Две попаданки или Удача любит простушек

Глава 1

Виктория

Любая безупречная диверсия должна выглядеть как несчастный случай. Если клиент или конкурент хотя бы на секунду заподозрят, что за сорванным занавесом, погасшим софитом или рухнувшей стойкой стоял живой человек с таймером в руках, — грош цена организатору.

Я стояла за фанерной декорацией средневековой башни, прижимала к уху отключенную рацию и профессионально не моргала.

День города, историческая ярмарка в старом парке, тридцать градусов в тени и главный тендер сезона на кону. Через пятьдесят метров, на помосте из нестроганых сосновых досок, Стелла Ромашина — моя личная профессиональная изжога последних трех лет — вдохновенно врала в микрофон потенциальному инвестору.

Инвестора звали Илья Борисович. Был он кругл, богат, носил льняной костюм цвета неотбеленного холста за три тысячи евро и патологически ненавидел непрофессионализм. Тот, кто заберет его контракт на осенний фестиваль усадебной культуры, мог смело закрывать ипотеку, покупать путевку на Мальдивы и нанимать личного психотерапевта. То есть этим человеком обязана была стать я.

— Виктория Сергеевна, вы только не нервничайте, — раздалось прямо над моим ухом.

Я вздрогнула, едва не сбив локтем бутафорский алебастровый герб.

Рядом со мной стояла Надя. Моя бессменная помощница, реквизитор, логист и ходячее опровержение всех известных законов физики. На Наде был просторный сарафан в мелкую ромашку, растоптанные кеды и хлопчатобумажная панамка, надетая с таким видом, будто мы вышли полоть укроп на бабушкиной даче, а не вели войну за семизначный бюджет. В пальцах Надя держала надкусанный чебурек, от которого одуряюще пахло жареным луком и бараниной.

— Надя, — прошипела я, не поворачивая головы, чтобы не сбить ракурс наблюдения. — Отойди с чебуреком от кулис. Если жир капнет на бархат, мы не получим неустойку с прокатчиков.

— Не капнет, — спокойно ответила Надя и откусила еще кусок. — Я салфетку подложила. Вы лучше попейте. Там у полевой кухни лимонад раздавали. Бесплатно, представляете? Сказали, у них кран заело, ведрами сливают, лишь бы бочка не лопнула. Я три стакана взяла.

Я выразительно посмотрела на нее.

Надя Морозова обладала уникальным свойством: мир вокруг нее постоянно расступался, чтобы выдать ей теплое место, бесплатный лимонад, свободное парковочное место в центре Москвы в пятницу вечером или последний эклер с витрины. При этом Надя никогда ничего не просила и не планировала дальше обеденного перерыва.

Я же планировала все. Каждую секунду своей тридцатилетней жизни я выверяла, рассчитывала, страховала и перезакладывала в смету. Я знала три языка, правила протокольной рассадки королевских домов Европы, имела безупречное каре, стрелки, способные резать стекло, и тугой деловой костюм, который сидел на мне как вторая кожа даже в этот душный июльский полдень.

И мне хронически, методично, дьявольски не везло.

Если в радиусе пяти километров начинался дождь, первая капля всегда падала на мой свежеуложенный пробор. Если у поставщика задерживалась одна фура из пятидесяти, в ней гарантированно лежали именные бейджи для генерального директора. Я привыкла выигрывать исключительно умом, железной хваткой и привычкой просчитывать десять вариантов катастрофы на шаг вперед.

— Надя, трос на месте? — уточнила я, возвращаясь взглядом к помосту Стеллы.

— На месте, — кротко отозвалась помощница, вытирая пальцы влажной салфеткой. — Я его закрепила за балку, как вы велели. Только карабин там хлипкий был, советский еще. Я его сняла от греха.

У меня внутри неприятно кольнуло.

— В смысле — сняла? На чем держится натяжка?

— Да на железке такой, — Надя полезла в холщовую сумку и вытащила связку ключей, изоленту, полпачки печенья и тяжелый, тускло мерцающий предмет размером с ладонь. — Я у старьевщика в крайнем ряду купила. Красивая штука, тяжелая. Он за нее полтинник просил, а потом говорит: «Забирай даром, дочка, она у меня третий год на прилавке пылится, место занимает». Я ее как противовес приладила и шнуром обмотала. Держит мертво.

Я машинально глянула на предмет. Это был массивный диск из темного, шершавого металла, покрытый странным переплетающимся узором, напоминающим змеиную чешую. Посередине шла тонкая ломаная трещина, словно вещь когда-то раскололи пополам, а потом идеально притерли части обратно. Металл не был похож на латунь или чугун — от него исходило странное сухое тепло, от которого волоски на предплечьях встали дыбом.

— Надя, это бутафория, — отрезала я. — Зачем ты суешь антиквариат в рабочий узел?

— Так надежно же! — искренне удивилась она. — Сами говорили: противовес должен быть не меньше трехсот граммов, иначе фальш-панель не отойдет плавно. А этот кругляш граммов на пятьсот потянет. И веревка там толстая, пеньковая.

На помосте Стелла взяла верхнюю ноту:

— ...именно поэтому наша концепция исторической реконструкции опирается на подлинность! Никакого дешевого пластика, дорогие гости! Только аутентичные механики прошлого! Прошу обратить внимание на церемониальный штандарт гильдии оружейников!

Илья Борисович вежливо приподнял бровь, поправляя панаму.

Мой план был прост, как выстрел в упор, и совершенно легален. Стелла экономила на всем: монтажников наняла по объявлению за шаурму, баннеры натянула на сопливые пластиковые хомуты. Я лишь слегка помогла гравитации: пеньковый шнур оттягивал страховочный фиксатор ее баннерной рамы. В момент, когда Стелла торжественно дернет за золоченую кисть, ее великолепный шелковый герб должен был не развернуться, а с глухим стуком сползти на пол, обнажив криво сколоченные строительные леса с надписью краской из баллончика: «Шурик — лох».

После этого на сцену должна была выйти я — с безупречными чертежами, готовой сметой и готовым резервным проектом под мышкой. Илья Борисович оценил бы контраст.

— Пора, — скомандовала я себе под нос. — Надя, стой здесь. Ничего не трогай. Руки держи в карманах.

— Да я и не трогаю, — покладисто отозвалась Надя, шурша конфетным фантиком.

Я подобралась к основанию нашей бутафорской башни. Отсюда отлично просматривался направляющий блок. Тонкая леска уходила через ветку старого вяза прямо к узлу с Надиной тяжелой железкой. Оставалось только слегка дернуть за контрольный конец — и физика сделает свое дело.

Стелла схватилась за золотую кисть.

— Момент настал! — пропела она в микрофон.

Я потянула леску.

Она должна была плавно скользнуть по ветке. Легко, бесшумно, элегантно.

Но это была моя жизнь. Поэтому в ту же секунду, с точностью до десятой доли мгновения, на ветку вяза с истошным карканьем спикировала жирная городская ворона. Птица не просто села — она с размаху врезалась грудью в натянутую леску, запуталась в ней лапой, запаниковала и со всей дури рванула вверх.

Ветка спружинила.

Вместо легкого натяжения произошел рывок чудовищной силы. Пеньковый шнур перехлестнуло. Надин «противовес» сорвался со своего крюка, но полетел не вниз, а по невероятной траектории маятника — прямо в несущую стойку нашей собственной фанерной башни.

— Вика! — испуганно пискнула Надя.

— Спокойно! — рявкнула я, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

План трещал по швам, но отступить сейчас значило расписаться в собственной беспомощности. Я шагнула вперед, собираясь перехватить раскачивающийся шнур рукой. Обычная фанера. Обычный узел. Я удержу эту чертову декорацию, даже если придется подпереть ее плечом, а потом...

Шнур хлестнул меня по ладони.

Пальцы обожгло. В следующий миг Надин металлический диск с глухим щелчком врезался в металлическую стяжку помоста. Раздался не деревянный треск — раздался звон, от которого заломило зубы.

Тонкая трещина посередине диска вспыхнула ослепительным, едким сине-зеленым светом.

— Ой, — сказала Надя где-то позади меня. — Оно светится.

— Брось его! — крикнула я, оборачиваясь.

Поздно. Фанерная башня, повинуясь какому-то дикому закону цепной реакции, не упала на траву — она сложилась внутрь, увлекая за собой трос, баннер, верхнюю перекладину и меня вместе с ними. Я споткнулась о собственный безупречный подол, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и инстинктивно вцепилась в то единственное, что оказалось рядом.

В Надину руку.

Вторая рука Нади судорожно сжимала злосчастный диск, который вдруг раскололся надвое с сухим щелчком спелого ореха. Одна половина осталась в ее кулаке, вторая — брызнув искрами мне под ногти — намертво прилипла к моей ладони.

Воздух вокруг нас лопнул.

Звук ярмарки — музыка из колонок, визг детей, далекий голос Стеллы — мгновенно исчез, сменившись утробным, басовым гулом, от которого задрожали кости. Земля под ногами не просто ушла — она растворилась, превратившись в воронку из скрученного серого тумана и свистящего ледяного сквозняка.

Я успела подумать три вещи: Первая: Илья Борисович никогда в жизни не подпишет этот контракт. Вторая: на мне новые туфли из натуральной замши за сорок тысяч рублей. Третья: если мы выживем, я лично заставлю Надю съесть этот дурацкий металлический кругляк без соли и майонеза.

Мы падали всего секунду. Или вечность.

Пространство вокруг вывернулось наизнанку, пахнуло горьким печным дымом, жженым сахаром, сырым речным камнем и конским навозом. Сверху ударило яркое, слишком теплое полуденное солнце.

Гравитация вернулась с грацией падающего рояля.

— А-а-а! — успела выдохнуть я.

Плюх!

Вода была холодной, мутной и густо пахла тиной. Я ушла на дно с головой, мгновенно хлебнув носом и ртом горьковатой влаги, ударилась коленом о скользкую каменную кладку и вынырнула, отчаянно отплевываясь и молотя руками по поверхности.

Брендовый пиджак набряк, превратившись в пудовую броню. Тщательно уложенное каре облепило лицо мокрыми черными водорослями, а на ресницах повисла какая-то зеленая склизкая дрянь.

Я судорожно вцепилась в каменный бортик и встала на ноги. Воды здесь было чуть выше пояса.

Это был фонтан. Огромный, круглый, сложенный из замшелых серых глыб, с чашей посередине, из которой лениво сочилась тонкая струйка.

Вокруг царила абсолютная, звенящая тишина.

Я протерла глаза кулаком — вторая половина металлического жетона все еще была намертво зажата в пальцах, холодя кожу, — и огляделась.

Никакого московского парка. Никаких палаток с шаурмой и пластиковых баннеров.

Вокруг раскинулась широкая круглая площадь, мощенная крупным булыжником. Вокруг стояли двух- и трехэтажные дома с фахверковыми фасадами, черепичными островерхими крышами и вывесками из кованого железа, на которых были нарисованы сапоги, ножницы, кружки и крендели. В воздухе висела ярмарочная суета, застывшая на полувздохе. Сотни людей в полотняных рубахах, кожаных жилетах, длинных шерстяных юбках и фартуках замерли с открытыми ртами, уставившись на фонтан.

Точнее — на меня.

— Надя... — сипло выдавила я, выплевывая изо рта лист кувшинки. — Надя, где ты?

— Я здесь, Виктория Сергеевна, — раздался знакомый, невозмутимый голос справа.

Я повернула голову, с трудом преодолевая сопротивление намокшей шерсти.

На краю фонтана, на грубо сколоченном дощатом помосте пекарни, стояла Надя. Она не упала. Она даже не испачкалась. Она приземлилась прямо на мягкую гору чистых холщовых мешков с мукой, аккуратно съехала по ним на ноги и теперь хлопала круглыми глазами.

Более того: в руках у Нади дымился огромный, румяный, источающий аромат корицы и яблок пирог на плетеной берестяной тарелке. Рядом с ней сидел на корточках пожилой усатый пекарь в белом колпаке; его руки все еще оставались в воздухе в той позе, в которой он этот пирог нес, пока Надя не свалилась ему буквально в объятия и механически не перехватила выпечку.

— Ты... — я задохнулась от возмущения, булькнув водой. — Ты цела?!

— Вроде да, — Надя посмотрела на пирог, потом на пекаря, потом на меня. — Теплый еще. Виктория Сергеевна, а мы где? Это павильон «Мосфильма»? А почему навозом пахнет по-настоящему?

Я не успела ответить.

Толпа горожан синхронно ахнула и подалась назад. По булыжникам площади зазвучали тяжелые, размеренные шаги подкованных железом сапог.

Люди торопливо расступались, освобождая дорогу.

К бортику фонтана подошел высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти. На нем был плотный колет из темной потертой кожи с нашитыми стальными пластинами на плечах, широкий пояс с ножнами и латунная бляха на груди, изображавшая весы и раскрытую ладонь. У него были коротко остриженные темные волосы с легкой проседью на висках, жесткая линия челюсти и серые, удивительно цепкие глаза.

Он остановился у самого бортика, опустил взгляд и уставился прямо на меня.

В его взгляде не было ни священного трепета перед явлением прекрасной незнакомки из воздуха, ни испуга, ни даже банального мужского интереса к промокшей до нитки женщине с декольте. В этих глазах читалась только бездонная, многовековая, чисто чиновничья тоска.

Мужчина медленно перевел взгляд с моего перекошенного лица на облепленный тиной пиджак, затем на фонтанную воду, в которой плавали обрывки моего блокнота, и, наконец, тяжело вздохнул.

— Гражданка, — произнес он низким, сухим голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Вы находитесь в резервуаре питьевой воды Нижнего рынка города Беллор. Купание, стирка белья и несанкционированное падение из верхних сфер караются штрафом в три серебряных гроша либо двумя днями общественных работ на очистке сточных канав.

Я медленно подобрала челюсть, стряхнула с носа каплю и попыталась включить свой фирменный взгляд женщины, с которой нельзя разговаривать подобным тоном.

— Послушайте, любезный... — начала я, стараясь, чтобы зубы не стучали от холода.

Мужчина даже не дослушал. Он полез за пазуху, вытащил деревянную дощечку с прижатым металлическим зажимом пергаментом, достал угольный грифель и равнодушно уточнил:

— Имя. Город приписки. И немедленно освободите чашу источника. Вы забиваете слив.

На помосте пекарни Надя осторожно отщипнула кусочек румяной корочки от чужого пирога, сунула в рот и тихонько вздохнула:

— Очень вкусно. Виктория Сергеевна, кажется, мы не на ВДНХ.

Глава 2

Надя

Виктория Сергеевна всегда повторяла на планерках: главное в любом кризисе — держать лицо.

Сейчас ее лицо украшала серо-зеленая полусгнившая кувшинка, сползшая прямо на левую бровь. Фирменная тушь, которую Вика нахваливала три дня назад за водостойкость, сдалась первой и растеклась под глазами аккуратными траурными полукружиями. Пиджак из тонкой итальянской шерсти надулся в мутной воде, как утопленный матрас, а из рукава, когда Вика попыталась опереться о каменный парапет, с хлюпаньем выплеснулась струя тины.

Я сидела на трех сложенных друг на друга холщовых мешках. Мешки были туго набиты пшеничной мукой мелкого помола — мягкой, сухой и прохладной.

В руках я держала плетеную берестяную тарелку. На ней лежал пирог. Он был еще горячим, пах кислыми мочеными яблоками, корицей и топленым сливочным маслом. От него шел тонкий, дрожащий на солнце парок.

Рядом со мной стоял пекарь. Мужчина лет пятидесяти, с пышными усами цвета просеянных отрубей и в белом холщовом колпаке, на котором отпечатался след чьего-то пальца в саже. Он смотрел то на свои пустые ладони, то на меня, то снова на пустые ладони.

— Доченька... — выдохнул он наконец так тихо, будто боялся спугнуть бабочку. — Ты откуда ж взялась? Я ж его только из печи вынул. Несу на пробу старшине гильдии, оступился о порожек, лечу носом в булыжник... А тут — ты. Сверху. Как пушинка. И пирог перехватила, даже корочка не помялась.

— Я не пушинка, дяденька, — вздохнула я, чувствуя, как под подошвами кед приятно шуршит рассыпанная мука. — Во мне шестьдесят четыре килограмма при росте сто шестьдесят восемь. Просто у вас навес брезентовый удачно натянут, я об него спружинила. А пирог... Ну жалко же, упадет на камни, раскрошится. Возьмите обратно.

Я протянула ему тарелку, но пекарь испуганно отшатнулся и прижал руки к фартуку.

— Не-не-не! Ты что, обидеть хочешь? В канун праздника Удачи хлеб из рук благословенной отнимать? Ешь, доченька, на здоровье. Только скажи: урожай нынче добрый будет?

— Огурцы точно отойдут рано, дожди холодные были, — машинально ответила я, глядя через площадь на фонтан. — Вы лучше вон туда посмотрите. Кажется, мою начальницу сейчас будут бить.

Бить Викторию Сергеевну, впрочем, пока никто не собирался. Но обстановка вокруг фонтана складывалась не в пользу представительниц малого бизнеса Москвы.

Толпа на площади стояла плотная, пахнущая овчиной, свежеиспеченным ржаным хлебом, дегтем и конским потом. Женщины в широких юбках поверх льняных рубах прижимали к себе корзины с репой и зеленью, плотники с топорами за поясом переглядывались, а двое мальчишек в стоптанных кожаных постолах откровенно тыкали в Вику пальцами.

— Ведьма! Из неба выпала, вода в чаше закипела!

— Какая ведьма, глянь на одежу — ни одного оберега, штаны узкие, как у скомороха!

— А волосы-то, волосы черные, как смоль! Точно с морока пришла!

У самого бортика фонтана замер высокий мужчина в кожаном колете с латунными бляхами. Он держал в руке деревянную дощечку с пергаментом и смотрел на Викторию Сергеевну так, как завгар на автобазе смотрит на практиканта, утопившего казенный трактор в пожарном пруду.

— Повторяю для глухих, — ледяным, дрожащим от ярости голосом произнесла Вика, пытаясь вылезти из чаши. Каблук ее модельной туфли предательски соскользнул с осклизлого камня, и она снова плюхнулась в воду по пояс, подняв тучу брызг. — Мы — официальные организаторы столичного фестиваля. Произошел технический сбой пиротехнического оборудования и обрыв подвесной системы. Немедленно пригласите сюда старшего группы, организуйте нам сухую одежду, теплое питье и телефон. Я требую связаться с консульством!

Мужчина даже бровью не повел. Он что-то быстро чиркнул грифелем по пергаменту.

— Отказ назвать имя и город приписки. Оскорбление при исполнении обязанностей инспектора торговой безопасности. Нарушение чистоты резервуара общего водопоя. Итого: четыре серебряных гроша либо три дня отработки на осушении канавы у Кожевенного моста. Стража, принять нарушительницу.

Из толпы выделились двое здоровенных парней в кольчужных безрукавках и с круглыми деревянными дубинками на перевязях.

Я поняла: если сейчас не вмешаться, Вику отправят в местное СИЗО до выяснения обстоятельств. А в мокрой шерсти при сквозняке воспаление легких развивается за двенадцать часов. Лекарств у нас нет, полиса ОМС здесь явно не спрашивают, а хоронить начальницу в чужом измерении в мои должностные обязанности точно не входило.

Я сунула пирог под мышку, спрыгнула с мешков и решительно зашагала к фонтану. Юбка сарафана легонько хлопала по икрам, кеды мягко ступали по булыжникам. Толпа передо мной расступалась сама собой — люди испуганно и почтительно жались к стенам домов, глядя то на меня, то на пирог.

— Стойте! — громко сказала я, протискиваясь между двумя стражниками. — Подождите секунду. Никуда ее вести не надо.

Инспектор медленно повернул голову. Глаза у него были серые, холодные и очень усталые. Он оглядел меня с головы до ног: панамку, сарафан в ромашку, растоптанные парусиновые кеды и яблочный пирог.

— А вы кто будете, гражданка? — сухо поинтересовался он. — Вторая часть атмосферного возмущения?

— Я Надежда, — представилась я, вытирая ладонь о бок. — А это Виктория. Мы вместе работаем. Она не ведьма, она просто директор агентства, у нее нервы. И никаких денег у нас нет. Ни серебряных, ни медных.

— Надя! — прошипела из воды Вика, отплевываясь. — Замолчи! Не смей раскрывать финансовый статус перед силовыми структурами!

— Вика, заткнись, пожалуйста, — так же спокойно ответила я, не поворачиваясь. — Ты сидишь в луже с тиной на ухе. Какой финансовый статус? У тебя в сумочке три тысячи рублей, помада и зеркало. Здесь этим даже печку не растопят.

Я повернулась обратно к инспектору:

— Господин начальник, мы правда ничего не нарушали специально. У нас на ярмарке птица запуталась в веревке, декорация упала, стукнула вот эту штуку... — я разжала кулак и показала ему темный, шершавый обломок жетона, который все еще лежал в моей ладони. — Оно заискрило, нас закрутило, и мы упали сюда. Если вы ее сейчас посадите в сырой подвал, она заболеет. Давайте мы лучше этот фонтан помоем? Тряпки найдем, воду вычерпаем. Я дома ванну отлично содой оттираю, ни следа ржавчины.

Мужчина посмотрел на обломок металла в моей руке. Его зрачки на долю секунды сузились, но лицо осталось непроницаемым.

— Чаша источника моется силами гильдии водовозов по средам, — отрезал он, но дубинки стражникам опустить все же махнул. — А незаконное проникновение через верхний контур без подорожной грамоты — дело не мое, а городской управы. До выяснения личности вы обе поступите...

— Да подожди ты со своей управой, Радан, дай бабе просохнуть, — раздался за нашими спинами звучный, густой женский голос.

Толпа снова колыхнулась.

К фонтану подошла женщина лет пятидесяти. Она была плотной, статной, с широкими плечами и уверенной купеческой походкой. На ней было надето добротное платье из темно-зеленого сукна, поверх которого лежал тяжелый передник с глубокими карманами, а на массивной груди покачивалась литая серебряная цепь с круглой гильдейской печатью. Волосы цвета мокрого песка были убраны под тугой чепец, а темные, цепкие глаза ощупывали нас с Викой быстрее, чем сканер в аэропорту.

— Госпожа Орм, — инспектор слегка склонил голову, но пергамент не убрал. — Это нарушение порядка торговой площади.

— Вижу, что не благословение господне, — хмыкнула женщина, подходя ближе. Она мельком глянула на мокрую, злую, как черт, Вику, потом перевела взгляд на меня, на пирог в моих руках и, наконец, на металлический диск.

Ее брови медленно поползли вверх.

— Откуда вещица, девонька?

— Купила, — честно призналась я. — На развале. За бесплатно старьевщик отдал, сказал, три года валялась.

Женщина протянула руку в перстнях, коснулась шершавого края диска кончиком пальца, тут же отдернула руку и коротко цокнула языком:

— Надо же. Слыхала я стариковские сказки про переходные метки... Думала, брешут пьяные менестрели в тавернах. А оно вишь как. Раскололся?

— На две части, — кивнула я. — Вторая у Виктории Сергеевны.

Вика в фонтане судорожно сжала кулак, пряча свою половину за пазуху мокрого пиджака.

— Значит так, Радан, — госпожа Орм повернулась к инспектору и уперла руки в пышные бока. — Воду они не отравили, пекарь Себастьян вон до сих пор слюни пускает от восторга, что пирог цел остался. Девки чужие, голые, без гроша за душой. В кутузку их сунешь — гильдия за их похлебку платить должна? Не должна. Я беру их под поручительство квартала.

— Госпожа Серафина, — с нажимом произнес инспектор, и я впервые заметила, как у него на скулах заходили желваки. — У них нет регистрации чужеземок. Без разрешения коменданта они не имеют права находиться на территории рынка дольше заката.

— Оформляй временный надзор на тридцать дней, — отмахнулась Серафина Орм. — Как раз до конца Фестиваля Удачи. У меня на улице Медников лавка три года пустует после того, как старый жестянщик помер. Крыша цела, стены стоят, а гильдейский налог капает мне в убыток. Пусть отрабатывают. Приставь их к делу. Не справятся — сам лично вышлешь за городские ворота с метлой в зубах.

Инспектор помолчал. Его серые глаза скользнули по лицу Вики, которая уже начала мелко и часто дрожать от холода, затем задержались на мне.

— Тридцать дней, — наконец произнес он сухо. — Статус временных чужеземок под гильдейским надзором. Никаких выездов за городскую черту. Любое нарушение покоя горожан — немедленный арест.

Он чиркнул по пергаменту, сорвал нижнюю полоску и сунул ее Серафине:

— Штраф за испорченную воду запишу на ваш счет, госпожа Орм. Спишете с их первой выручки. Если таковая вообще случится.

— Спишу, не сомневайся, — усмехнулась женщина и махнула нам рукой: — А ну, вылезайте, горемычные. Пошли. Пока этот законник не вспомнил, что за стояние на краю чаши тоже пошлина положена.

Вику вытаскивали втроем: я, Серафина и подобревший пекарь. Когда начальница наконец встала на сухой булыжник, с нее полились настоящие ручьи. Замшевые туфли жалобно чавкнули, левый каблук надломился и встал под углом в сорок пять градусов.

— Мой костюм... — глухо пробормотала Вика, глядя на рукав, с которого свисала нитка разорванного шва. — Мой «Армани»...

— Твой армани пойдет на половые тряпки, если не перестанешь ныть, — оборвала ее Серафина. — Шагайте живее, пока стража не передумала.