всё ещё Твоя

Глава 4

— Ну не суди его слишком строго, мальчик старается! Ай, чёрт, подожди… чуть кипяток себе на ногу не разлила, — слышу, как Марина шуршит чем-то на другом конце провода, вполголоса ругаясь. — Всё, локализовала катастрофу. О чём мы? А, да… Ник, иди на второе свидание. Это даже не считается полноценным первым, раз ты не можешь назвать его «заносчивым придурком», как собиралась. А значит, наша сделка недействительна.

— Надо было мне заключить пари с дьяволом, а не с тобой — было бы проще его выиграть, — выдыхаю я, лавируя между стеллажами. — Кстати, ты уже купила подарок Георгию?

— Кто это?

Я останавливаюсь посреди отдела с плюшевыми медведями и закатываю глаза.

— Марин, ты издеваешься? Георгий, алло! Трёхлетний сын Саломе. Нашей подруги. Той самой, которая грохнулась перед фейсконтрольщиком и разбила колени, когда мы первый раз шли в клуб.

— М-м… что-то такое припоминаю, — лениво усмехается Марина.

— Ну серьёзно, ты уже что-нибудь купила? Она же пригласила нас сегодня вечером, а я уже час брожу по «Детскому миру», пока мы с тобой разговариваем. Мне кажется, продавцы на меня странно смотрят… как будто я выбираю себе ребёнка по симпатичнее.

— Мир мамочек никогда нас не примет, — смеётся Марина. — Я вообще слишком люблю выпить. Боюсь, какой-нибудь добросердечный сосед настучит на меня, и я лишусь родительских прав, даже не успев их получить.

— Ты поэтому детей не заводишь?

— Угу. А ещё потому, что знаю Георгия.

Я невольно прыскаю, ловя на себе неодобрительные взгляды нескольких мамочек. Они смотрят на меня так, будто я смеюсь в храме, а не в магазине игрушек.

— Марин, он не так плох, честное слово.

— Ник, ты помнишь мою собаку?

— Ту, что за месяц сожрала три пары твоих брендовых туфель?

— Бинго. Но её урон — детский лепет по сравнению с разрушителем-Георгием. Этот маленький террорист превратил мою «Шанель» в арт-объект за десять минут. И принёс ущерб в три раза больше, чем собака за месяц.

— Насколько я помню, Давид тебе всё возместил, — смеюсь я, проводя пальцами по гладкой поверхности коробки с конструктором.

— Дело не в деньгах, — неожиданно серьёзно отвечает Марина. — А в том, что я тогда поняла: в какой-то момент придётся выбирать — либо дети, либо мой гардероб.

— О, сложный выбор, — усмехаюсь я. — Даже не знаю, что перевесит.

— Вот и я не знаю. Поэтому советую: купи Георгию «Шанельку». Судя по всему, он тоже неравнодушен к телячьей коже.

Я тихо смеюсь, прикусывая губу.

— Всё, я отключаюсь, пока ты не заразила меня своим полным отсутствием материнского инстинкта.

— Чао, зай. И присмотри там что-нибудь своему новому бойфренду, кстати.

Она сбрасывает звонок, не давая мне ответить, как обычно. Я опускаю телефон и какое-то время просто стою среди бесконечных рядов игрушек.

Господи… когда я была ребёнком, мир уже изменился, но не настолько. Сейчас это не магазин — это вселенная, где у каждого ребёнка есть шанс стать избалованным монстром. От этого разнообразия кружится голова. И, если честно, немного тревожно: как вообще можно выбрать что-то одно, когда вокруг — всё?

Я машинально провожу пальцами по коробке, задумчиво скользя по глянцевой поверхности. В голове крутятся мысли — о Марине, о вчерашнем вечере, о том, как рука Макса лежала на моей талии чуть дольше, чем нужно… и как от этого неожиданно тепло разливалось под кожей.

— Не знал, что у тебя есть ребёнок.

Голос за спиной заставляет меня вздрогнуть.

Я оборачиваюсь — и, конечно же.

Он.

Тёмные очки, капюшон, чёрная одежда — будто человек решил слиться с собственной репутацией.

— Думаешь, этот маскарад тебе поможет? — изгибаю я бровь, скрещивая руки на груди.

— А чем он плох? — лениво усмехается он, чуть наклоняя голову.

Я невольно отмечаю, как линия его челюсти напрягается под мягким светом ламп. Чёрт, даже в этом нелепом наряде он умудряется выглядеть… притягательно. Опасно притягательно.

— Логос, если ты наденешь костюм-тройку и снимешь все свои золотые цацки — вот тогда, возможно, тебя не узнают, — устало говорю я. — А в очках и балахоне ты выглядишь ровно так же, как на сцене. Даже хуже — как карикатура на самого себя.

Он смеётся — тихо, но с тем самым хрипловатым оттенком, от которого по коже пробегает лёгкая дрожь.

— Жёстко, — произносит он, чуть склоняясь ближе. — Мне нравится.

Слишком близко.

Я чувствую его запах — терпкий, тёплый, с чем-то древесным. Он обволакивает, цепляется за дыхание, заставляя на долю секунды потерять концентрацию.

Чёрт.

Я отступаю на шаг, делая вид, что рассматриваю соседнюю полку.

— Не обольщайся, — бросаю я. — Это не комплимент.

— А жаль, — отвечает он, скользя взглядом по мне так открыто, что хочется то ли ударить его, то ли… отвернуться, чтобы не выдать реакцию.

Я сжимаю пальцы сильнее, чем нужно.

Опасный человек.

И, кажется, он это прекрасно знает.

Он громко смеётся, привлекая к нам лишнее внимание, и я нервно оглядываюсь по сторонам, совершенно не желая, чтобы меня заметили рядом с этим персонажем. В детском магазине, среди плюшевых зайцев и пластиковых грузовиков, он выглядит как чужеродный элемент — слишком тёмный, слишком взрослый, слишком… настоящий.

— Так что ты здесь ищешь? — спрашивает он, понижая голос до заговорщического шёпота и слегка наклоняясь ко мне. — Запрещенку я тут не толкаю, Ника.

Я фыркаю, скрещивая руки на груди, хотя чувствую, как от его близости внутри что-то неприятно, но знакомо сжимается.

— Я даже не сомневаюсь, что ты знаешь все места, где её можно достать, так что поверю на слово, — хмурюсь я. — Ищу подарок на день рождения сыну подруги. Но, кажется, окончательно потерялась в этом розово-пластиковом аду.

— Сколько лет ребёнку? — деловито уточняет он, словно мы обсуждаем контракт, а не игрушки.

— Три. И у него уже есть абсолютно всё. Я даже думала о билетах в Диснейленд… но, кажется, для этого немного рановато.

— Иди за мной.

Он не спрашивает — просто разворачивается и идёт, уверенный, что я последую. И, что раздражает больше всего, я действительно иду за ним.

Мы проходим вдоль рядов, поднимаемся на другой этаж, где пространство захватывают коробки с конструкторами. Пластик, яркие цвета, идеально выстроенные миры, в которых всё подчиняется логике.

— Лего? — скептически произношу я, останавливаясь рядом.

— Мой сын был в восторге от этой серии пару лет назад, — говорит он, указывая на коробки с машинами. — Поверь, нет ни одного мальчишки, которому не нравятся тачки. Бери — не прогадаешь.

Я беру одну коробку в руки, ощущая её вес, и невольно провожу пальцами по глянцевой поверхности.

— Не знаю… — тяну я. — Это не слишком банально?

Он смотрит на меня так, будто я только что задала самый странный вопрос в его жизни.

— Ника, скажи честно, тебе в детстве вообще что-нибудь не нравилось?

— Да. Я ненавидела мягкие игрушки, набитые синтепоном.

Он усмехается, уголок губ чуть поднимается.

— Ты была избалованной девочкой.

— Да не сказала бы, — пожимаю плечами. — Просто у меня был вкус.

Он тихо смеётся, и этот звук неожиданно мягкий, почти тёплый.

— Современные дети всё равно выбирают сами. Но иногда им просто нужно дать нормальную вещь, а не философию выбора.

— А если ему не понравится? — упрямо спрашиваю я.

— Тогда ты сможешь сказать мне, что я идиот и ни черта не понимаю.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Слишком щедрое предложение.

— Пользуйся.

Я тяжело вздыхаю. Чёрт. У него есть сын. Значит, он действительно разбирается в этом лучше меня. И, если быть честной, я уже устала выбирать.

— Ладно. Беру эту.

Я тянусь к коробке, но он перехватывает её быстрее — легко, почти небрежно, словно это само собой разумеется.

— Пойдём, я как раз шёл на кассу, когда увидел твоё выражение лица.

— Я не выглядела потерянной, — возмущаюсь я, идя рядом.

— Да, конечно. Всего лишь лёгкая паника, замаскированная под уверенность.

— Очень смешно.

Мы подходим к кассе. Он быстро выкладывает свои покупки и мою коробку, не обращая ни малейшего внимания на мои протесты.

— Логос, не надо—

— Надо.

Коротко. Спокойно. Без вариантов.

Через минуту он уже протягивает мне пакет. Наши пальцы на секунду соприкасаются — случайно, но слишком ощутимо. Тёплая кожа, короткий импульс, от которого я почему-то не сразу отдёргиваю руку.

— Держи, — говорит он. — Потом расскажешь, зашло или нет.

Я смотрю на пакет, потом на него.

— Логос, зачем ты это сделал?

Он делает паузу, будто решает, отвечать или нет.

— Артём.

— Что? — моргаю я.

— Меня зовут Артём, — спокойно повторяет он, снимая очки и впервые глядя прямо, без этого привычного барьера. — Я купил, потому что могу. И потому что у меня тут скидка — спасибо сыну.

Он чуть склоняет голову, разглядывая меня внимательнее, чем раньше.

— И вообще, Ника… иногда можно позволить людям делать что-то хорошее. Не выискивая подвох в каждом жесте.

Я молчу.

Слова простые, но почему-то цепляют сильнее, чем должны.

— Кто-то делает это просто так, — добавляет он тише. — Не обязательно всё должно иметь второе дно.

Он разворачивается и уходит так же быстро, как появился — уверенно, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять посреди детского магазина с пакетом в руках, всё ещё ощущая лёгкое тепло в пальцах и странное, непривычное чувство внутри.

И больше всего меня сбивает не то, что он заплатил.

А то, что он назвал своё имя.

***

Саломе Аданая всегда была для меня загадкой — словно собранной из двух совершенно разных женщин, каким-то чудом уживающихся в одном теле.

Одна — идеальная. Та самая «правильная» версия Саломе: жена Давида, друга моего покойного мужа, внимательная, мягкая, почти безупречная. Мать Георгия, в котором она души не чаяла. Женщина, способная писать такие стихи, что под ними собирались сотни комментариев в её инстаграме — восторженных, благодарных, иногда даже слишком личных. В этих строках она была тихой, глубокой, почти прозрачной — как будто вся её буря была аккуратно разложена по словам.

С Давидом они познакомились в самом начале наших отношений с Игорем. Тогда я ещё немного его побаивалась и просила: «Возьми с собой друга», — устраивая двойные свидания, чтобы чувствовать себя увереннее. И вот на одном из таких вечеров всё и случилось. Саломе и Давид посмотрели друг на друга — и будто что-то щёлкнуло. Никакой игры, никаких долгих ухаживаний. Просто искра. Чистая, мгновенная, почти пугающая своей очевидностью.

Они больше не расставались.

Георгий появился уже через год после знакомства. Свадьбу сыграли, когда Сола была на шестом месяце — под давлением многочисленных кавказских родственников, которые с обеих сторон трагически охали, что ребёнок родится вне брака. Я помню, как Саломе тогда закатывала глаза, а Давид только улыбался, спокойно принимая этот хаос как неизбежную часть жизни.

Но была и другая Саломе.

Та, о которой не писали стихи.

Та, которую нельзя было уложить в рамки «идеальной жены».

В студенческие годы она жила на пределе — эмоций, телесности, свободы. Меняла партнёров с той же лёгкостью, с какой меняла настроение, и никогда этого не стыдилась. В ней было что-то дикое, тёмное, притягательное — и, кажется, Давид увидел это сразу.

И принял.

После замужества эта сторона не исчезла — она просто стала… тоньше. Скрытнее. Саломе нашла для неё выход в танцах на пилоне, где её тело снова становилось языком — гибким, сильным, почти гипнотическим. Иногда они с Давидом исчезали на ночь — без объяснений, без подробностей. Возвращались спокойные, довольные, будто между ними существовал какой-то свой, закрытый мир.

Мы не спрашивали. Но, конечно, обсуждали.

— Это же очевидно! — уверенно заявляла Марина, потягивая вино. — Вспомните, какой она была. Думаете, это исчезает после свадьбы? Да ни хрена. Темперамент не выветривается, его просто прячут. Уверена, Давид такой же. На этом они и сошлись.

— Тогда почему она нам не говорит? — спорила Таня. — Мы же всё друг другу рассказываем.

— Потому что теперь это не только её секрет, — закатывала глаза Марина. — Давид — серьёзный бизнесмен. Ему лишние слухи не нужны. А если кто-то узнает… пресса, репутация, политика — всё, до свидания. Так что молчит она не потому, что не доверяет, а потому что нельзя.

— Не знаю… — тянула Таня. — Они выглядят такой интеллигентной парой…

— А ты думала, свингеры по городу ходят и трусами машут? — фыркала Марина. — У меня такие клиенты были — приличнее некуда. Один меня даже звал с собой. Я отказалась, если что.

— Я думала, ты любишь эксперименты, — усмехнулась я тогда.

— Люблю, — кивнула она. — Но в пределах двух тел. Всё, что больше — уже не моя территория.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая этот разговор, и нажимаю кнопку домофона. Ворота мягко открываются почти сразу.

Семья Аданая давно переехала за город — в просторный дом, где, кажется, хватило бы места для небольшой гостиницы. Шестьсот квадратных метров, но благодаря Саломе и её дизайнеру он не выглядит холодным или показным. Напротив — тёплый, живой, наполненный светом и деталями.

— Ты первая, Ник! — Саломе встречает меня на пороге, целует в щёку.

Мне приходится чуть наклониться — она по-прежнему миниатюрная. После родов немного округлилась, но это только добавило ей мягкости. Есть женщины, которым идут формы — и она из них. В ней появилась какая-то особая, спокойная чувственность, почти домашняя… но я-то знала, что это только половина правды.

— Налить тебе что-нибудь? — спрашивает она, направляясь на кухню.

Кухня — отдельная история: огромная, современная, с островом посередине, где можно было бы устроить небольшой приём.

— Нет, спасибо, рано ещё, — отвечаю я, следуя за ней.

— А я начну, — усмехается она, наливая себе вино. — Детский день рождения — один из немногих поводов выпить. Скажи мне об этом кто-нибудь пять лет назад, я бы рассмеялась ему в лицо.

— Где Георгий? — киваю в сторону прихожей. — Я привезла подарок, хочу поздравить.

— О! — её глаза тут же загораются. — Ты попала в точку, он обожает эту серию! Спасибо, Ник. Он сейчас в игровой с няней. Не против, если я позову его, когда все соберутся?

— Конечно.

Я делаю паузу, затем добавляю:

— Честно говоря… подарок я выбрала не совсем сама. Мне помогли.

— В смысле? — Саломе приподнимает бровь, делая глоток вина.

Я коротко рассказываю ей о встрече в магазине. По мере моего рассказа её выражение лица меняется — от удивления к чему-то более внимательному, почти изучающему.

И в какой-то момент она смотрит на меня так, будто знает чуть больше, чем я сказала.

— Надо же, никогда бы не подумала, что у него есть дети, — протягивает она, задумчиво покручивая бокал в пальцах. — Не особо слежу за звёздами, но он не производит впечатление… ответственного человека.

Я усмехаюсь краешком губ, чувствуя, как прохладное стекло моего стакана приятно охлаждает ладонь.

— А что там с Максом? Вы уже встретились во второй раз?

— Нет, — я пожимаю плечами, стараясь, чтобы это выглядело безразлично, — по правде говоря, он так и не позвонил за три дня. Может, и сам понял, что раз не заладилось с самого начала, то и пытаться не стоит.

— А может, у него какие-нибудь дела, — с наигранной серьёзностью отвечает Саломе. — Он всё-таки суперзвезда.

— Ай!

Я тыкаю её пальцем в ребра, и она взвизгивает, расплёскивая смех по кухне.

— Ладно, ладно, — поднимает она руки, — сдаюсь. Но я правда думаю, что он ещё объявится. Я только так и не поняла — он тебе понравился или нет?

Я на секунду замираю. Перед глазами всплывает его взгляд — слишком уверенный, слишком внимательный. И то, как он наклонился ближе, чуть дольше, чем нужно… словно проверяя границы.

— Ну… он вроде приятный, — говорю я медленно. — И старается быть милым. Мне даже показалось, что за его маской плейбоя скрывается что-то большее.

— О-о, — Саломе вытягивает губы, — это уже не «нет». Это уже «опасно интересно».

Мы обе смеёмся, но внутри у меня что-то неприятно шевелится. Не из-за Макса. Из-за того, что я вообще об этом думаю.