Странствия по двум мирам

Посвящается Педро, которым заканчивается и с которого начинается это путешествие.

Надобно, чтобы молодой идальго покидал свой дом и отправлялся повидать чужие земли, ибо из таких путешествий рождается подвиг и возвеличивается сердце. Там, где его, доселе неизвестного, ждут труды и нужда, он должен показать своими делами, кто были его предки, потому что только через эти деяния смогут узнать о них чужеземцы.

Санлукар-де-Баррамеда, сентябрь 1453 года

Наступил час рассвета, когда взоры мореплавателей с надеждой обращаются к востоку. С вершины зубчатой башни приметили сначала черную точку на дороге, а немного погодя – коня и всадника, окутанных облаком пыли. Часовой окликнул стражника, дабы тот поспешил к воротам. Над сводами дворцовых арок виднелось освещенное верхнее окно. Дон Хуан Алонсо Перес де Гусман, герцог Медина-Сидония, поджидал гонца.

Когда всадник въехал в город, заря уже осветила глинобитные стены, отливавшие синевой – от добавленного в известку индиго. Звонарь церкви Святого Франциска ударил в большой колокол, и ночной сторож затаил дыхание перед последней догоравшей свечой. Цоканье копыт доносилось то из одной, то из другой улочки, оно приближалось, и вот уже всадник миновал рыночные ряды и вихрем промчался по площади Де-ла-О. Вслед ему одна за другой захлопали ставни вдоль Куэста-де-Белен. А он дал напоследок шпоры коню и наконец соскользнул с его горячего крупа. Сверху, из другого окна над арочными сводами, украшенными резными изображениями чудовищ и сирен, за ним наблюдали несколько детей.

Стоявший под аркой конюх взял коня под уздцы. Адъютант герцога самолично повел гонца по длинным коридорам. Поднявшись на второй этаж, они стали свидетелями настоящих боевых действий: все те же дети удирали от няньки, пытавшейся поймать их и снова водворить в постель. Самый маленький из них, съежившись, спрятался за настенным ковром, рядом со скамьей для посетителей. Он был более плотного сложения и смуглее, чем дети Медины; вероятно, мальчуган гостил здесь, будучи сыном бедных родственников, пославших его на воспитание к герцогу. Гонец попытался улыбнуться и почувствовал, что его лицо оцепенело от усталости. Он молил Господа, чтобы этот ребенок не оказался сыном человека, которого потерял Санлукар в результате происшедшей трагедии.

Адъютант постучался и ввел гонца во внутренние покои. Слуги столпились в коридоре, не осмеливаясь подслушивать у дверей. По лестнице уже прохаживались взад-вперед несколько рыцарей, то и дело поглаживая свое оружие. Неужели нарушили перемирие мавры, ободренные нездоровьем короля дона Хуана? Но тогда посланец не прискакал бы по дороге из порта, а приплыл бы из Севильи по Гвадалквивиру. Накануне дозорный заметил на другом конце бухты тонущий корабль, узнав в нем одно из судов конвоя, который отплыл весной в Кандию. Впрочем, адъютант герцога не побледнел бы так, если бы речь шла о заурядном кораблекрушении, пусть даже судно и прибыло из далекой Греции.

Дон Хуан Алонсо Перес де Гусман наконец появился на пороге. На нем отсутствовали доспехи, что было хорошим знаком, однако взгляд его был мрачен, а лицо так же бледно, как у адъютанта. Герцог прошел по коридору мимо выстроившихся шеренгой слуг и остановился перед лестницей, где уже гудела толпа. С каждой фразой его голос становился все глуше, а растерянность и уныние – все заметнее. Между тем гонец подошел к скамье и тяжело опустился на нее. Поблизости никого не было, и только спрятавшийся за ковром ребенок сверлил его большими черными глазами. Одетый в одну ночную сорочку, мальчуган дрожал всем телом, хотя в помещении вовсе не было холодно.

Весть о случившемся достигла городских кварталов раньше, чем герцог закончил свою речь. Жалобным криком пронеслась она по дворцовой лестнице, перелетела через двор, гулким эхом прокатилась под сводами галереи и наконец выплеснулась на улицы, повторив в обратном порядке путь гонца. Женщины выскакивали из домов босиком и спешили к городским воротам, а мужчины бежали к площади, готовые отомстить за проигранное сражение. Всего лишь одного человека потерял в этой битве Санлукар, но люди причитали так, словно каждый из них лишился отца, брата или мужа. На протяжении всего лета под средиземноморским небом в разных городах и на разных языках раздавались стенания:

– Византия пала! Пала Византия!

Герцог Медина застыл в молчании у дворцовой лестницы. Его солдаты спустились во двор, пряча оружие от глаз служанок, подглядывавших из-за решетчатых окон. Снаружи, на улицах и площадях, весть все еще передавалась из уст в уста, достигая и обители отшельника, и дальнего предместья за рекой:

– Византия разгромлена! Константинополь пал!

Гонец протянул было руку в направлении мальчика, но тут же отдернул ее. Он подумал, что, настигни его сейчас смерть, последним его воспоминанием будет это ангельское личико с черными глазами. У ребенка же, по прошествии лет, не должны остаться в памяти ни его убитое горем лицо, ни печальная новость, а только галоп на рассвете, крики на улице да набатный бой колоколов, словно возвещающих о конце света.

I

– Дон Педро Тафур?

Молодой рыцарь оглядел незнакомца, постучавшего в его дверь. Нарядный, надменного вида, приземистый и плотный, как и он сам, лицо скрыто под маской, но в глазах не заметно враждебности. На нем были плащ из грубой шерсти, тонкая блуза, красная шапка, гранатовые панталоны и черные башмаки – так одевались почти все пажи, каких ему довелось встречать во Флоренции. Не иначе, его хозяин – августейшая персона, коли слуга так высокомерен.

– Un messaggio2. – Паж протянул ему запечатанное сургучом письмо.

Тафур пошел за камзолом, чтобы дать ему монетку. Когда он вернулся к дверям, посыльный уже ушел.

Сквозь лестничный проем он успел разглядеть длинные полы плаща, мелькнувшие в направлении сеней. Как его только пропустил привратник? Ведь хозяин постоялого двора не раз твердил ему, что не одобряет визитов к постояльцам. К тому же ни привратник, ни хозяин не знали, что его имя Педро Тафур. Он взвесил на руке письмо, снял сургуч и развернул свиток. Недоброе предчувствие сдавило ему грудь, когда он узнал герб, отпечатанный в углу листа. Шесть золотых шаров на ярко-красном фоне, вроде тех, что аптекари используют в качестве гирек при взвешивании. Герб банкиров Медичи.

Он надел кафтан, подпоясался кушаком, но уже на лестнице вернулся за длинным плащом, дабы спрятать под ним шпагу. Табурет привратника пустовал, да и паж как сквозь землю провалился, растворившись среди уличных лотков и навесов. Тафур втиснулся в разномастную толпу, учтиво повторяя направо и налево: «Scusatemi via» – «Позвольте пройти, будьте любезны». Но уже через десять шагов его бока ныли от чужих локтей, а лодыжки – от пинков. Он наткнулся на ящик с луком-пореем и опрокинул его на землю, а когда нагнулся, чтобы подобрать лук, зеленщик начал истошно кричать. Не дожидаясь, когда вокруг него сомкнется круг очевидцев, Тафур юркнул в лоджию рынка. Сбоку от колоннады еще одна толпа заполняла широкую улицу, бравшую свое начало на берегу Арно. Казалось, все пажи мира надели в этот день серые плащи и красные шапки. В конце улицы чья-то тень мелькнула в проеме между домами, остановилась, огляделась по сторонам и метнулась за угол.

Тафур возобновил свой бег, с трудом лавируя между людьми и повозками, двигавшимися от реки. И еще больше убыстрил шаг, увидев, что паж сворачивает за угол, но когда подбежал к перекрестку, то едва не сбил с ног трех девиц, шествовавших в сопровождении двух слуг в черных ливреях. Одна из них вскрикнула. Своим перепачканным в глине сапогом он наступил ей на подол платья.

По пути из Испании брат Антонио много рассказывал ему о разных опасностях, которые могут подстерегать его во время путешествия. Лучше бы он научил его учтивым выражениям на итальянском.

– Тысяча извинений, синьора, – запинаясь, проговорил он. – Я не хотел вас испугать.

Девица фыркнула, услышав, что он назвал ее синьорой. Одна из ее подружек рассмеялась. Тафур обернулся к третьей и тут же потупил взор, успев заметить, что вуаль ничуть не скрывала лица и шеи девушки. Перламутровая кожа, алые, как розы, губы… Неужели она улыбается? Большие глаза, голубые, с золотистыми крапинками. Или зеленые?

– Прошу вас простить меня, – продолжал он, обращаясь к первой девице. – Скажите, могу ли я оказать какую-нибудь услугу вам или вашим спутницам?

И как только ему в голову пришло произносить подобный вздор? Какую услугу он мог оказать им, если завтра отправлялся в Венецию, а в воскресенье садился на корабль, отплывавший на Родос? Не говоря уже о том, что ему пришлось бы открыть свое имя и положение, то есть сделать то, от чего его настойчиво предостерегал герцог Медина.

Слава богу, девушка в злополучном платье оставила без внимания его слова. Все три холодно кивнули и возобновили свою прогулку, направляясь на рынок или, возможно, в собор. Если в собор, то, значит, слуги у них новенькие, да вдобавок недотепы: они избрали дорогу, состоящую из сплошных луж. Тафур исподволь следил за ними, пока они не скрылись в толпе, а затем завернул за угол. Боковая улица была такой узкой, что здесь и мышь бы не спряталась. В конце ее возвышалась башня Синьории3, где флорентийские аристократы устраивали свои советы. Не зашел ли туда паж, чтобы отчитаться в своих действиях? Между прочим, с той стороны пришли и три девушки. Наверняка они знатного происхождения, о чем красноречиво свидетельствовали их внешность, манеры, шелковые туники, тонкие вуали. Он бросил взгляд на свои сапоги и почувствовал, что лицо его пылает от стыда. Потом снова смущенно опустил глаза. И возле своих ног увидел лежащий на земле шелковый платок.

Тафур нагнулся, одним движением подхватил его и стал вглядываться в толпу, но девушек уже и след простыл. И почему только он не побежал за ними? Хотя если бы он побежал, то не заметил бы платка, а это был предлог, чтобы снова заговорить с ними. Нет, никакой это не предлог. Он держит в руке самый настоящий платок. Выходит, он поднял его, не собираясь возвращать владелице? Это какой-нибудь простолюдин мог бы присвоить его, чтобы скомпрометировать хозяйку. Кстати, он твердо знал, кто из трех девушек владелица платка: его шелк, нечто среднее между зеленым и голубым, был того же цвета, что туника и мелькнувшие под вуалью глаза. Он стал засовывать платок в карман, и пальцы его наткнулись на сургучную печать послания, врученного пажом. Тогда он переложил платок и послание в нагрудный карман, где уже лежало письмо герцога Медины.

На площади Синьории плотники сооружали помост к празднику карнавала. Кроме них, здесь никого не было. Злополучный паж как в воду канул. И девушки тоже. Он сделал круг по площади и решил возвращаться по другой улице, чтобы не сталкиваться с зеленщиком. Перед тем как завернуть за угол, он искоса взглянул на дворец цвета меди и обнаженные фигуры статуй над арками изящной лоджии Ланци. Он не успел повидать достопримечательностей Флоренции, видел только украшенные барельефами двери Баптистерия и собора, и то мельком, по дороге из банка, где получал деньги по переводному векселю. Не нашел он и улицу золотых дел мастеров и не купил камею, которую обещал Кармен, чтобы заменить ею ту, что ей подарил дон Фадрике. Но разве герцог послал его для того, чтобы он терял время на праздные прогулки? И уж само собой не за тем, чтобы так осрамиться перед флорентийскими барышнями. Он поднес руку к груди и снова нащупал письмо своего господина и запечатанное сургучом послание. Кто-то узнал его тайну.

Привратник явно дезертировал со своего табурета в сенях. Тафур, перепрыгивая через две ступеньки, взлетел наверх, закрыл за собой дверь на засов и вытащил послание. Он присел на краешек кровати и почувствовал озноб. Видно, местный слуга тоже сбежал, чтобы не поддерживать огонь в жаровне. Он накинул на плечи одеяло, потер руки и еще раз перечитал странное приглашение: «La vostra presenza onora la nostra casa. Venite alla Via Larga, ora terza»4.

Довольно неуклюжий стиль, зато каллиграфия безупречна. И снова герб с шестью золотыми шарами. Он уже видел его на фасаде башни Синьории, над дверями одной из церквей, на лоджии рынка, по всему городу. Ну и, разумеется, он красовался на здании банка Медичи, куда Тафур ходил, чтобы получить деньги по векселю герцога. Банк располагался на маленькой площади на Виа-Ларга, рядом с большим палаццо, где жили банкиры.

Чего хотели от него правители города? Они были с ним изысканно любезны, ибо на самом деле не он, а они оказывали ему честь приглашением. Однако доставивший его паж не открыл лица, словно был злоумышленником. Тем самым ему давали понять: никто не узнает, что Тафур находится во Флоренции, коль скоро он этого не желает. В приглашении не было указано ни его имени, ни даты.

Он вспомнил, какой взгляд бросил казначей банка на вексель с подписью герцога. Да и молодой патриций, распределявший золото по конвертам, внимательно с головы до ног осмотрел Тафура, пока тот расписывался в большой книге. Он на мгновение заколебался, прежде чем взять перо в руку, но затем поставил свою подпись на бумаге. Педро Тафур. Что еще он мог написать? Он с гордостью носил имя своих предков. С другой стороны, без подписи золото не получишь. Герцог вел дела с семейством Медичи, правда не с доном Лоренцо и доном Джулиано, а с их дедом, знаменитым доном Козимо. Он должен был предвидеть, что в банке узнают его руку. Более того, возможно, он как раз рассчитывал на то, что Тафуру сделают подобное приглашение.

Последние угли в жаровне с шипением погасли. Он свернул листок, засунул его в карман и вновь нащупал шелковый платок. Нельзя оставлять его на виду, чтобы он бросился в глаза первому же постороннему, которому он откроет дверь. Тафур остановился возле сундучка, где лежали бархатный камзол и смена белья. Потом в сомнении подошел к дорожной суме, где хранил начатое им письмо. Кармен вряд ли обрадовалась бы, узнав, что письмо к ней лежит рядом с платком другой девушки. Грустно, когда человек страдает, но вдвойне грустно, когда он сам просит страданий у небес, говорил Мануэль Бенассар, его наставник в санлукарском дворце. Что будет б льшим грехом: оставить платок у себя или попытаться вернуть его?

Он уселся за стол и писал, писал до тех пор, пока солнце не скрылось за черепичными крышами. Под окном торговцы с рынка разбирали свои навесы. Готовые веселиться всю ночь по случаю карнавала, прошагали мимо студенты, вооруженные масками, барабанами и флейтами. Сколько еще пажей Медичи следят за его дверью? Он и шага не успеет ступить, как об этом станет известно на Виа-Ларга, не говоря уже о том, чтобы незаметно улизнуть из Флоренции. С другой стороны, не откликнуться на приглашение будет неблагоразумно. Если банкиры интересуются целью его путешествия, он должен воспользоваться их любезностью. Ведь ему предстоит еще проделать долгий путь по землям Тосканы. Ну и в конце концов он покинул Санлукар не для того, чтобы спрятаться от мира, а чтобы узнать его.

Как и обещал, пишу тебе, чтобы рассказать о том, как проходит мое путешествие, в которое столь не вовремя отправил меня сеньор герцог. До сих пор вспоминаю наше свидание у стены с жасминами и твое лицо. Надеюсь, что и ты меня вспоминаешь и что это мое письмо послужит тебе некоторым утешением. Как тебе известно, я уже посвящен в рыцари, но подчиняюсь приказам герцога. А именно он запретил мне заранее сообщить тебе о моем отъезде, позволил только напоследок встретиться с тобой, ибо догадывается о наших чувствах. Поручение, которое он мне дал, является сугубо секретным, и я должен выполнить его во что бы то ни стало из чувства верности и благодарности к герцогу. Если Господу будет угодно, когда это поручение будет выполнено, наши ожидания окончатся.

Не стану говорить, сколько раз я оглядывался на дворец, пока корабль уходил все дальше в море. Я знал, что ты не можешь подойти к окну, а если бы и могла, то все равно не увидела бы меня, потому что твое окно выходит на запад, а я отплывал на восток, но меня воодушевляла мысль, что ты не спишь, как в те времена, когда мы были детьми и я уезжал со взрослыми на охоту.

Вместе со мной на борт поднялись двое францисканцев, к которым герцог весьма благоволит. Одного из них ты знаешь: это Антонио де Марчена; он стал монахом, уже будучи весьма сведущим в навигации, географии и многих иных науках. С ним я молился сегодня утром и продолжаю молиться, всякий раз повторяя твое имя. Мы с ним проводим время в приятных беседах, когда это позволяют волны и ветер.

Нелегкое дело, Кармен, плавать по этому морю, на которое мы так часто в детстве смотрели из окон башни. Оно не одинаково в разных местах и далеко не всегда спокойно, ты и сама это знаешь по тем бурям, что налетают из океана, добираясь до Гвадалквивира. Когда мы обогнули Кадисский мыс, нас догнала подобная буря, продолжавшаяся до самого Пролива, где африканский берег глядит на наш. Ты тотчас простила бы все мои прегрешения, если бы видела меня в те часы: я вымок до нитки, меня швыряло из стороны в сторону, пока капитан не приказал привязать меня к основанию мачты.

Но не бойся и не тревожься за меня. Твой отважный рыцарь хотел бросить вызов буре, однако после долгих упрашиваний брат Антонио увел меня с палубы в каюту, ибо в таких переделках неопытные новички только мешают морякам. И мы с ним молились там, пока буря не миновала, а вместе с нею и Африканский пролив, который мы, в сущности, и не видели. Я рассказываю тебе все это не для того, чтобы напугать, но дабы внушить тебе теплое чувство к брату Антонио – лучшему из моих друзей. До самого прибытия сюда, в Италию, он был также моим духовником и советчиком.

Потом мы пересекли Пролив и бросили якорь в Сеуте; как раз напротив возвышалась гора Гибралтара, где, как говорят, Геркулес воздвиг один из своих столпов. Издалека все это напоминает не столп, а скорее огромный надутый парус над морем, и не удивительно, что нашим пришлось приложить столько усилий, чтобы вернуть эту землю. После Сеуты мы вернулись в Испанию и поплыли вдоль побережья до Малаги. Это великолепный город в Гранаде и, пожалуй, лучший за пределами нашего королевства благодаря форту, крепости и оживленной торговле. Мы продолжали продвигаться вдоль берега к востоку, миновали Салубренью, Альмуньекар и Альмерию, тоже принадлежащие маврам, а оттуда добрались до Картахены, вновь очутившись в нашем королевстве. Там мы задержались на день, так как прошел слух о том, что неподалеку в море видели каталонских пиратов.

И снова прошу тебя не волноваться. Тебе ни о чем не следует беспокоиться, ибо я умею постоять за себя, если именно это обстоятельство тревожило тебя в последний день. Правда, я подозреваю, что тут были замешаны иные причины, но не мне называть их. Никто не знает о том, какие обещания мы дали друг другу еще детьми. Теперь ты девушка на выданье и претендентов на твою руку хватает, взять хотя бы дона Фадрике Альвареса, который уже дважды приезжал в Санлукар и проявлял к тебе интерес. Это благородный рыцарь, победитель многих турниров, и, как говорят, он храбро воевал в Берберии. Без сомнения, он обеспечит тебе то положение в обществе, коего ты заслуживаешь. Мне же достаточно, чтобы ты знала: обещание, которое я тогда дал, по-прежнему остается в силе.

Что же до пиратов, то Господь захотел испытать нашу выдержку, ибо на следующий день дозорный заметил вдалеке три паруса: от испуга они показались нам такими же огромными, как Гибралтар. Мы вернулись в порт, и они проследовали за нами, поскольку то были не пиратские галеры, а торговые суда дома Дориа, направлявшиеся за товаром в королевство Фес.

Из Картахены мы поплыли к Аликанте, и затем капитан приказал отклониться от побережья и взять курс на остров Ивису, владение короля дона Фердинанда, чтобы опять-таки оградить себя от пиратов, наводящих страх в этих краях, а также, по слухам, в еще большей степени – у входа в Средиземное море. Со времен разгрома Византии никто не в силах поставить заслон восточным корсарам, разве что рыцари святого Иоанна, когда они плывут вместе, целыми конвоями, вселяя во всех ужас. Сообщаю тебе это, дабы ты снова не тревожилась за меня, потому что я уже добрался до Италии и с этими рыцарями отплыву в воскресенье из Венеции на остров Родос.

На Ивисе со мной приключилось курьезное происшествие. Как только мы вошли в порт, налетел такой ветер, что, окажись мы в открытом море, нас унесло бы обратно к берегам Испании. Мы решили переждать непогоду и сошли на берег, чтобы осмотреть крепость, когда-то воздвигнутую маврами. Неподалеку обнаружились еще более древние катакомбы от них ныне остались одни развалины и обломки, так что лишь в немногие можно спуститься. И вот, несмотря на это, я обнаружил в самых глубоких из них одну из санлукарских сирен! Размеры ее те же самые, хотя выполнена статуя более грубо, нежели на нашей галерее. Она стояла на могильной плите и потому более походила на сирен из моего сна. Из того тяжкого сна, в котором я нахожу могилу отца, я тебе много раз его рассказывал.

Не кажется ли тебе это удивительным? Мы с братом Антонио спрашивали у местных жителей, и те не знали, что ответить, и только говорили, что катакомбы остались от финикийцев. Никто не мог сказать, как там появилась сирена, хотя они тоже считают ее чудовищем, так же как и мы. Брату Антонио я не стал рассказывать сна, поскольку в нем не было ничего греховного, такого, в чем нужно было бы исповедаться, разве что мое желание отыскать то, что я не должен найти. Если же в этом совпадении есть какой-то знак, надеюсь, что небеса помогут мне в этом разобраться.

Покинув Ивису, мы взяли курс на Лионский залив: провансальцы именуют его Нарбонским. Оттуда приплыли в собственно Прованс и наконец достигли берегов Италии. Тысячи разных подробностей мог бы я рассказать тебе об этом плавании, но не хочу изображать его длиннее, чем оно было на самом деле, и пугать тебя сюрпризами моря, которые, к счастью, были немногочисленными. Что же до земель Италии, то сегодня я тоже дам тебе лишь небольшой намек на их прелести, подобно тому, как это делает молодая девушка, которой не подобает показывать ничего лишнего.

Генуя представляет собой чудесное зрелище; она раскинулась вдоль побережья Средиземного моря на сорок миль, и ее города и селения расположены так тесно, что кажется, будто это один нескончаемый город. Говорят, Геную основал Эней, бежавший из разоренной Трои, и действительно, кажется, что город создан человеком, испытавшим горечь поражения, ибо построен на горе над морем, все его дома – башни, а все улицы очень узки. Люди здесь весьма предприимчивы, особенно когда есть возможность поживиться за счет чужестранцев. При обмене векселя на деньги меня хотели надуть, и пришлось вызывать владельца банка, дона Джакобо Ломеллини. Некоторые здесь говорят на исковерканном испанском, усвоенном во время морских странствий. Местные женщины все сплошь добродетельны, а ежели и находится такая, что совершила прелюбодеяние, то ее тут же ждет неминуемая смерть.

К владениям Генуи относится и Портовенере, куда мы устремились, дабы оттуда попасть в Тоскану. Это тоже хорошо укрепленный порт, прикрываемый с боков двумя замками, а спереди – островом, обеспечивающим надежную защиту с моря. Рассказывают, что на этом острове побывала Венера, богиня древних, и в это нетрудно поверить, настолько здесь все прекрасно. Остров окружен ожерельем из белого песка и весь утопает в зелени, ибо засажен стройными фруктовыми деревьями. Из этого порта мы направились в Ливорно, это уже владения Пизы, где впадает в море Арно, широкая и полноводная река, хотя ей и далеко до нашего Гвадалквивира.

Ты можешь сказать, что, обещав вкратце рассказать о своих наблюдениях, я перешел уже к подробностям. Но описывать Италию означает начать и не кончить, ибо, куда бы ни направлялся твой взгляд, всюду открываются великолепные виды и прекрасные творения. Мне хотелось бы показать их тебе посредством пера, чтобы ты забыла, что я далеко, и простила меня. Но, должно быть, на сегодня ты уже устала от разных городов, пиратов и бурь, так что оставляю тебя отдохнуть в Ливорно, где я с огромным сожалением простился с братом Антонио, который направился в Рим. Я же уже нахожусь во Флоренции, но пока толком ее не видел, отчасти потому, что приехал сюда без брата Антонио: он монах и свободнее себя чувствует в общении с незнакомыми людьми.

Тем не менее хочу сказать, что как раз сегодня я приглашен во дворец властителей города – дона Лоренцо и дона Джулиано Медичи. Так что можешь гордиться своим рыцарем и молиться Господу, дабы Он сделал меня достойным благосклонности столь прекрасной девушки.