан. – Но, если выражаться белее поэтично: чувства и эмоции.

– Эмоции, – чуть недовольно протянул Михаил, видно было, что объяснение его совсем не удовлетворило.

Алан незаметно улыбнулся и снова уткнулся в планшет. В последнее время настроение его было значительно приподнято, в чем он сам боялся себе признаться. Связана эта робкая нотка оптимизма, конечно же, с возвращением на Землю. Осталась всего пара недель. А там новое слушание, которое впервые за много лет было назначено на родной планете, и… Даже страшно представить, что дальше, но несмелая, вымученная надежда вытесняла все страхи.

– Все-таки… – наконец, сформулировал возражение Вернадский, но тут же замолк: на корабле раздался низкий тревожный сигнал, затем голос капитана спокойно объявил:

– Экипажу и пассажирам срочно собраться в зале для брифинга.

Под обеспокоенным взглядом Вернадского Алан почувствовал, как что-то внутри обрывается, и место теплой, пусть и далекой надежды занял ком досадливой тревоги: путь до дома может оказаться значительно дольше.

1

Зал для брифинга – это просторная смежная комната, между камбузом и кают-компанией, где в основном проводились совещания по поводу исследуемых планет. Посередине стоял большой массивный аппарат – стол, на котором транслировалось трехмерное изображение поверхности сканируемой планеты. На одной из стен висел большой экран, на который обычно выводилась различная информация: цифры, графики, таблицы, или транслировались съемки с камер и телескопов. Несмотря на то, что комната была довольно большой, диаметром метров десять, сейчас в ней было даже тесно от собравшегося здесь народа. В общей сложности восемнадцать человек: пять членов экипажа, шестеро ученых участников экспедиции, шестеро ремонтников, неожиданно прибившихся к рейсу. Ну и человек, которого ни к одной группе отнести было нельзя. Он стоял в стороне от всех, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Мужчина, хмурясь, смотрел на капитана «Церебрума», который, делая пометки на карте, изображенной на экране, спокойно говорил:

– Это где-то здесь, в Системе GJ-1002. Сигнал в диапазоне военных. Если бы наши новые друзья не подлатали оборудование, – капитан взглянул на одного ремонтника, тот, улыбнувшись, кивнул, – хрен бы мы его обнаружили.

– GJ, – протянул Вернадский. – Большой крюк.

Капитан бросил на него мрачный взгляд, но ничего не ответил, вместо этого посмотрел на главу научной экспедиции Элис Баркли. Та, по своему обыкновению, строго и несколько меланхолично обвела взглядом присутствующих и ровно сказала:

– Я полагаю, вопрос не требует обсуждений. Правила космических перелетов разночтений здесь не предполагает: мы обязаны откликнуться на сигнал.

– Или, – неуверенно подал голос Роберт Шоу, старший помощник, желчный, педантичный и до ужаса неуверенный тип, – мы должны передать сведенья ближайшему патрулю или базу в течение семи дней.

Время в космосе, по традиции, считали по земным меркам.

– Сколько для сигнала до ближайшей базы? – без интереса спросила капитана Баркли.

– Ближайшая, – почесал мужчина бороду, – либо назад, на Глизе, либо к Тау Кита. До первой это недели две, до Кита дней двадцать.

Баркли равнодушно пожала плечами, мол, вопрос решен и пошла к выходу.

Про патрули говорить, разумеется, никто не стал, они были почти мифом. Вместо этого Аяме Аоки, совсем юная, улыбчивая девушка – ботаник из группы ученых, неуверенно спросила:

– А до GJ нам сколько?

– Дней пятнадцать, может, чуть больше, – неохотно ответил капитан, посмотрел на ученых, понял суть вопроса и добавил:

– А вообще наше путешествие увеличится где-то на месяц. При условии, если не застрянем нигде.

По залу прошли тяжелые вздохи: все хотели домой, но спорить никто не стал, сигнал бедствия игнорировать нельзя.

Молодая девушка с короткими черными волосами и игривой родинкой под левым глазом – Леона Милс, кибернетик команды, – поймала взгляд Алана и ободряюще улыбнулась.

Капитан чуть-чуть постаял, упершись руками в стол, в ожидании вопросов и комментариев, но поскольку таковых не последовало, кивнул и отправился на мостик. Остальные тоже начали разбредаться кто куда.

Леона улучила момент и подошла к Алану, незаметно взяла его за руку и тихо спросила:

– Ты как?

– В порядке, – стараясь звучать легкомысленно, ответил мужчина.

Девушка склонила голову набок и в недоверии скривила губы, тогда Алан вздохнул и добавил:

– Да правда, всё нормально. Если подумать, я уже семь лет в экспедициях, месяц ничего не изменит.

Он хотел добавить: тем более месяц с тобой, но подумал, что прозвучит это слишком слащаво и потому просто тепло улыбнулся. Леона вернула улыбку и пошла на свой пост.

Сейчас корабль будут готовить к маневру: рассчитывать курс, разворачиваться, разогревать двигатели… Сигнал о помощи – дело серьезное, так повелось еще на самой заре покорения космоса. Но что-то здесь Алану не нравилось: эти странные ремонтники, этот военный корабль. Откуда бы ему там взяться? Система GJ-1002, по началу очень перспективная для колонизации, уже давно ни у кого не вызывала интереса: слишком неудобно она была расположена, вдали от основных маршрутов, а значит снабжать её было слишком дорого, тем более, рядом было открыто несколько систем с не менее богатым потенциалом.

Человеческая экспансия космоса была еще слишком молода. Охватив пространство примерно в шестьдесят световых лет, освоение проходило крайне неравномерно и сосредоточено было в основном в направлении Кассиопеи. Потому часто так получалось, что в погоне за прибылью, научным интересом или из-за обыкновенной хаотичности процесса, некоторые системы, расположенные ближе к Солнцу, оставались малоизученными, брошенными или ими и вовсе никто так и не заинтересовался. GJ-1002 была как раз из таких, хоть ближайшей назвать её можно было с натяжкой. Впрочем, что такое пятнадцать световых лет в масштабах вселенной.

Алан посмотрел на карту региона, все еще выведенную на экран, и недовольно скривился.

Ориентироваться было нелегко. Пыль, однообразный пейзаж, сумятица в голове – всё это сильно осложняло моё продвижение.

Примерно через час я вышел к невысокой каменной гряде. Что-то вроде песчаника с замысловатым орнаментом линий разных парод и неглубокими пещерками, углублениями с округлыми арками и колоннами.

Связь молчала, сканер на костюме тоже. Причина была связана с электромагнитным излучением. Оно увеличивалось во время бури. Так, кажется, говорил Климов. Что-то его ещё в этом удивляло, но я не мог вспомнить, что именно.

Головная боль и легкая дезориентация постепенно проходили, хотя сознание работало всё еще несколько приглушенно. Чувствовал себя иногда, как во сне. И вот странное дело, серебристые мушки до сих пор хаотично мелькали вокруг меня. Проведя несколько простых экспериментов, я убедился, что это все же не зрительные галлюцинации. Какая-то мелкая, вроде бы металлическая крошка, хрупкими снежинками вспыхивающая то тут, то там в потоках пыли. Черт с ней, не до этого.

Я сверился с созданной мной на планшете картой, которая при помощи лазерного сканирования, показывала моё расположение относительно обнаруженных мною у капсулы объектов. Примерно, конечно, с приличной погрешностью, но лучше, чем ничего. Иначе бы я просто ходил кругами.

После того, как у шаттла отказала система управления, нами было принято решение эвакуироваться. Я покинул «Прыгуна» почти сразу, а Михаил чуть замешкался, пытаясь хоть немного стабилизировать траекторию падения. И тут до меня дошло: сканер не определил место положения другой капсулы, он зарегистрировал именно Вернадского, значит ли это, что Миша… не успел. Я тряхнул головой. Будем надеяться на лучшее.

Через несколько минут я набрел на беспорядочно стоящие колонны, тоже, кажется, из известняка, ну, или чего-то на него похожего. Вроде бы ничего особенного – многолетняя работа ветра, песка и воды (в южном полушарии планеты есть огромный океан, водоросли на дне которого, как полагает Климов, и обеспечивают атмосферу кислородом). Но все же вид этих чуждых нелепых исполинов с куполообразными и почти круглыми головами своеобразно отрезвил меня, заставил взглянуть на ситуацию со стороны, поселив в душе глубокую тревогу.

Чужая, неизвестная планета. Огромный бездушный булыжник, болтающийся в космосе. И я на нем один… Совершенно. Нет «Церебрума», зависшего на орбите и ожидающего контакта. Нет первой группы, отправленной на помощь «Аматерасу-1». Нет и команды Баркли, которая отправилась на втором челноке-лаборатории для исследования планеты. Никого. Только пыль, камни и шепот инородного ветра.

Пыль и шепот. Я закрыл глаза и попытался восстановить дыхание. Разумеется, это все шок от пережитого стресса, падения и… и высадки на чужую планету. Мне ли не знать. Пульс успокаивается. Пора идти дальше. Но только я открыл глаза…

Какая-то тень справа. Шелест. Словно тысяча маленьких лапок.

– Что за черт?!

Я резко, насколько это позволял скафандр, повернулся вокруг своей оси. Что-то как будто мелькало на периферии зрения, но никак не уловить. Вот оно! Большая тень со змеиной грацией ныряет за камни и через секунду показывается с другой стороны.

Проклятье!

Я развернулся и стремглав понесся к гряде скал. Вокруг шуршало, мелькало, шептало. Вот-вот настигнет. Спина и плечи одеревенели от напряжения. Звук тяжелого дыхания наполнил шлем.

Разумеется, подобная беготня в ограниченной видимости, да еще в скафандре, не могла закончиться хорошо. Я споткнулся и кубарем покатился под откос. Стремительный спуск продолжался подозрительно долго. В глазах тошнотворно мелькало жёлтое и черное. Наконец все закончилось. Быстро перевернувшись на спину, я понял, что десятиметровый, довольно крутой желоб затянул меня в пещеру.

В пыльном мраке ядовитым пятном горел выход на улицу, который сейчас приковал всё мое внимание. Я напряженно ждал. Ветер со свистом врывался в пещеру и разгульно резвился под её сводами. В арке прохода клубились облака песка, как будто пытались принять какую-то осязаемую форму, но каждый раз, в конце концов, передумывали.

И больше ничего.

Неужели показалось. На руке осторожно, словно боясь накалить и без того напряженную атмосферу, пикнул сканер. Взяв себя в руки, я перевел на него взгляд. Ага, скафандр наконец-то поймал сигнал Вернадского. Инженер был всего в двухстах метрах – я обернулся – за моей спиной. Там царил непроглядный мрак. Какая нелегкая понесла его в пещеры? Впрочем, есть и плюсы: выходит, Михаил не разбился на челноке.