Две попаданки или Удача любит простушек
- -
- 100%
- +
Беллор оказался огромным, шумным и совершенно не похожим на декорации исторического парка.
Пока мы шли по узким кривым улочкам, я крутила головой по сторонам и машинально подмечала детали. Дома стояли вплотную друг к другу, верхние этажи нависали над нижними так сильно, что полоска неба между черепичными карнизами казалась узкой голубой лентой. Пахло жареным мясом, мокрой шерстью, кислым элем, свежей стружкой и лошадьми. Ни одной машины. Ни одного рекламного щита. Даже фонари на углах были стеклянными коробами с толстыми оплывшими свечами внутри.
Люди вокруг были одеты просто, но добротно: грубое сукно, плотная кожа, крашеный лен. Никаких кринолинов и бархатных плащей со шпагами — обычный рабочий город, который с утра до вечера что-то строгал, ковал, взвешивал и продавал.
Вика хромала рядом со мной, высоко задрав подбородок, но губы у нее уже посинели. Я сняла свою сухую хлопковую панамку и натянула ей на мокрую голову.
— Надя, сними это немедленно, — прошипела она сквозь зубы. — Я выгляжу как городская сумасшедшая.
— Ты выглядишь как человек, который через пятнадцать минут упадет в обморок от переохлаждения, — отрезала я. — Иди молча и держись за меня. Пирог еще теплый, погрей руки о дно тарелки.
Вика покосилась на берестяное донце, помедлила секунду — и вцепилась в него закоченевшими пальцами.
Улица Медников встретила нас запахом медного купороса, угля и кислой капусты. Здесь было тише, чем у центральной площади. Лавки жались одна к другой: у одних дверей стояли медные тазы и помятые кувшины, у других — связки кожаных ремней и деревянные корыта.
Серафина остановилась у двухэтажного дома с облупившейся штукатуркой.
Дом выглядел... уставшим. Вывеска над дверью давно выцвела, от букв остались только белесые разводы на темном дереве. Одно из круглых толстых стекол в витрине было заменено куском промасленной холстины, а каменные ступени порога поросли густым зеленым мхом.
Серафина вытащила из кармана передника тяжелый ключ с кривой бородкой, с хрустом провернула его в ржавом замке и толкнула дубовую дверь плечом. Дверь протяжно, тоскливо взвизгнула.
Внутри пахло пылью, старым железом, сухими мышиными гнездами и сыростью.
— Вот ваши хоромы, — Серафина прошла внутрь, не снимая туфель, и уверенно оглядела просторную комнату.
Помещение было разделено пополам длинным дубовым прилавком, заваленным стружками и сухими листьями. Вдоль стен тянулись пустые стеллажи с глубокими полками. В глубине темнела чугунная печка-буржуйка с коленом трубы, уходящим в потолок, а рядом винтом поднималась узкая деревянная лестница на второй этаж.
— Наверху две каморки, — деловито перечислила хозяйка, постучав костяшками пальцев по прилавку. — Кровати есть, солома в тюфяках старая, но сухая. Колодец во дворе, общий на четыре дома. Дрова в сарае за углом, но за них платить отдельно соседу-угольщику.
Виктория Сергеевна медленно подошла к прилавку, провела пальцем по толстому слою серой пыли и закрыла глаза.
— Это сарай, — тихо сказала она.
— Это лавка в первой торговой линии Нижнего квартала, милочка, — припечатала Серафина. — И твоя единственная возможность не сдохнуть под забором. Слушай сюда внимательно, повторять не стану.
Она достала из кармана свернутый в трубку лист плотной бумаги с гильдейской сургучной печатью и шлепнула его о прилавок.
— Это временная торговая грамота. По ней вы имеете право вести дело ровно тридцать дней. Сегодня первый день. На двадцать седьмой день начнется Фестиваль Удачи. Это главный праздник Беллора. Если к утру двадцать седьмого дня вы не докажете гильдии, что ваша лавка приносит пользу и доход, грамоту аннулируют. Радан составит протокол, стража выставит вас за городскую стену, а все ваше барахло отойдет мне в счет долга за аренду и штраф за фонтан.
— Что значит — «докажете пользу»? — подала голос я, разглядывая мутные разводы на витрине.
— Это значит, что лавка должна работать, — отрезала Серафина. — Не воровать, не побираться, а закрывать заказы горожан. Семь подтвержденных гильдией сделок без единой открытой жалобы. Семь! Ни больше ни меньше. Закроете семь заказов к началу фестиваля — получите допуск к фестивальным испытаниям и шанс на постоянную лицензию. Нет — пойдете мести тракты.
— А жетон? — вдруг резко спросила Вика, открыв глаза. Ее взгляд снова стал цепким и жестким, каким бывал перед сложными переговорами с подрядчиками. — Вы сказали, это переходная метка. Как вернуться назад?
Серафина посмотрела на нее с легким прищуром.
— Назад дороги из Беллора просто так нет, милочка. Только на Фестивале Удачи раз в три года на площади зажигают древний контур перехода. Говорят, через него чужеземцы когда-то уходили в свои земли. Правда то или брехня — я не знаю. Но если ваша железка оттуда, то проверить вы это сможете только там. На фестивальной площади. В последний день месяца. Если, конечно, доживете до него свободными гражданками, а не каторжанками на каменоломнях.
Она развернулась к выходу, бросив ключ на пыльный прилавок.
— Ведро в углу. Тряпки найдете в сундуке под лестницей. Себастьян вон пирог вам подарил — на ужин хватит. Завтра утром приду проверить вывеску. Если лавка не откроется — пеняйте на себя.
Тяжелая дверь захлопнулась. Замок глухо щелкнул.
В лавке повисла гулкая, пыльная тишина. Сквозь мутное стекло пробивался косой луч заходящего солнца, в котором лениво кружились пылинки. Где-то под полом тихонько скреблась мышь.
Вика стояла посреди комнаты, обхватив себя руками за мокрые плечи. Вода с ее брюк натекла в небольшую серую лужицу.
— Тридцать дней... — прошептала она, и в ее голосе впервые за все время звякнула неприкрытая паника. — Семь заказов в чужом средневековом городе без копейки денег. Надя, чем мы будем торговать?! У нас нет товара! У нас нет связей! У нас даже сменных трусов нет!
— Зато у нас есть крыша, — рассудительно заметила я, ставя берестяную тарелку с пирогом на чистый уголок прилавка. — И печка. Сейчас я найду спички... то есть кресало, или чем они тут огонь разводят, и мы тебя согреем. Снимай пиджак, пока плесенью не пошел.
Я обошла прилавок и направилась в глубь помещения, где за деревянной перегородкой виднелась крошечная кухонька.
Там царило такое же запустение: низкий закопченный очаг, пустая полка для посуды, треснувший глиняный кувшин в углу и небольшой стенной шкафчик, дверца которого перекосилась и держалась на одной кожаной петле.
Я потянула дверцу на себя. Внутри шкафчика было пусто — только сухие паутинные нити да горсть рассыпанной серой соли на доске.
Но в самом дальнем углу, за отставшей задней стенкой, что-то тускло блеснуло.
Я сунула руку в узкую щель, ободрав костяшки о шершавую дранку, и нащупала пальцами гладкий, холодный бок тяжелого предмета. Потянула осторожно на себя.
Это оказалась пузатая глиняная банка с широким горлом, залитым темным воском.
Судя по толстому слою вековой пыли, банку засунули туда давным-давно и благополучно забыли. Я сковырнула ноготком восковую печать — она поддалась легко, раскрошившись в мелкую пахучую пыль, — и приподняла деревянную пробку.
В нос ударил густой, терпкий, невероятно родной аромат.
Пахло сильно прожаренным корнем цикория, сушеными ягодами можжевельника, гвоздикой и легкой горчинкой настоящего темного кофе.
Банка была полна до самых краев. Сухой, чистый, мелкий помол, до которого не добрались ни сырость, ни мыши.
— Вика, — позвала я из кухни, глядя на темный порошок. — Иди сюда.
— Надя, если ты нашла там дохлую крысу, я выброшусь из окна, — донесся из зала ее глухой, несчастный голос.
— Крыс нет, — ответила я, вытаскивая банку на свет. — Тут что-то вроде кофе. Целая банка. А Себастьян насыпал в кулек сухой яблочной кожуры для чая, она у меня в кармане сарафана лежит.
Я нашла на полке старый медный ковшик с длинной ручкой, проверила дно — целое, без дыр, — и улыбнулась.
— Сейчас я согрею воды, мы поедим пирога, выпьем горячего, а потом ты нарисуешь свою любимую таблицу рисков. Семь заказов — это по одному заказу раз в четыре дня. На ярмарке в Сокольниках мы за три часа сорок палаток с шаурмой расставили под проливным дождем. Неужели мы с этим городом не договоримся?
Глава 3
Виктория
Итальянская шерсть после купания в замшелом городском резервуаре и сушки над чугунной печью повела себя именно так, как и положено ткани за три тысячи евро. Она села.
Утром мой безупречный брючный костюм выглядел так, будто его сняли с подростка-переростка: рукава едва доходили до середины предплечий, брючины сиротливо застыли на ладонь выше щиколоток, а в плечах пиджак натянулся с такой яростной силой, что любое глубокое дыхание грозило закончиться треском расползающихся швов. Каблук левой туфли я вчера собственноручно оторвала дверной ручкой, поэтому теперь передвигалась по скрипучим половицам лавки с легким, почти аристократическим припаданием на левую ногу.
Впрочем, лицо я держала. Даже без тонального крема и с волосами, собранными в тугой хвост с помощью обрывка пеньковой веревки.
— Виктория Сергеевна, вы только не дергайтесь, — донеслось из-за перегородки. — Я нашла старый гребень в комоде. Зубьев половины нет, но если осторожно, то пряди почти распутались. И вот.
На прилавок опустилась щербатая глиняная кружка. От нее поднимался плотный, пахучий пар с отчетливой ноткой жженого сахара и гвоздики.
Надя выглядела пугающе свежей. На ней красовался все тот же ситцевый сарафан в мелкую ромашку, поверх которого она уже успела повязать найденный под лестницей грубый серый фартук. Пыль веков, веником выметенная из углов торгового зала, удивительным образом осела исключительно на моих манжетах, обойдя Надины щеки стороной.
— Это что? — с подозрением спросила я, принюхиваясь к темному вареву.
— Тот самый цикорий с ягодами, — Надя смахнула невидимую соринку с дубовой столешницы. — Вода из колодца хорошая, мягкая, известкой не пахнет. Я три раза прокипятила, потом яблочные корки бросила. Сахара, конечно, нет, но если пить горячим и представлять, что это фильтр-кофе на веранде в Замоскворечье, то почти похоже.
Я сделала осторожный глоток. Горечь обожгла язык, следом раскрылась терпкая можжевеловая смола, и по пищеводу наконец-то разлилось благословенное, сухое тепло. Жить стало можно. Не хорошо, не комфортно, но физически возможно.
— Докладывай, — велела я, обхватив теплую глину обеими ладонями.
— Денег ноль, — охотно начала Надя, загибая пальцы. — Еды: полпирога с яблоками от пекаря и кусок сухой булки, которую я нашла на чердаке в чистой холстине. Мыши до нее не добрались. Мыла нет. Ведро одно, деревянное, рассыхается, если воду на час оставить. Зато я нашла ящик со старыми железками: гвозди кованые, петли дверные и три медных крюка. Если почистить песком, будут как новые.
— Чудесно, — процедила я. — Мы открываем флагманский бутик ржавого крепежа. Местные купцы наверняка выстроятся в очередь до самых городских ворот.
Тяжелая входная дверь сотряслась от трех коротких, хозяйских ударов.
Надя даже не вздрогнула — пошла открывать с тряпкой наперевес. Я торопливо выпрямила спину, одернула куцые рукава пиджака и приняла позу генерального директора перед аудиторской проверкой.
На пороге стояла Серафина Орм.
Утреннее солнце выгодно подсвечивало массивные серебряные перстни на ее пальцах и тяжелую гильдейскую бляху на темно-зеленом сукне. Женщина окинула цепким взглядом отмытый угол прилавка, кружку с парящим цикорием, затем задержалась на моих обнаженных запястьях и коротко хмыкнула:
— Гляди-ка, не сбежали. И даже не угорели от старой буржуйки.
— Мы высоко ценим предоставленный кредит доверия, госпожа Орм, — ровным, светским тоном отозвалась я, шагнув вперед с легким хромым акцентом. — И как раз обсуждали график операционного развертывания торговой точки.
— Чего обсуждали? — Серафина нахмурилась, входя в лавку и небрежно стряхивая пыль с подола.
— План работы, — мягко перевела Надя из-за ее плеча. — Вика говорит, пора открываться.
— А, это правильно, — купчиха подошла к прилавку, оперлась о него ладонями и положила перед собой толстую деревянную дощечку, обтянутую серой кожей, с железным грифелем на шнурке. — Значит так, чужеземки. Слушайте гильдейский закон, пока я добрая.
Она ткнула пальцем в прилавок:
— Лицензия у вас временная, на тридцать дней. Сегодня день второй, солнце уже поднялось, так что часики тикают. Условие гильдии простое, как пареная репа: ровно семь зарегистрированных заказов. Не шесть, не восемь, а семь подтвержденных городскими печатями сделок. За каждый закрытый заказ секретарь управы ставит оттиск вот в эту учетную грамоту.
Я скосила глаза на пергамент. Семь пустых граф с круглыми контурами под сургуч. Четко, наглядно, бюрократически прозрачно. Такую структуру я понимала и уважала куда больше, чем туманные сказки о местных богах.
— Второе условие, — Серафина подняла массивный указательный палец. — К утру двадцать седьмого дня, когда глашатаи объявят открытие Фестиваля Удачи, у лавки не должно быть ни одной открытой претензии. Ни одной, понятно вам? Если хоть один ремесленник, купец или трактирщик заявит гильдии, что вы его надули, испортили товар или не выполнили уговор в срок, допуск к фестивалю аннулируется на месте.
— А если претензия появится во время работы? — быстро спросила я, внутренне нащупывая границы регламента.
— Устраняете за свой счет до заката того же дня, — отрезала купчиха. — Договариваетесь с заявителем полюбовно, возвращаете деньги, отрабатываете. Главное — чтобы к началу фестивальных туров реестр жалоб был чист, как слеза младенца. Если закроете семь заказов без висящих исков — получите право выставить лавку на фестивале. Пройдете три испытания комиссии — совет гильдии выдаст вам вечную торговую грамоту Беллора. А с ней уже и лавка останется за вами, и арендную плату снизим до приличной.
— А жетон? — тихо подала голос Надя, прижимая тряпку к груди. — Портал на фестивале правда откроется?
Серафина бросила на нее короткий, внимательный взгляд:
— Контур зажигают только на закрытии, в последний день месяца. Говорят, арка откликается на древние переходные метки. Будет у вас целая метка и право стоять на площади среди мастеров — проверите сами. Вышвырнет вас город за ворота раньше срока — сдохнете в канаве под стенами, и никакой портал вам не понадобится. Все ясно?
— Предельно, — ответила я, забирая дощечку со стола. Дерево было гладким, затертым сотнями чужих рук. — Семь закрытых дел. Ноль официальных претензий. Три фестивальных тура.
— И еще, — Серафина уже взялась за дверное кольцо, но обернулась. — Штраф за вчерашний фонтан инспектор Вейр уже передал в счет квартала. Четыре серебряных гроша за порчу питьевой воды и оскорбление надзора. Я за вас поручилась, но из своего кармана платить не стану. К концу недели долг должен быть в гильдейской кассе.
Дверь хлопнула, подняв легкий вихрь серых стружек.
Мы остались одни.
Надя посмотрела на пустую дощечку в моих руках, потом на пустые полки вдоль стен.
— Ну вот, — вздохнула она. — Семь заказов. А у нас из имущества только банка сушеного цикория и кованые гвозди. Вика, может, мы этот кофе в розницу продавать начнем? По щепотке? Если заваривать экономно, на три дня хватит...
— Надя, выключи завхоза, — оборвала я ее, подходя к запыленному окну, выходившему на улицу Медников.
За стеклом начиналась обычная утренняя жизнь торгового квартала. Громыхали груженые телеги с железным ломом. Подмастерья в кожаных фартуках волокли медные листы. Толстый торговец напротив вывешивал связки оловянных кружек, сварливо переругиваясь с разносчиком пирогов.
Это был перенасыщенный, плотный, консервативный рынок. Здесь продавали физические вещи: сковороды, подковы, гвозди, муку и холст. Чтобы влезть в этот оборот без стартового капитала, нужно было быть либо идиоткой, либо самоубийцей.
— Мы не будем продавать товар, — сказала я, поворачиваясь к помощнице. — У нас его нет. Мы будем продавать сервис.
Надя моргнула:
— Чего продавать?
— Решение проблем, — я постучала пальцем по прилавку, чувствуя, как внутри просыпается привычный, злой азарт загнанного в угол организатора. — Посмотри вокруг. Это средневековый мегаполис. Здесь тысячи людей каждый божий день теряют ключи, ссорятся с соседями из-за границ лавок, путают поставки, не могут доставить деликатный груз вовремя или договориться о помолвке без мордобоя. У них есть гильдии кузнецов, пекарей и кожевников. Но у них нет ни одного ивент-агентства и ни одной антикризисной службы.
— Вика, они слов таких не знают, — резонно заметила Надя. — Они знают слова «дай» и «пошел вон».
— Значит, мы сформулируем это на их языке, — отрезала я. — Тащи сюда ту широкую доску, которую ты нашла под лестницей. И уголь из печи.
Через двадцать минут концепция нашего стартапа была зафиксирована на куске сухого ясеня толщиной в два пальца.
Я лично вывела крупными, четкими руническими буквами, которые любезно переводились моим новым восприятием этого мира:
«ЛАВКА НЕПРЕДВИДЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. Поиск пропаж. Деликатные поручения. Мировые соглашения. Быстро. Законно. Без лишней магии».
— Звучит солидно, — признала Надя, критически оглядывая надпись. — Только доска тяжелая. Килограммов шесть. На что вешать будем?
— На фасадные крюки над входом, — скомандовала я. — Там как раз два кованых кольца торчат над карнизом.
Мы вытащили на крыльцо хромоногую табуретку. На улице Медников уже вовсю кипела жизнь: прохожие косились на мой усевший брючный костюм с откровенным недоумением, но я держала спину так, будто демонстрировала коллекцию прет-а-порте на парижском подиуме.
Я встала на табурет. Надя снизу подала мне край тяжелой вывески, страхуя снизу широкими ладонями.
— Вика, держите крепче, — предупредила она. — Левое кольцо шатается. Там кладка старая, раствор выкрошился.
— Надя, я три года подряд вешала шестиметровые баннеры на ветру в Лужниках, — процедила я сквозь зубы, дотягиваясь до железной петли. — Не учи меня крепить наружную рекламу.
Я просунула пеньковый шнур в кольцо.
План был идеален: привязать левый угол, перехватить доску, натянуть правый, выровнять по горизонту. Простое распределение нагрузки. Базовая физика седьмого класса.
Но в уравнение снова вмешалась моя персональная статистика.
В тот самый момент, когда я уже затягивала контрольный узел, с крыши соседней красильни сорвался жирный, наглый серый голубь. Птица не просто пролетела мимо — она испугалась блеска моих часиков на запястье, затрепыхалась, с размаху шлепнулась мне прямо на затылок, обдав запахом мокрых перьев, и в панике полоснула когтями по уху.
Я дернулась. Нога на табурете предательски соскользнула с рассохшейся перекладины.
— Ой! — крикнула Надя, пытаясь поймать доску.
Я выпустила шнур.
Шестикилограммовая ясеневая плаха не просто упала. Она спружинила о край навеса, описала в воздухе короткую, хищную дугу и с глухим, сочным металлическим треском врезалась в чугунный уличный фонарь, висевший на углу нашей лавки.
Раздался звон разбитого стекла. Тяжелый кованый короб фонаря, служивший городским ориентиром квартала последние лет сорок, надломился у основания, качнулся и с грохотом рухнул на булыжную мостовую, выбросив во все стороны сноп мелких осколков и остатки желтого свечного сала.
Я чудом удержалась на ногах, спрыгнув на мостовую и больно отбив пятку босой левой ноги.
Улица Медников мгновенно замерла.
Стук молотков прекратился. Торговцы застыли с товаром в руках. Из переулка выглянули двое подмастерьев с открытыми ртами. Посреди булыжников лежала наша великолепная вывеска «ЛАВКА НЕПРЕДВИДЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ», а прямо поперек нее покоились изуродованные останки муниципального осветительного прибора.
— Прекрасно, — тихо, замогильным шепотом произнесла я, чувствуя, как дергается правое веко. — Просто великолепно. Теперь мы должны городу не четыре гроша, а сорок четыре.
— Зато вывеска целая, — оптимистично заметила Надя, подходя и переворачивая доску ногой. — Буквы даже не поцарапались. И краска почти высохла.
— Надя, замолчи, ради всего святого...
Договорить я не успела.
Толпа зевак на мостовой внезапно заволновалась и расступилась. Сквозь кольцо зевак, яростно работая локтями и кружевным зонтиком на длинной костяной ручке, продиралась дородная дама в пышном шелковом чепце и бархатном жакете цвета перезрелой вишни. Лицо дамы пылало багровым румянцем, двойной подбородок мелко подрагивал, а в глазах стояли настоящие, неподдельные слезы крайнего отчаяния.
Она налетела на нас, как груженый фрегат на песчаную отмель, споткнулась об осколки фонаря, прочитала надпись на ясеневой доске и вцепилась мертвой хваткой в мой мокрый, усевший рукав:
— Вы?! Это вы — непредвиденные обстоятельства?!
Я мгновенно подобралась. Боль в отбитой пятке испарилась, голубь был забыт, плечи развернулись сами собой.
— Лавка непредвиденных обстоятельств к вашим услугам, сударыня, — произнесла я самым бархатным, успокаивающим и профессиональным тоном, на который только была способна. — Виктория Соколова, ведущий специалист. Что у вас произошло?
— Катастрофа! Позор! Разорение! — взвизгнула дама, промокая глаза батистовым платком. — Пропал! Исчез! Полчаса назад у мясных рядов вырвался из корзины и удрал!
— Ребенок? — тихо и участливо спросила Надя, подходя ближе.
— Какой ребенок, очнись, девка! — возмущенно фыркнула дама. — Архибальд! Чистокровный бревенский белый гусь первой гильдейской линии! Гордость дома господина советника казначейства! На нем завтра на празднике клятву верности гильдии принимать должны!
Она судорожно схватила ртом воздух и перешла на трагический шепот:
— Но это полбеды. На шее у Архибальда был надет фамильный золотой колокольчик дома ван дер Хольтов! Литая работа старых мастеров, родовая реликвия с тринадцатого века! Если Архибальда ощиплют и зажарят в каком-нибудь воровском трактире... господин советник снимет с меня голову!
Я почувствовала, как воздух вокруг меня электризуется. Это был он. Первый заказ. Дорогой, статусный, пахнущий хорошими комиссионными и связями в городском казначействе.
— Успокойтесь, сударыня, — я плавно накрыла ее пухлую руку своей ладонью, фиксируя контакт. — Лавка непредвиденных обстоятельств принимает ваше дело. Считайте, что ваш Архибальд уже найден.
— Вы найдете? Правда найдете? — дама с надеждой уставилась на меня, затем перевела взгляд на вывеску, на разбитый фонарь и, наконец, на общую убогость нашей лавки. В ее глазах мелькнуло секундное сомнение: — А... сколько вы берете за труды?
— Пять серебряных грошей за регистрацию и успешный возврат, — твердо назвала я сумму, моментально перекрывавшую наш долг за фонтан. — Официальный договор гильдии.
Я вытащила из-за пазухи деревянную дощечку с пустым реестром и грифелем.
Дама торопливо выхватила грифель и размашисто нацарапала свое имя в первой графе: «Марта Клюге, экономка дома казначея».
— Только умоляю вас! — добавила она, нервно оглядываясь на собирающуюся толпу. — Ищите быстрее! И берегите колокольчик! Сам Архибальд стоит пятьдесят грошей, но если пропадет родовое золото...
Она понизила голос до свистящего шепота:
— Этот колокольчик стоит больше, чем вся ваша улица Медников вместе с этой лавкой, крышей и вами обеими в придачу. Потеряете — казначей сгноит вас на соляных копях.
Марта развернулась и, шурша юбками, поспешила прочь, оставив нас посреди улицы.
Я посмотрела на первую заполненную строчку в реестре. Заказ номер один был официально открыт.
— Ну вот, — спокойно сказала Надя, поднимая с земли ясеневую вывеску и прислоняя ее к разбитому фонарю. — А ты переживала. Первое дело есть. Осталось только найти белого гуся в городе, где в каждом дворе держат по три десятка точно таких же белых гусей.
Я посмотрела на свою босую левую ногу, потом на небо, где лениво кружили городские птицы, и медленно выдохнула сквозь зубы.
Охота началась.
Глава 4
Надя
Когда Виктория Сергеевна начинала руководить процессом, лучше всего было отойти на два шага назад и не отсвечивать.
Она шагала по булыжникам мясного ряда с грацией раненого ястреба. Оторванный каблук левой туфли заставлял ее мерно припадать на каждую вторую ногу: цок — шлеп, цок — шлеп. Короткие брючины облепили щиколотки, мокрый вчерашний пиджак трещал в плечах, но подбородок Вика задрала так высоко, будто шла принимать парад.
— Надя, фиксируй диспозицию, — бросила она через плечо, не сбавляя шага. — Гусь не мог раствориться в воздухе. Закон сохранения массы. Птица весом не менее шести килограммов, с золотым предметом на шее. Мотивы похищения: первое — перепродажа на черном рынке драгоценных металлов; второе — недобросовестная конкуренция перед завтрашним гильдейским ритуалом; третье — гастрономический саботаж. Мы начинаем с точки сбыта. Кто в этом секторе контролирует оборот пера и пуха?