Исход

Глава десятая

Светлый пасхальный понедельник 14 апреля 2064 года. День отъезда.

Я поднялась затемно, тихо вышла из автобуса и направилась в гору к смотровой площадке, откуда открывался вид на долину. Пахло холодным гравием и подмороженной землей, как бывает на самой границе зимы и весны. На востоке небо начало выбеливаться. Одна за другой гасли звезды.

В редеющих сумерках я заметила знакомый силуэт. Мой духовный отец Гавриил сидел на камне, словно ожидая меня. Старец беззвучно перебирал узловатыми пальцами четки. Его седую бороду чуть заметно шевелил теплый весенний ветерок, поднимавшийся из долины.

– Как дивно все устроено в этом мире, моя дорогая герондисса. Христос Воскрес!

– Воистину воскрес Христос!

– Присаживайся рядом, поговорим на прощание. Вот я думаю сейчас о том, как мудро и гармонично наши молитвословия, наше Богослужение вплетено в ритм небес. Вернее, небеса вплетены в Богослужение, ибо служение и прославление Бога первично. Вы заметили, что творилось с погодой на чтении Евангелий? Природа сама повторяет настроение Евангелия, словно подтверждая, что прославление Бога первично, что когда не было ничего и земля была безвидна и пуста, то Дух Божий носился над водами, и что вначале было Слово, а не дело, как уверял доктор Фауст. Я часто задумываюсь об этом. Как только солнце потянется лучами из-за горизонта, мы воскликнем дивные слова: «Слава Тебе, показавшему нам свет». Вдумайся: показавшему! – Отец Гавриил поднял указательный палец. – Уверен, ты тоже думала, что это не просто так. Наш день начинается не с прошений и даже не с просьбы о милости к нам. Наш день начинается с хвалы Богу, со Славословия. Как в Царстве Небесном, где будет только похвала!

Солнце, играя золотыми нитями лучей, медленно вставало из-за далекой горной гряды. Ветер ласково играл рядом, словно стараясь не беспокоить молящихся.

– Благая тишина, – продолжил отец Гавриил, – как воспоминание слов пророка Илии, когда тот видел Божественное дыхание в веянии тихого ветерка. Бог не был ни в ветре, ни в землетрясении, ни в огне – Бог был в веянии тихого ветра[26]. Бог часто обходит наши планы и поступает как Ему угодно. Вот и сейчас нас выгнали с насиженных мест… а мы радуемся.

– Филокалия – любовь к прекрасному, созерцательная молитва, когда слышишь тишину, восходя без тела на небо. Так вы меня учили еще в самом начале моего монашества, – проговорила я, не отводя глаз от искрящегося золотом востока.

– О! Это таинство. Человек видит то, о чем не может рассказать, и, когда проходит это созерцание, он пребывает в таком смирении, что плачет как малое дитя. И происходит такое осознание себя, что считаешь себя ничтожнейшим, а пока человек так думает, то Господь дает ему еще больше. А что у тебя своего? – обернулся он ко мне, хлопнув себя по колену.

– Ничего, все – Господа моего. Я пыль и земля. Естество мое – ничто. А что такое ничто? Это то, что было ничем, прежде чем Бог сотворил небо и землю, – словно выученные стихи, подхватила я.

– Правильно усвоила. Так и учил старец Иосиф Исихаст, так и нам следует смиряться, особенно сейчас. Наша сила – Божественное дуновение дыхания Божьего. Там, где смертельно опасно, где нечеловечески сложно, присутствие Божие ощущается людьми как реальность – и тогда люди мобилизуются. И те, кто раньше ходил раз в году поставить свечку, вдруг преображаются и готовы идти за Христом как исповедники, не боясь ничего. И, наоборот, будут и те, кто бил поклоны, посты держал, а чуть настали трудности – и все, выбор делается в пользу комфортной и безопасной жизни, – со вздохом произнес игумен.

Мы помолчали, всматриваясь в уже посветлевшее небо, где яркими всполохами горела новая заря. Отцу Гавриилу было далеко за восемьдесят, но на его моложавом лице почти не было морщин. Ум его, погруженный в молитву, вовсе не старческий, отличался остротой и свежестью. Лишь седые волосы и борода выдавали прожитые лета. Говорил отец Гавриил медленно, с расстановкой. На вопросы не спешил отвечать сразу, прежде углубляясь в размышление. Голос его был тих и кроток, своих духовных детей отец Гавриил наставлял всегда с любовью.

– Да, дивны дела Господа. Геронда[27], я так рада вас видеть здесь и сейчас.

– А как я рад тебя видеть, дитя мое! Путь нашего убогого монастыря лежит в горы Адирондак, как вы уже слышали. За все Слава Богу. А вам выпал жребий более тяжкий. Неожиданно. Трудный путь. – Старец вздохнул. – Ты, наверное, хотела что-то спросить? На Аляску вы дойдете с Божьей помощью. Не растрачивайтесь и не разделяйтесь, берегите силы в дороге, а там как Бог даст. Большого количества сопротивленцев правительство не ожидало, это, кстати, хороший знак для нас. Но тем не менее нас постарались изолировать от общества. Для этого Аляска – вполне подходящее место. Климатически трудно для выживания, небольшое количество коренного населения. Благодаря географическим особенностям удобно контролировать перемещение людей. Это все равно, что переселить всех на остров. И ждать, когда сильные духом вымрут, а остальные успокоятся и смирятся.

– Надо же, Адирондак, – задумчиво произнесла я. – Я была там однажды в молодости, с мужем… ровно сорок лет назад. Мы учились в Бостоне на режиссуре. Вернее, я доучивалась в тот год, а выпуск ожидала в мае. А муж мой уже закончил годом раньше, но еще не определился с работой. В предыдущий год индустрия бастовала: человеческий труд вымещался искусственным интеллектом. Миша хотел попасть на работу поближе к Голливуду, амбиции у него всегда зашкаливали. Его кумирами были такие выдающиеся режиссеры как Гибсон.

Восьмого апреля двадцать четвертого года ждали тотального солнечного затмения[28]. И вот Миша в начале апреля получает работу его мечты! Мы счастливы так, как не описать словами. Мы едем в Лос-Анджелес. Все решено. Мы пьяны от счастья и спонтанно решаем ехать на север, смотреть затмение. Бросаем вещи в нашу старенькую машину и мчимся с легкостью, как всегда бывает в ранней молодости. Узнаем, что все мотели, отели и букинги выкуплены в этом районе за полгода вперед, и покупаем палатку. Казалось, так романтично вырваться из постоянного гула мегаполиса на дикую природу, пожить в палатке… Сначала хотели ехать ближе, в Вермонт, а потом что-то заставило нас двигаться в сторону Адирондака. То ли ремонт дороги, то ли пробка… Дорога из Бостона до Олбани одна. Добравшись до Олбани, мы решили заодно посетить знаменитые драйзеровские места из «Американской трагедии». Адирондакские горы Теодор Драйзер описывал как «уединенный мир со своими странностями и противоречиями, столь не похожий ни на городскую жизнь… ни на экзотическую роскошь». Вот мы и хотели проверить, насколько точно сказано: «Едва найдется еще где-нибудь такой пустынный край, полный такой таинственности и странного очарования». И там же происходили события из любимого нами всеми в детстве романа Фенимора Купера «Последний из могикан». А мы, проучившись по четыре года в Бостоне, ни разу не заглядывали в эти таинственные дебри!

Решаем двигаться на исток Гудзона. Миша смотрит карты: озер – множество. По дороге вспоминаем, что у нас нет очков, чтобы наблюдать затмение. Заезжаем в какой-то захудалый деревенский hardware store, покупаем за двадцать долларов очки для электросварки. Сейчас смешно вспоминать, как мы прыгали с этими очками по острову! Доезжаем до озера, берем каяк – и на островок, их там было так много, с кемпингами. Лагерь разбиваем, костер… Миша тогда наловил форели, мы запекли ее на костре и к трем часам пополудни стали ждать затмения. Надеваем очки, а солнце все равно слепит так, что глаза спалить можно. Мы удивились: как так? Что такое? Очки для сварки – негодные. И тогда мы давай их стекла прямо на костре коптить! Вокруг меркнет свет, а мы все коптим и на солнце то и дело смотрим, все недостаточно, все слепит. Уже потом, когда Луна закрыла солнце больше чем наполовину и сумерки стали заметны, вот тогда мы увидели это фантастическое зрелище. Очки наши заработали. Мы все копотью перепачкались, руки, носы, как у кочегаров. И вот Луна медленно, снизу вверх наступает на солнечный диск. Я в наушниках музыку какую-то эпическую слушаю. И тут солнце полностью закрывается. Мы снимаем очки. На несколько секунд наступает темнота, почти как ночью, зажигаются звезды, а через три с половиной минуты, кажется, через целую вечность, появляется корона из протуберанцев. Время останавливается. Дальше – первый выходящий луч солнца и то самое бриллиантовое кольцо. Я ничего прекраснее этого величественного зрелища не видела никогда. Знаете, геронда, никакая компьютерная графика не может передать такое. Сколько я потом работала в индустрии и всякую графику видела, но это повторить не могут. И тут меня охватывает восторг, такой, какого я никогда прежде не испытывала. Я начала кричать от радости. Бедный Миша, он мне позже сказал, что хотел насладиться необычным явлением в тишине, прочувствовать этот момент, а я прыгаю по острову и кричу во весь голос, и мешаю ему уловить высший смысл.

Кажется, я тогда солнцу кричала какие-то наивности, как живому, что-то вроде: «Я верю в тебя, я знала, что ты сможешь! Ты сделало это!»

На следующий день мы поехали по драйзеровским местам, нашли это самое «озеро Большой Выпи», только на самом деле оно называется Биг Мус. Драйзер – один из любимых писателей Миши. Мы часто спорили с ним и о кино, и о литературе. Мне Драйзер всегда казался слишком занудным, может, мне только казалось, что он неумело подражает Достоевскому и что «Американская трагедия» – просто аллюзия на «Преступление и наказание». И эта его манера описывать подробно внешность каждого персонажа откровенно меня раздражала, а Миша, напротив, был в восторге от него, ну да у него режиссерский взгляд на жизнь. Знаете, когда мы были в Филадельфии, он меня первым делом повел в музей тюрьмы. Да, мы пошли с ним в тюрьму – но не потому, что там сидел сам «Великий Аль» Капо́не, а потому, что роман «Финансист» начинается с описания именно этой тюрьмы. Потом мы сидели напротив тюрьмы и пили кофе, а Миша все не мог успокоиться насчет Драйзера. А вот в музей Изящных искусств, на лестничных пролетах которого снимался культовый фильм со Сталлоне и который находился в двух шагах от филадельфийской тюрьмы, Миша принципиально отказался идти! Фильмы вроде тех, в которых снимался Сталлоне, он считал пошлостью современного кинематографа. А я хотела посетить музей искусств ради Моне! Что еще первым делом можно посмотреть в Филадельфии? Конечно, тюрьму и лестницу, по которой бегал Сталлоне.

Я усмехнулась, потерла переносицу и продолжила:

– А тогда мы нашли ту самую гостиницу, куда приезжал Драйзер описывать кульминационные события своего романа. Оказалось, что гостиницу последние сто пятьдесят лет держит одна семья, и старушка – хозяйка и администратор – нам с гордостью поведала, что озеро Биг Мус – то самое озеро, где разворачивались реальные события, по следам которых позже прошел писатель. Он жил в этой гостинице, когда описывал Адирондак. И что они гордятся такой исторической миссией их маленького лесного приюта. Мы тогда тоже взяли весельную лодку и отправились на прогулку. Правда, после событий, которые описывал Драйзер, прошло уже сто лет и берега озера были уже густо застроены частными домами, но темные воды озера все так же хранили загадочность и глубинный холод. Ту самую «драйзеровскую» атмосферу, как тогда заметил Миша.

А после поездки я узнала, что жду Мэри. Она родилась как раз на Рождество 2025 года уже в Лос-Анджелесе. И вы знаете… Мэри, это удивительное чудо, с рождения была похожа своей яркостью на тотальное затмение. Мэри напоминала инопланетянку, если можно так выразиться, – я улыбнулась. – Она совершенно была не от мира сего. Она думала не так, как все нормальные люди. Даже в свои двадцать три она оставалась ребенком с гениальным трехмерным умом. Она мыслила и видела все объемно, словно находясь вне времени и пространства, ее мир был миром солнечного затмения, когда космос приходит на Землю. На вещи, на людей, на предметы, проблемы и теории она смотрела в объеме. Не так как смотря на куб, ты видишь всего лишь одну сторону, а три другие для тебя сокрыты и, чтобы их увидеть, надо повернуть куб в руках, но и тогда ты не увидишь куб в объеме, а увидишь лишь другую сторону. А она видела куб, геронда, я не преувеличиваю! Она с детства меня зачастую ставила в тупиковые ситуации, задав какой-нибудь самый простой вопрос, который обычному человеку даже в голову не придет.

Мы помолчали, прислушиваясь к тишине. Пауза как продолжение диалога. Я редко была столь многословна: пожалуй, в последние годы ездила выговариваться только к отцу Гавриилу. И сейчас, понимая, что таких встреч, как раньше, у нас больше не будет, испытывала щемящую горечь.

– Да, дорогая моя, ты много раз говорила мне про Мэри. Я разделяю твою боль и понимаю, почему ты каждый раз мне о ней говоришь. Не кори себя за это. Знаю, знаю, в монашестве не принято вспоминать прошлое. Первый шаг Лествицы[29] – отречение от мира. Мы от всего отрекаемся – от прошлой жизни, от родителей, от детей, но не все достигают этого идеала. Мука прошлым – это искушение, демоны пытаются отвлечь монашествующего от общения с Богом. Если у монаха тоска по прошлому, значит, ему еще много нужно трудиться над собой. Идеала достигают немногие. Борьба за бесстрастие – это норма. Картон не выдерживает натиска демонов. Чтобы стать тверже, надо пройти огонь искушений и скорбей, упражняясь в терпении.

То, что проходишь ты, дитя мое, – нормальный монашеский путь. Через тоску Господь может сделать монаха лучше и терпеливее. Поэтому не укоряй себя.

А вот про затмение я и не знал, да и сам не видел его никогда. Ты очень интересно рассказала. Я тебе тоже расскажу одну историю. Многие думают, что я в монастыре с юности, но это не так. Я был женатым человеком, молодым доктором. Мы жили в Афинах. И вот моя жена умирает в родах вместе с ребенком. Как оказалось – врачебная ошибка. Если бы я не был врачом, никогда не узнал бы об этом. Когда я понял, что виноват врач, принимавший роды, то решил наказать его. Я хотел во что бы то ни стало добиться справедливости, хотя прямых доказательств вины врача не было. На бумагах все выглядело как естественные причины гибели матери и плода. Сначала хотел требовать справедливости через суд, но, не добившись ничего, решил действовать сам. Я приобрел пистолет и хотел подкараулить и убить врача. Сейчас я понимаю, что Бог меня удержал от этого чудовищного деяния. Всякий раз, когда я караулил доктора возле его дома, мне что-то в последний момент мешало, вмешивалась какая-то сила. То врач нес своего маленького сына на руках, то выводил из машины свою престарелую мать. Однажды на предполагаемой линии огня оказалась молодая женщина с коляской, непонятно откуда взявшаяся на пустынной улице. Но как-то вечером я все же застал врача в полном одиночестве, сидящим на скамье возле дома. Он вышел покурить, сидел в тапочках и домашнем халате, и я подумал: вот этот случай! Я уже почти нажал на курок, рука моя не дрожала и была тверда, намерения мои так же были неизменны, как вдруг прямо надо мной заорал дурным воплем огромный черный ворон. От неожиданности я попятился назад и упал на спину, машинально выстрелив в небо. Ошалевший ворон с криком взлетел, я поспешно вскочил и убежал, словно вор, застигнутый за кражей баранов. Всю ночь как в бреду бродил по городу, меня до исступления душила ненависть, негодование, злоба на самого себя, мне хотелось разорвать этого доктора… И вдруг я вспомнил эпизод из своего детства. У бабушки в деревне была разная домашняя птица, как бывает во всех крестьянских хозяйствах. Моей обязанностью было чистить птичник, и, конечно, я терпеть не мог это делать, сердито ковырял лопатой ссохшийся птичий помет, мечтая скорее отделаться. Хуже того, одна индюшка нападала на меня сразу же, как только я появлялся в птичнике. Она клевала меня, била крыльями и кричала. И однажды в гневе я схватил ее за распущенный веером хвост и хотел шмякнуть об землю так, чтобы размозжить ее маленькую глупую голову. Несколько больших перьев из ее хвоста оторвались и остались у меня в руке, а сама индюшка с криком ужаса убежала в дальний угол сарая. И я увидел, что кончики этих перьев теплые, почти горячие и на них выступили капли горячей крови. И эта кровь врезалась мне в память. Я причинил ей страдание. Да, я хотел наказать ее, ведь она мне докучала. Мне стало жалко до слез эту бедную, глупую индюшку, которая, защищая свой выводок, бросалась на меня. Я заплакал, стал просить у нее прощения, понимал, что не смогу вставить эти перья обратно, и что они уже не прирастут. В ту же ночь я понял, что с доктором будет тоже самое. Я, может быть, его убью, но, увидев кровь, горячую и красную, буду сожалеть о содеянном мною. Непоправимом. Я утолю свой гнев только в тот момент, когда нажму на спусковой крючок. А дальше будет горькое отчаяние маленького мальчика на птичьем дворе.

Моя мать посоветовала, видя мое совершенное отчаяние и ожесточение в непрощении, поехать на Афон[30]. Да, я продолжал находиться в отчаянном непрощении, потому что уже не мог отомстить обидчику. Я тогда был сильно разозлен на весь мир и на Бога в том числе. «Как Он мог сделать такое с моей семьей? Где Он был, когда погибала моя жена и ребенок? А еще говорят, что доктор – это скальпель в руках Божьих. Но если скальпель держит идиот, тогда, что держит Бог в своих руках?» – в своем умалишении говорил я сам себе. Эти и другие вопросы терзали меня своей неразрешенностью. Я не понимал, что это было большим безумием, чем желание застрелить врага.

Уже по дороге на Афон я выбросил пистолет в море. Но на Святую гору я ехал не с благостными мыслями. Я решил, что если Бог меня остановил тогда, то пусть Он меня и вразумит. Пусть покажет свою благодать. Я часто думал о благодати. Я буквально требовал ее от Бога. Хотел этот непостижимый дар Божий увидеть умом, постичь Ее чувственным образом, а оказалось, что так невозможно. Лишь умная молитва Исихия может привести к этому познанию. На Афоне я прожил не очень долго, потом мне сказали, чтобы ехал в Аризону, подвизался там под руководством блаженного старца Ефрема и постигал все, что хотел, маленькими крупицами и огромным духовным терпением. В восемнадцатом году я туда и прибыл. И вот, сорок шесть лет я в обители.

К своему счастью, я успел застать старца Ефрема в живых. Мы с ним встретились в первый год моего поступления в Аризонский монастырь и в последний год его жизни.

– Вам понадобились годы, чтобы найти ответы на свои вопросы, – задумчиво проговорила я. – Вы винили доктора и Бога, я же винила себя и стихию, но, по сути, это одно и то же. Как важно, что вы именно сейчас рассказали мне это!

Видимо, в нашу последнюю встречу мне необходимо было услышать его личную историю. Позже, анализируя пройденный путь, я поняла, что его история стала для меня необходимым наставлением в этот переломный момент моего жизненного пути.

– Полно тебе, я делал, что должно. Моей заслуги нет никакой. Мы с тобой вряд ли свидимся еще раз в этой жизни. Наши земные тропы разойдутся спустя восемьдесят четыре мили отсюда, где-то там, за горизонтом. Но духовно нас никто не разъединит. Поэтому я тебе еще раз сказал про Мэри и дальнейшее, связанное с ней. Мы вот с тобой два монаха, а помогла нам твоя маленькая Мэри. С Богом. Постараюсь писать тебе, если Бог даст. Говорят, для сопротивленцев запретят электронную переписку, но почта бумажная пока что ходит. Да, вы же едете через Айдахо, загляни к моей доброй знакомой старице Макрине, проведай ее. Давно мы с ней не виделись. Узнай, как она. Вот и адрес здесь, – старик протянул конверт.

Мы простились, поклонившись друг другу, как принято у монахов, и разошлись.

Глава одиннадцатая

В светлый пасхальный понедельник задолго до обеда караваны обоих монастырей спустились с горы Глоуб и направились в сторону Хайвей 60. Им предстояло идти вместе до развилки в местечке под названием Шоу Лоу (Show Low)[31], где их дороги разойдутся в разные стороны. Антониевский монастырь продолжит поход прямо, на северо-восток, а женский уйдет налево, строго на север, а потом западнее – на Аляску, пройдя через все Скалистые горы, или великие Кордильеры[32].

Дорога была однообразной. Многих начало клонить в сон. Ехали гуськом: впереди Антониевский монастырь, позади монашеский женский караван.

Майкл явно скучал за рулем. Его рация то и дело с шипением оживала, чтобы потешить слишком молчаливых сестер, не привыкших к пустословию и развлечениям:

– Сестры, посмотрите вперед, какая огромная колонна, не хватает оркестра с музыкой! Нас выгнали, а мы весело идем по этой пыльной земле. Вместе мы – сила. Ваши аплодисменты, – говорил он всякие невинные глупости.

Майклу очень хотелось казаться остроумным весельчаком, всех веселить, поднимать настроение и быть на позитиве. В молодости он увлекался стендапом, ходил на многочисленные баттлы, но почти всегда проигрывал, и на свои плоские шутки обычно получал комментарии типа: «Когда надо смеяться? А что уже надо было смеяться?» Это его задевало, обижало, злило и ранило до глубины души. Непризнанный гений юмора, окончательно разочаровавшись в жанре, ушел из стендапа, решив, что юмор – это просто стиль его жизни, и если кто-то его не понимает – его проблемы. Решение оказалось правильным. Майкл выучился на «пламмера» и неплохо зарабатывал на ремонте сантехники и водопроводных труб. Он искренне верил, или хотел верить, что научился относиться к проблемам и трудностям жизни как к забавным приключениям. Надо снять звезду с неба – нет проблем, Майкл пойдет и снимет звезду. Вам какую в это время ночи? Вон ту? Пожалуйста, хоть все, только ладони подставляйте! Иногда людей это шокировало. Тяжелая ситуация, все в ужасе, не знают, что делать, как жить дальше, приходит Майкл и говорит: а не сходить ли нам за пиццей? В такие моменты его ненавидели, любили, не понимали и могли послать куда подальше вместе с пиццей.

– Да-да, только музыки нам и не хватает для полного счастья, – ответил кто-то Майклу.

Пустынные земли сменились чахлым низкорослым кустарниковым лесом. Караван пополз по захватывающему горному серпантину над рекой Солт (Salt). Была ли она соленой никто из путников не знал. Переселенцам открылись невероятнейшие просторы, раскинутые под простым, классически голубым небом с редкими белоснежными облаками. Картинки сменялись, как в калейдоскопе сменяются стеклянные узоры. Стало намного веселее, все взбодрились.

Въехали в земли индейских резерваций Апачи[33]. На перевале, в каньоне у дороги индейская семья продавала жареные в масле национальные лепешки.

Рация вновь ожила.

– Матушка, благословите, – рыкнул, как лев, в микрофон неугомонный Майкл.

– Миша, оглушили, – спокойно ответила я. – Что-то случилось?

– Почему сразу случилось? Индейцы хлеб продают, а у меня Даниил голодный. Я возьму остановку, скупляться. Догоню вас. Вам взять?

– Мы в порядке, спасибо, Майкл. Сильно не отставай. Братия давно спустились в каньон, уже на другую сторону выехали, видишь их? Там, внизу. Мы сильно отстаем. Хотелось бы этот отрезок пути держаться вместе.

Не прошло и минуты, как снова настойчиво и бесцеремонно ожила рация:

– Сестры, хелп! Даниил просится к Ангелине и Биму, скучно ему со мной. Батька хлопцу ничего не рассказывает, – добавил Майкл по-русски. – Давайте вместе возьмем остановку? Возьмите его к себе, пусть пересядет.

– Кто-нибудь, заберите у Майкла рацию! – не то проворчала, не то пошутила сестра Ксения.