Дан Синкевич и полный распад
- -
- 100%
- +
– Я прошу прощения, вы не знаете человека с позывным "Юнкер"? – раздавшийся мужской голос был довольно приятен, но не имел решительно никакой заметной интонации.
– Конечно знаю, Юнкер – это я, – ответил Дан фразой из старого фильма, поправляя фуражку отточенным движением.
– Прекрасно, вы мне и нужны. Я младший лейтенант полиции Диреш Маченко. Я хочу помочь вам в расследовании убийства Белика Нитарского.
Синкевич слегка смутился – он совершенно не ожидал помощи извне – но быстро рассудил, что в блистательной детективной истории найдётся места для второго служителя закона, очаровательного любимца публики, имя которого шло бы после его в известных каждому неразрывных исторических сочетаниях. Тиу́р и А́лона, божественные покровители Севры Великой. Загельхаубе и Ййре-Кьёнов, великие физики, подружившие магию с электричеством. Кир и Саша, легендарная пара грабителей банков. И теперь, Синкевич и Маченко, полицейские, раскрывшие несомненно громкое дело об убийстве главы Таумэнерго. Дан представил себе кричащую градиентами и шрифтами обложку первого детектива в серии, носящей их имена, и мечтательно вздохнул. Не стоит думать, что лейтенант искренне искал мировой славы или превосходства во всякой паре, в которой оказывался – таковы уж были законы мира дешёвых бульварных детективов, в который Дан попал ещё в детстве и который он не собирался покидать.
Выстроенная до малейших деталей картина слегка распалась в своих очертаниях, когда Дан снова поправил фуражку и неожиданно увидел, что несмотря на своё превосходящее звание, на титул персонажа поддержки в стихийном дуэте претендовал только он.
Глаза Синкевича медленно поднимались вверх, от начищенных до блеска ботинок к ставшим классическими брюкам-джинсам и безукоризненно зелёной рубашке, и везде находили лишь доведённое до совершенства собственное отражение, словно сошедшее с картинки "ПОСЛЕ" из рекламы чудо-средства от плоскостопия, невроза и чувства неполноценности. Прямоугольное лицо Диреша сияло правильностью и чистотой – оно, несомненно, было бы признано эталонным для севралийского этноса, занимайся человечество таким бредом, как внутривидовая расовая наука. Волосы Маченко цвета чарновской сосны ярко оттеняли иссиня-черные копны Синкевича, неслышно намекая на разницу в их происхождении. Сверхчеловек был даже немного выше лейтенанта, что, пожалуй, было уже излишне, ибо Дан и сам тянулся к небу со стремлением и изящностью вешалки для пальто.
Диреш, похоже и сам знал, каким влиянием располагает, поэтому с едва заметной ухмылкой наблюдал за ошарашенным лейтенантом сверху вниз, пока не встретился с ним взглядом. Взгляд Синкевича, как можно заметить, обладал странным свойством выбивать из колеи даже самых несгибаемых людей – возможно, из-за невероятно искреннего выражения его глаз, а возможно из-за его гетерохромии, которая, по распространённому заблуждению, встречается только у женщин и обращённых вампиров.
Аура собранности и профессионализма в значительной степени ослабила эффект от взгляда Дана на Диреша, но всё же заставила его несколько смутиться и вспомнить, что лейтенант превосходит его по званию. Он собрался с силами, готовясь расспросить Синкевича о преступлении, но тот его сразу же перебил.
– Товарищ Маченко, вы меня извините…
– Можно просто Диреш, – сказал он ужасно доверительным тоном.
– Диреш, ты меня извини, но я есть хочу – умираю! Ты на машине?
– Нет, а что? – профессиональное чутьё подсказало ему соврать.
– Тогда пошли сходим за tseebhurekkamy10, – название этого йугийского блюда он произнёс с его оригинальной интонацией.
До того как Диреш успел ему возразить, лейтенант без всякого предупреждения помчался в глубину многоквартирных домов. Маченко постоял на месте ещё несколько секунд, надеясь, что рано или поздно Синкевич одумается, но нехотя поспешил за ним, когда тот уже почти исчез из виду.
Когда взмыленный младший лейтенант наконец догнал Дана, тот уже любовался местом своего назначения – крошечным, но ярко освещённым ларьком, над которым вместо названия реял красочный транспарант, изображающий все мыслимые способы завернуть мясо в хлеб.
Поприветствовав Диреша едва заметным кивком, лейтенант принялся привлекать внимание продавца трелью малопонятных звуков, а затем и вовсе полез ему в окошко.
– Да полно вам, пан Синкевич! Сейчас всё будет! – заверил его заспанный голос.
– Tak11, пан Хельбрик, – Дан вытащил голову из окна выдачи и вопросительно посмотрел на Диреша.
– Нет, спасибо, мне ничего не нужно, – ответил он на немой намёк.
– Диреш, я заплачу.
– Тем более, пан Синкевич, – он снова смутился, потому что не успел узнать у напарника его полного имени, но лейтенант, похоже, этого не заметил.
– И всё же, уважьте.
Синкевич улыбался всё шире, и похоже, уже был готов рассмеяться, но при этом совершенно не собирался уступать упрямому напарнику. Он и сам чувствовал безнадёжность своего положения, а потому просто вздохнул и закатил глаза.
– Пан Хельбрик, можно нам ещё один цепху́рек? – в этот раз он сказал это слово с неправильным ударением, так, как его произносили в Севрапорте.
– Конечно можно! Сорок гачек, будьте добры, – из окошка высунулась гигантская рука того же болезненного оттенка, что и лицо Синкевича, который уже выуживал из своих бесчисленных карманов безобразные чёрно-зелёные комочки, когда-то имевшие вид купюр, и клал их в её цепкие пальцы. Почувствовав четвёртый комок, рука оттопырила вверх большой палец, а потом скрылась внутри ларька. Пока Диреш пытался представить себе обладателя этой конечности, едва помещавшегося в своё заведение, она появилась снова, но уже с двумя бумажными свёртками, насквозь пропитанными маслом. Дан поблагодарил пана Хельбрика нечленораздельным, но несомненно довольным звуком, и вручил одно из сокровищ сослуживцу, словно рожок с мороженым.
– Приятного аппетита.
– Должен буду, пан Синкевич, – младший лейтенант использовал популярную в правительственных кругах фразу, которая, как и многие подобные фамильярности, ни к чему на самом деле не обязывала.
– Ну что ты, это же от чистого сердца! – речь Дана была слегка неразборчива, так как он с поразительной скоростью и усердием уничтожал полумесяц цепху́река, не обходя зубами, похоже, даже бумаги. – тем более, это произведение искусства должен попробовать каждый. Я таких даже в Йугопорте не едал.
В очередной раз отметив за лейтенантом своеобразный выбор лексики, Диреш с некоторым испугом взглянул на свой, всё ещё совершенно целый пирог.
– А это разве не уйгийское блюдо? – Маченко совершенно точно знал, что цепхурек проник во все уголки планеты именно из Йугопорта, но встреча с Синкевичем уже успела пошатнуть его уверенность в собственных знаниях и рассудке.
– Да, йугийское. А толку? Всё равно готовить не умеют, – произнёс Дан со странной обидой и снова влез в ларёк, как медведь в терем. – пан Хельбрик, где вы научились так готовить чебуреки?
– В Йуги, вестимо.
– A dere neuz vareeten sieren delikeren?
– Vareetlien, tovrem jeer papa vareetli ziver. On haetli o butek pa sier Paad. Zekotakat arbeten alvrem besoketlien on, odnak navrem, mozet vareto, forsvetlien bonaeren tsebureken on Iugi. Zyndto!
– Zyndto! Iznover tak, van Helbrik.
– du ni hvortu sam.12
– Вы знаете йугийский, пан Синкевич? – с аристократическим безразличием поинтересовался Диреш, неспешно отдалявшийся от ларька в надежде задать бегу Дана человеческий темп.
– Я там родился, – махнул лейтенант рукой, подстраиваясь под шаг собеседника. – слышал про детскую писательницу Ингу Синкевич? Это моя мать, – В представлении Дана Инга Синкевич была скорее полувымышленной исторической личностью, чем родным человеком, а потому Диреш предпочёл больше не лезть в тему происхождения Синкевича и не стал упоминать, что его мать в общем-то писала не только детские книги. Остаток обратного пути до полицейского участка они прошли молча. Тишину прервал Дан, с неожиданной силой усаживая Диреша на чугунную лавочку.
– Ешьте цепху́рек, пан Маченко, – сказал Синкевич со всей серьёзностью, которую можно было от него ожидать. Диреш начал собирать слова из своего обходительного репертуара во что-то наподобие вежливого отказа, но пронзительный взгляд лейтенанта дал ему понять, что он – актёр, играющий не по сценарию. То ли от замешательства, то ли от голода, рот младшего лейтенанта открылся самопроизвольно. Куски жирного теста и сомнительной баранины распадались на зубах, утопая в остывшем соке, и, казалось, почти не имели вкуса. Диреш окончательно сконцентрировался на трапезе, но никак не мог уловить в своей памяти тот вкус, который ему всё сильнее напоминал угасающий цепхурек. Конечно, в нём было что-то и от настоящей баранины, и от оби-юдских жареных пирогов, и от бульона по-флорански, но все эти вкусы были гораздо новее, гораздо сложнее и ярче в памяти…
Младший лейтенант смял опустевший кулёк газетной бумаги. Оставшееся во рту послевкусие разрешило все сомнения Диреша. Каким бы не был вкус его ужина в действительности, для него он был вкусом бедности. Он почти забыл его, а теперь даже боялся. Он поймал себя на мысли, что насладился цепхуреком, как наслаждаются сплетнями о знаменитостях и телевизионными передачами с сияющими, прорезиненными ведущими. Маченко сыграл по сценарию Синкевича, но грубо нарушил свой собственный. Мельчайшие предохранители в сложнейшей машине человеческой личности вспыхнули; её невыносимый гул прекратился.
Мир в этот момент не распался и не утонул в пустоте, он остался точно таким же, каким и был минуту, день, двадцать лет назад. В нём произошло лишь одно внешне незаметное изменение: из него пропал Диреш Маченко. Белковое тело, принявшее его облик, продолжило разлагать баранину до простейших веществ и уговаривать собирающегося домой лейтенанта рассказать ему всё об убийстве, но истинный Диреш, его бессмертная, если так можно выразиться, душа была низложена до бессильного зрителя инерциального движения собственного тела. Тошнотворные чувства и краски этого мира отступили, как будто скрывшись от него за запотевшим стеклом. Парадоксальная реальность "Я = НЕ Я" отзывалась глухой болью по всему телу, лишь усилившейся, когда Дан затолкнул привыкшую к сиденьям из натуральной кожи оболочку в гремящий несмазанными суставами вагон метро. Дирешу казалось, что он не мог и пальцем пошевелить. Дирешу казалось, что в этом состоянии отвязанный от всего человеческого клеточный автомат был способен на всё, что угодно.
Когда-то ему сказали, что это для обозначения этого состояния мучительной, бессильной вседозволенности используют клинический термин "дереализация". Представители севралийской психологической школы заверили его, что хоть она и является симптомом нескольких серьёзных психических расстройств, преходящая дереализация вполне нормальна или, точнее сказать, распространена.
АКТ 11
Станция Мартовская, – электромагнитный динамик воспроизвёл успокаивающий голос диктора. Засопела пневматика, заскрипели тормоза. Из-за дверей показалась пожелтевшая плитка полузаброшенной станции – такой же пустой, как и вагон.
– …И тогда я скрылся от них под лестницей! – Дан оживлённо пересказывал Дирешу свои похождения, без устали помогая себе руками.
– Невероятно. Впрочем, у меня ещё осталась парочка вопросов. Не могли бы мы обсудить их у тебя дома? Мы, кажется, уже приехали, – Младший лейтенант, всё ещё чувствующий себя под землёй слегка не в своей тарелке, рассеянно встал, повторяя за Синкевичем. Выходя из вагона он вспомнил, что терпеть не может метро – эта мысль на мгновение задержала его в двери, которая тут-же решила предательски закрыться. Зажатый Диреш хрустнул не то костями, не то зубами и начал отчаянно содрогаться, как рыба на суше. Изношенная автоматика поезда была достаточно милосердной, чтобы не задушить беднягу окончательно, но не смогла оповестить машиниста о преграде закрытию двери. Подчиняясь его команде, махина тягового электромотора с нарастающей скоростью отдаляла перебиравшего ругательства Маченко от станции. Перепрыгивая через скамейки, Дан спешил за ним, пытаясь вытащить из кармана джинсов свою замену сломанному табельному оружию – напильник с примотанной флогистонной зажигалкой.
– Лезь внутрь, а то стеной голову оторвёт! – Синкевич пытался перекричать стук колёс и высечь из зажигалки искру. – NI…RU, MA-SO! – вытянул он из памяти четыре магических сигила. Уловив в таум-полях непосильное заклинание, флогистон с шипением взорвался. Столкнувшись с инородной энергией, электромагнитные силы отступили, пусть и на мгновение – галогенные лампы померкли и заискрились, Диреш выпрыгнул из ослабивших хватку дверей на перрон. Резким движением он встал на ноги, но тут-же рухнул снова – пренебрегая сопротивлением воздуха и гравитацией, Дан в самом буквальном смысле на него налетел. Схватившись за ушибленную голову, младший лейтенант с трудом подбирал слова.
– Пан… Синкевич… спасибо за… оперативное спасение, но если ты хотел освободить меня, то после MA следовало бы сказать OS, пространство, а не SO, вместе.
– Простите, пан Маченко. Теперь понятно, что нас… притянуло, – лейтенант отвёл глаза на покрасневшую ладонь. – а впрочем, нам стоит побыстрее отсюда убраться.
АКТ 12
Когда в 680 году были расстреляны последние зачинщики Мартовского демократического выступления, царь Никодим VIII Землемер, предпочитавший прозвище Милостливый, решил отгородить для их осиротевших семей один из полузаброшенных кварталов Севрапорта, как прежде делал для ростовщиков, нимф и иноверцев. Гетто, получившее название Мартовского, просуществовало всего четыре месяца – его наспех сложенные стены смела волна Июльской революции. Пришедшие к власти коммуналисты всерьёз занялись построением нового мира в пределах своих владений, но в их вселенском плане, очерченном в партийных лозунгах и стенограммах восторженных заседаний, судьба Мартовского квартала описывалась очень размыто. Поначалу многие считали, что в старом мире "июльские" и "мартовские" ненавидели друг друга так, как могут ненавидеть лишь братья, разобщённые пустяком; Когда с началом Войны стало очевидным бессилие Коммуны, жители квартала стали шутить, что в математически идеальном будущем цивилизации просто не нашлось места для тридцати тысяч люмпен-пролетариев. Со временем присказка изменилась: великая мечта о звёздном будущем, выплывавшем с полотен футуристов, вообще не нуждалась в живых людях, грешных и склонных к реакции. Эта точка зрения стала общепринятой шесть лет назад, когда на Севрапорт снова упали бомбы.
В новорождённой Республике про Мартовский квартал так и не вспомнили, а потому он остался одним из тех мест, в которых рано или поздно оказывалось всё, что в других местах считалось совершенно ненужным. Его четырёхэтажные дома из серого кирпича были разбросаны по округе, как обглоданные кости. Между ними тут и там росли ларьки, манящие своим мелкобуржуазным великолепием. По улицам, прочерченным больше на плане, чем на земле, текли грязь, водка и флогистон, которым здесь не то топили, не то согревались. Где-то за облезлыми деревьями раздавался на десять голосов пьяный мужской хохот. Подражая остальному государственному присутствию, полиция избегала Мартовского, появляясь здесь только большими группами и только по таким серьёзным подозрениям, как наркоторговля или неуплата налогов. Диреш был готов выстрелить в источник первого же подозрительного звука; было решительно непонятно, как здесь мог жить полицейский.
– Синкевич, как ты вообще здесь живёшь? – потерял он всякую сдержанность.
– В каком смысле? Нормально живу… – форма Дана, казалось, отбрасывала блики на окна соседних домов.
– Да здесь же живёт невесть кто! И копов здесь ненавидят!
– Здесь ненавидят копов, которые не отвечают на звонки и стреляют без разбора. Резонно, не правда ли? – Дан неожиданно огрызнулся, заставив Диреша совсем стушеваться. Он поглубже закутался в свой пиджак, стараясь не отсвечивать светоотражающей лентой, выдававшей его профессиональную принадлежность. – тем более, я живу здесь с девятнадцати лет, переезжать будет накладно. Слишком много вещей накопилось…
Лейтенант развернулся в сторону детской площадки так неожиданно, что Маченко чудом не поскользнулся, и поприветствовал кого-то в глубине тёмной улицы:
– Пан Зайкин, как ваша мать? – спросил он с интонацией светского раута, перешагивая через битые пивные бутылки.
– Уже лучше. Спасибо вам, пан Синкевич! – разгорячённая благодарность вырвалась эхом из-за деревьев.
– Что это было? – прошептал младший лейтенант.
– Я в Мартовском за участкового. Кто-то же должен отвечать на звонки.
– Звучит как неблагодарная работа.
– По сути это вообще не работа, она не входит в мои рабочие часы. Но благодарности мне хватает, – Дан остановился у подъезда и, подражая флоранским портье, открыл перед Дирешем фанерный намёк на дверь. Запрыгнув по лестнице на четвёртый этаж Дан отворил обитую сталью и дерматином дверь. Больше всего тамбур между квартирами 47 и 48 напоминал собранную наспех баррикаду из дешёвой мебели, ящиков и ещё сотни вещей слишком нужных, чтобы выбрасывать и слишком больших, чтобы запихивать в квартиру. В последний раз провернув в замке гигантскую связку ключей, Дан впустил гостя в квартиру и ненавязчивым движением провёл его в свою комнату, должно быть, самую маленькую из четырёх. Загорелся свет; Диреш почувствовал, что великое многообразие вещей, наполнявших столь крошечное пространство, было готово в любой момент взорваться и откинуть его в соседнюю комнату, прервав раздающийся оттуда храп.
Маченко знал, что комната – есть прямое продолжение её обитателя, которое зачастую может сказать о нём больше, чем он сам, но комната Синкевича, как ни странно, была исключением: её убранство гремело на тысячу ладов и перебивало само себя, а потому не давало вычленить почти никакой информации.
Человеческий мозг имеет интересную черту первым делом находить в поле своего зрения глаза – мозг младшего лейтенанта не был исключением. Со всех сторон на него смотрели глаза людей, нимф и бог ещё знает кого; Диреш мог только догадываться о том, кто они – почти все подписи на плакатах были на иностранных языках. Оправившись от страха толпы он заметил, что даже если в портретах и была какая-то система, то в остальных плакатах её точно не было – фотографии далёких стран перекрывали стены анемичного голубого оттенка, уступая в свою очередь репродукциям картин и вырезкам из журналов всех мыслимых отраслей общественной жизни; схемы любительской сборки электроприборов на них переплетались с эволюционными деревьями позвоночных и планами рек нижней Чарновии. Опускаясь с потолочного плинтуса на ряды хаотически прикрученных полок, Диреш встретил груды спичечных коробков всех цветов и размеров, отсортированных, впрочем, по какому-то чёткому принципу, и стопки книг, лежавших как попало; отдельную полку занимала посуда – алюминиевая кружка, колотый гранёный стакан, глубоко серая кастрюля с пятнами гари, тарелка с гвозди́ками, две вилки и ложка, необъяснимо расписная и деревянная. Этот странный парад оркестрировала электрическая плита на совершенно не кухонной тумбочке; письменный стол, выполнявший, похоже, функции и обеденного, освещался одной из тех ламп, что гнулись в трёх местах и в двух из них ломались, и почти весь был заставлен тремя серыми ящиками экранов, два из которых жались к компьютеру, а третий, похоже, был приспособлен под телевизор. К столу примыкал узкий книжный шкаф, заполненный книгами лишь в меньшей степени; четыре его полки делили блестящие камни, шишки, декоративные безделушки всех времён и народов, радиоприёмники, банки с красками и игрушечные поезда. Комнату пересекала занавеска с узором травяного цвета, не избежавшая, впрочем, участи стен. Видимая часть ещё одного комода, последнего препятствия на пути к кровати, ломилась от научных и литературных журналов. Сама кровать представляла из себя бесформенное, но довольно уютное скопление выцветшей ткани, поднятое над полом. Подоконник для кирпичного здания был довольно широк, и использовался в основном для сидения, хотя парочке чахлых растений всё-таки удалось найти там приют. Об окне было трудно говорить – оно выходило в непроглядную темноту, а потому было едва заметно по сравнению с полным жизни помещением. Последнее свободное место в комнате занимали обвешанные одеждой стулья и мольберт с незаконченной картиной, которую Дан как-бы невзначай закрывал.
Почувствовав, что в комнате лейтенанта как-бы невзначай происходят очень многие вещи, Диреш сел на столе рядом с компьютером Синкевича. Хозяин комнаты рассеянно глядел на свою руку и, похоже, хотел поскорее выпроводить гостя и лечь спать, хотя сам бы никогда этого не сказал.
– Пан Синкевич, у вас серьёзный ожог, даже если он так не выглядит. Промойте его хотя бы под холодной водой и перебинтуйте.
– Да не волнуйся так обо мне, заживёт как-нибудь… – Младший лейтенант поперхнулся. Он уже понял, что Синкевич склонен говорить довольно странные вещи, но это абсурдное заявление приближалось к психической патологии.
– Нет, не заживёт! Флогистон остаётся в мягких тканях и препятствует заживлению – так и до заражения недалеко. И вообще, – Диреш достал из кармана кусок алюминиевой фольги, оторвавшийся от пачки сигарет, и протянул его лейтенанту. – заверни его где-нибудь между слоями бинта. Лёгкие металлы нейтрализуют магические вещества.
Дан уставился на блестящий лепесток в руках, не решаясь двинуться с места и переваривая произошедшее. Это совершенно вывело Маченко из себя – напарник его, похоже, вообще не мог о себе позаботиться. Он выпрямил спину, нависая над лейтенантом, и посмотрел на него как малое дитя, не имеющее о мире ни малейшего представления.
– "Делай, что я говорю…" – подумал Диреш.
– "…Я не дам тебе себе навредить," – понял Дан. Он тут же скрылся из комнаты, оставив напарника наедине с паровозами, коробками и портретами.
Стараясь избежать встречи с их стеклянными взглядами, Диреш посмотрел на картину, которую не хотел показывать Дан. Она определённо ещё не была закончена, так как резкие, перебивающие друг друга мазки, составлявшие что-то вроде осеннего пейзажа в березнике, неожиданно обрывались, оставляя место для серого неба и горящих крон. Он смотрел на белое пятно ещё несколько мгновений, но затем сделал вывод, что подобная картина хорошо бы смотрелась у него в прихожей и обернулся к письменному столу. Он мало разбирался в аппаратном обеспечении, а потому заметил только, что компьютер Дана, несмотря на свою аккуратность, был собран самостоятельно. Младший лейтенант в силу своей профессиональной деформации смутно представлял себе идею личных границ, а потому решил обследовать лежавшую на телевизоре стопку бумаг, всё же оглянувшись перед этим по сторонам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
"сарьетэк" – илюн. "нулевое мгновение"
2
Действия "Полного распада" происходят на планете, носящей название Протей.
3
"Продузи́рт эн Вальтéр Републи́к" – вальт. "произведено в Республике Вальт"
4
"Севрапорт в пети огнях, потапляй мою тугу; вот начто я ныне
плачу по такому пустяку…" – севр. "Севрапорт в пяти огнях,