Хозяйка соляных ключей

Глава 1

Первое, что вернулось ко мне, был вкус.

Не боль, не темнота и даже не память о том, как заскрипела под чужим ботинком мелкая щебёнка на горной тропе. Сначала был только вкус: густой, маслянисто-горький, обжигающий язык нестерпимой солью и болотной тиной. Он стоял в носоглотке, оседал на нёбе крупной едкой крупкой и драл гортань так, будто в горло плеснули концентрированного щелочного рассола.

Я судорожно втянула воздух. В лёгких заклокотало, сжало железным спазмом, и меня вывернуло желчью пополам с мутной сернистой жижей.

— Поверни её на бок, Марта, — раздался сверху мужской голос. Спокойный, глубокий, с той выверенной, мягкой укоризной, какую обычно приберегают начальники для проштрафившихся цеховых мастеров. — Не хватало ещё, чтобы она захлебнулась в собственной постели. После всего, что я сделал для этого дома.

Чужие широкие ладони — огрубевшие, но привычные к сырому белью и шерсти — неловко подхватили меня под лопатки, приподнимая над тюфяком. Под щекой хлюпнула мокрая ткань.

— Батюшка-барон, дышит она, — торопливо, испуганным полушёпотом отозвалась женщина. — Святые заступники, думала, к утру простынет вовсе. Вся синяя была, пальцы закоченели, словно из проруби вынули. Еле рассол из волос вымыла, гребень о корку ломался.

— Вымыла — и славно, — мужчина подошёл ближе. Доски пола под его тяжёлым, уверенным шагом даже не скрипели: половицы в этой комнате были дубовыми, толстыми, пригнанными намертво. — Подай полотенце. И запри наружные ставни. Солнце уже встаёт, а сквозняк ей сейчас ни к чему. Лишние глаза во дворе нам тоже без надобности.

Я не открывала глаз.

В шестьдесят четыре года директор районного пищевого комбината не распахивает веки и не кричит: «Где я?!» В шестьдесят четыре года женщина, пережившая три министерские ревизии, дефолт девяносто восьмого, рейдерский захват сырного цеха и два инфаркта главного бухгалтера, знает первое правило любой аварийной ситуации: замри. Оцени обстановку. Проверь запасы, давление в котлах и пути отхода.

А главное — не показывай зубы, пока не нащупала под рукой вентиль.

Второй муж — красивый, улыбчивый Вадим, который был моложе меня на четырнадцать лет и так трогательно поправлял мне шарф перед выходом на карниз, — толкнул меня в спину на высоте трёхсот метров над уровнем моря. Я помнила свист воздуха, собственную глупую мысль о том, что не успела подписать платёжки на закупку соли для заквасочных чанов, и глухой, окончательный удар о камни.

Там, в горах, Надежда Сергеевна Орлова умерла.

Здесь же, под пальцами, сжимавшими грубое льняное полотно, было тело. Чужое, странное, до пугающего лёгкое. У меня не ныли привычные к непогоде колени. В груди не пульсировала привычная сердечная одышка. Запястья казались тонкими, как сухие ивовые прутья, а ребра под тонкой рубахой пересчитывались без всякого усилия — обтянутые кожей кости, истощённые голодом и холодом.

И руки. Пальцы были узкими, девичьими, с мелкими ссадинами у ногтей. Не мои рабочие, узловатые директорские руки, державшие авторучки и металлическую арматуру.

Но голова — моя. Трезвая, злая, цепкая.

— Лекарь из Вейра осмотрел её перед отъездом, — продолжал мужчина у изголовья. В воздухе поплыл запах хорошего трубочного табака, дорогого сукна и мокрой конской попоны. — Сказал то же, что и в прошлый раз. Нервный припадок. Помучение рассудка на почве затяжного траура. Вчера она среди бела дня бросилась к верхнему ключу, кричала, что вода уходит в землю, и упала прямо в отстойный чан. Если бы не мальчишка-подручный, вылавливали бы её сегодня баграми у нижней запруды.

— Госпожа Лиора не бросалась, барон Освальд, — женщина опустила меня обратно на подушку, и в её голосе прорезалась тихая, рабская попытка возразить. — Она говорила... она на днях баяла, что задвижка в старом шурфе сломана. Пошла глядеть уровень рассола. Сама, в темноте, с коптильной плошкой.

— Задвижка сломана? — мужчина издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья — лишь привычное раздражение сытого барина на неразумную челядь. — Девица двадцати лет от роду, ни разу в жизни не видевшая расчётных книг, пошла проверять шурфы? Марта, ты в своём уме? Её отец разорил Ранваль за пять лет до того, как слёг в могилу. А эта дурочка просто повторяет его бредни. Вчера она чуть не утонула в соляной жиже. Завтра шагнет с чердака или подожжёт конюшню. Ты хочешь дождаться, пока она спалит господский дом вместе со всеми нами?

Марта замолчала. Я слышала, как звякнуло о край глиняного кувшина оловянное ведерко.

— Вот и помолчи, — мягко отрезал мужчина. — Я несу ответственность перед памятью моего покойного кузена. И перед короной. Недоимка и текущая подать к осенней ярмарке тянут на тысячу восемьсот марок. Если казначей не увидит серебра к сроку, Ранваль отберут в казну за долги, а нас с тобой пустят по миру в одних рубахах. Усадьбе нужен хозяин. Сильный, богатый, способный навести порядок железной рукой.

Он сделал паузу. Слышно было, как чиркнуло кресало, и по комнате потянуло едким серным дымком.

— Граф Дорн прибудет через три дня.

Марта ахнула — тихо, словно ей перехватило горло.

— Граф?.. Харель Дорн? Да ведь ему под шестьдесят, батюшка-барон! У него сыновья старше нашей госпожи! И соляная гильдия под ним... сказывают, на его промыслах в Вейре работники мрут как мухи от каторжного пару...

— Ему пятьдесят восемь, он вдовец, владеет четырьмя соляными варницами и тремя доходными домами в столице, — голос барона Освальда стал жёстким, как кованый гвоздь. Исчезла вся показная родственная забота. — Он готов закрыть все долги Ранваля перед короной в день подписания брачного договора. И готов взять Лиору без приданого, даже с её... прискорбным состоянием здоровья. Другой на его месте потребовал бы отправить полоумную сироту в обитель святой Анны, а землю пустить с молотка. Граф проявляет истинное благородство.

— А как же... согласие барышни? — едва слышно пролепетала Марта.

— Согласие? — Освальд хмыкнул, выпуская струю дыма. — За невменяемую подопечную решение принимает опекун. Семейный совет утвердил моё право ещё весной, когда её отец перестал узнавать людей. Бумаги готовы. Нотариус уже во флигеле, переписывает черновики на гербовый пергамент. Через три дня мы подпишем помолвку. А к концу недели сыграем свадьбу. И для девочки это единственный способ не сдохнуть под забором, когда кредиторы явятся описывать поместье.

Он подошёл к самой кровати. Я чувствовала тепло его тела, запах шерстяного камзола и тяжесть взгляда, упёршегося в моё лицо.

Лежать неподвижно, когда над тобой висит чужой, холодный расчёт, было трудно. Хотелось вскочить, схватить стоящий у кровати кувшин и впечатать его в эту холёную, самодовольную физиономию. Шестьдесят четыре года директорского стажа протестовали против каждой буквы его приговора. Я знала таких благодетелей. Они приходили на завод в девяностые: в безупречных пиджаках, с ласковыми улыбками, предлагая «помочь с реализацией» и «закрыть долги по зарплате». А через полгода цеха стояли вырезанными на металлолом, станки уходили в Турцию, а рабочие выходили на рельсы.

Спасением это не пахло. Освальд торопился передать меня вместе с землёй и соляными ключами человеку, который мог одним росчерком закрыть долги. Зачем именно дяде была нужна такая спешка и что он получал от сделки, я пока не знала.

Но тело под одеялом было слабым. Мышцы дрожали от малейшего напряжения, в горле першило так, что попытка крикнуть закончилась бы жалким сипом. Если я сейчас открою глаза и начну спорить, этот лощёный барон просто погладит меня по голове, вздохнёт перед Мартой о «новом приступе горячки» и велит влить мне в глотку макового отвара. А через три дня меня, полусонную и бессловесную, подведут под руку к графу Дорну.

Нет уж, голубчик. Я один раз уже позволила обаятельному мерзавцу залезть в мои бумаги и доверилась красивым словам. Второго раза не будет.

Я шевельнулась. Медленно, с трудом, заставляя веки подрагивать, будто выныриваю из глубокого, вязкого бреда.

— Марта?.. — сорвался с моих губ слабый, ломкий девичий голос.

Женщина мгновенно метнулась к постели:

— Здесь я, барышня, здесь, милая... Очнулись? Слава небесам, открыли глазоньки!

Освальд отступил на полшага, но трубки изо рта не вынул. В его прищуренных серых глазах — теперь я видела его сквозь ресницы — не было ни капли тепла. Круглое, слегка обрюзгшее лицо с аккуратно подстриженной бородкой, тяжёлый подбородок, тонкие губы человека, привыкшего считать каждую копейку, если она чужая, и спускать тысячи, если они не заработаны собственным хребтом.

— Лиора, дитя моё, — он склонил голову, изображая на лице глубочайшее сочувствие. — Ты узнаёшь меня? Это твой дядя Освальд.

Я уставилась на него мутным, расфокусированным взглядом, вцепившись пальцами в край одеяла. Руки мелко, предательски дрожали — и мне даже не пришлось притворяться, тело действительно было на грани истощения.

— Холодно... — прошептала я, пряча лицо в подушку. — Почему так темно?.. Где патушка?

«Патушка». Слово выскочило само, толкнувшись из глубин чужой памяти, застрявшей в этих висках. Память тела была странной: она не давала мне связной картины, не раскрывала карту королевства или родословную до десятого колена, но отзывалась резкими сенсорными уколами. Запах сырого камня. Скрип деревянных воротов. Страх перед громким голосом дяди. И ощущение бесконечной, липкой вины, которую ей методично внушали последние полгода.

— Твой отец упокоился с миром два месяца назад, Лиора, — с мягким укором произнёс Освальд, обмениваясь многозначительным взглядом с Мартой. — Ты снова забыла. Бедное дитя... Память совсем изменяет тебе после вчерашнего. Ты помнишь, что случилось у варницы?

Я зажмурилась и слабо замотала головой:

— Вода... гудела. Труба... там железо лопнуло. Я хотела закрыть...

— Вот видишь, Марта, — барон тяжело вздохнул, поворачиваясь к экономке. — Снова трубы, снова задвижки. Фантазии больного рассудка. Ступай на кухню, свари для неё крепкого куриного бульона. И накапай двадцать капель успокоительной настойки господина лекаря. Девочке нужен абсолютный покой.

Марта торопливо поклонилась, звякнув связкой ключей на поясе:

— Сию минуту, ваша милость. Всё сделаю.

Она выскользнула за тяжёлую дубовую дверь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сырых дров в камине да далёким, монотонным шумом осеннего ветра за окном.

Освальд подошёл вплотную к кровати, нагнулся и положил тяжёлую, унизанную перстнями ладонь мне на лоб. Прикосновение было холодным и властным — так хозяин трогает крутобокую кобылу перед ярмаркой, проверяя, нет ли скрытой хромоты.

— Послушай меня внимательно, Лиора, — произнёс он тихо, и вкрадчивая мягкость его тона теперь звучала откровенной угрозой. — Ты слаба. Ты не можешь позаботиться даже о том, чтобы не упасть в кипящий рассол. Отец оставил тебе не поместье, а руины. Долги, разорённые печи, озлобленные рабочие, которым уже несколько недель не выплачивают заработанное. Ты понимаешь, что с тобой сделают эти оборванцы, если я уеду в Вейр и оставлю тебя здесь одну?

Я судорожно втянула воздух и вжалась в матрас, изображая панический страх.

— Они... они злые, дядя...

— Они разорены, — отрезал Освальд. — Но я нашёл выход. Я спас тебя. Через три дня сюда прибудет граф Дорн. Ты наденешь тёмно-синее шерстяное платье — то, без кружев, в котором ты выглядишь скромной сиротой. Ты выйдешь в малую гостиную, опустишь глаза и будешь молчать. Всё, что от тебя потребуется, — поставить подпись там, где укажет нотариус, и поцеловать руку твоему будущему супругу.

— Замуж?.. — я выдавила из себя слёзы, позволив одной капле скатиться по щеке. В актёрском мастерстве директорам производств нет равных: когда тридцать лет выбиваешь фонды в министерствах, научишься плакать по щелчку пальцев. — Дядя, я боюсь... Он старый... Он чужой...

— Он граф, Лиора. И он единственный, кто согласился взять в дом испорченную, полоумную девицу без единого гроша за душой, — Освальд выпрямился, брезгливо вытирая пальцы шелковым платком. — Это не просьба. Это моё распоряжение как твоего опекуна и главы рода Феррен. Если ты попытаешься устроить сцену, если вздумаешь кричать или нести чушь перед госпожой Мор — я прикажу запереть тебя в подвале до самого венчания. А лекарю велю составить свидетельство о полном помешательстве. И тогда граф заберёт тебя уже не женой, а бесправной дурочкой, чьим имуществом он станет распоряжаться по праву опеки над умалишённой. Ты меня поняла?

Я закивала, всхлипывая и пряча лицо в ладонях:

— Да... да, дядя. Я буду послушной. Только не в подвал... Пожалуйста, не надо в подвал...

— Вот и умница, — он удовлетворённо усмехнулся. В его глазах мелькнуло презрительное торжество победителя, сломавшего последнее слабое сопротивление. — Лежи. Набирайся сил. Марта принесёт бульон. Из комнаты не выходить. Во дворе работают плотники, нечего тебе там делать.

Он развернулся и вышел, тяжело ступая по дубовым половицам.

Щёлкнул замок. Тяжёлый кованый засов снаружи с сухим, лязгающим звуком вошёл в скобу.

Я мгновенно перестала плакать.

Слёзы высохли сами собой. Я села на постели, спустив босые ноги на ледяной каменный пол. Тело тут же отозвалось резким уколом боли в рёбрах — видно, при падении Лиора сильно приложилась о край деревянного желоба. Но голова работала с идеальной, холодной отчётливостью.

Картина была ясна лишь в главном.

Меня зовут Лиора Ранваль. Мне двадцать лет. Отец умер два месяца назад. Поместье разорено, людям уже несколько недель не платят, а через три дня Освальд намерен выдать меня за графа Дорна и оформить бумаги так, чтобы я перестала распоряжаться собственной жизнью.

Всё остальное пока было не фактами, а догадками. Почему дядя так торопится. Что именно нужно Дорну. Насколько плохи книги. Кому здесь можно доверять.

Бежать?

Я окинула взглядом комнату. Серая штукатурка, узкое окно с мутными свинцовыми переплётами, дубовый сундук в углу, кованый засов на двери. Денег у меня не было. Дороги и конюшня находились под людьми Освальда. Девчонка в чужом мире, едва вставшая после рассола, далеко по осенней грязи не уйдёт.

Устроить скандал? Объявить, что я здорова?

Освальд только посмеётся. У него есть лекарь, опекунский статус и привычка говорить за меня раньше, чем я успеваю открыть рот.

Нужен был не крик. Нужен был рычаг, который признает человек за стеной флигеля — госпожа Мор, королевский нотариус.

Я подошла к окну, обхватив плечи руками. За покосившимся частоколом тянулись длинные крыши солеварни. Из одной трубы вился тонкий дым. У коновязи стоял дорожный возок нотариуса.

Освальд сам сказал: она уже здесь.

Но с чем я к ней выйду? С жалобой на злого дядю? Чиновнику нужна не жалость. Ему нужна процедура.

Я закрыла глаза и опустила лоб на холодное стекло.

«Вспомни», — приказала я себе. Не Надежде Сергеевне с её ГОСТами и трудовым кодексом. Этой девочке. Лиоре.

Чужая память не открылась книгой. Она толкнулась изнутри коротким, болезненным обрывком — запах старой кожи, тёмный шкаф, торопливый девичий почерк. И слова, которые прежняя Лиора, должно быть, повторяла про себя так часто, что они пережили даже её страх.

Право хозяйского года.

Я открыла глаза.

Пока это были только четыре слова. Но впервые с тех пор, как я очнулась в чужой постели, у меня появился вопрос, на который стоило искать ответ.

Глава 2

Право хозяйского года.

Четыре слова не давали мне покоя с тех пор, как за Освальдом щёлкнул наружный засов. Они были не моими — слишком чужими по ритму, слишком крепко сидели где-то под рёбрами этого молодого тела.

Если прежняя Лиора успела за что-то уцепиться, она должна была оставить след.

Я начала не с красивых тайников, а с мест, которые уже проверял человек вроде Освальда. Сундук оказался вывернут. У шкатулки был сломан замок. В книжном шкафу — молитвенники, травник, старые хозяйственные тетради без последних месяцев.

Значит, важное лежало не там, где его удобно искать.

Я остановилась перед камином. В серой золе темнела чугунная решётка для сушки обуви. Четвёртый камень нижнего ряда сидел чуть криво; известь вокруг него была моложе соседней кладки.

Через минуту я уже стояла на коленях в холодной золе, выдирая камень ногтями. За ним обнаружилась узкая ниша и свёрток в промасленной ткани.

Внутри лежала тетрадь. Не официальный устав и не готовый спасительный документ — только записи девушки, которую очень старались сделать беспомощной.

Тетрадь в сером картонном переплёте. Уголки оббиты, корешок прошит вручную суровой вощёной нитью. На обложке не было ни вензелей, ни девичьих стихов, ни сентиментальных засушенных цветов, которые так любят приписывать юным дворянкам авторы бульварных романов. Там стояла лишь короткая надпись чернилами, выведенная мелким, упрямым почерком:

«Ранваль. Расходы, запасы, письма. С мая по август».

Я открыла первую страницу.

Я ожидала увидеть дневник жертвы. Страницы, закапанные слезами, жалобы на злого дядю, молитвы о избавлении, отчаянное «за что мне это». За сорок лет руководства комбинатом я насмотрелась на людей в кризисе. Девять из десяти, оказавшись под прессом обстоятельств, начинают плакать, искать виноватых или замирают в ступоре, ожидая, пока чужая воля решит их судьбу.

Но прежняя Лиора Ранваль не плакала на бумаге.

Она считала.

«14 мая. Дядюшка Освальд уволил старого конторщика Барена. Сказал, что старик путает мерные бочки и ворует овёс. Но Барен служил отцу тридцать лет. Новые амбарные ключи отданы приказчику Людвигу, человеку дяди. В книгах за прошлую неделю выход рассола записан как триста мер. Но старший мастер Торвен говорил батюшке, что верхний ключ дал не меньше пяти сотен. Разница — двести мер. Куда ушла соль?»

Я перелистнула страницу. Пальцы перепачкались серой пылью, но я не обращала внимания, вчитываясь в неровные строчки.

«28 мая. Батюшке хуже. Лекарь из Вейра, которого привёз дядя, даёт ему сильные сонные капли. После них батюшка почти не говорит и часами спит. Я просила позвать другого лекаря — дядя запретил вмешиваться и сказал, что я только волную больного».

«9 июня. Перехвачено моё письмо тётушке Элеоноре в Вейр. Дядя принёс его вскрытым прямо к завтраку. Сжёг в камине у меня на глазах. Сказал, что девице не к лицу распускать дурные слухи о семейных делах и беспокоить родню. С этого дня конюхам запрещено давать мне лошадь без его личной записки. Ворота усадьбы заперты на день».

«22 июня. Долг рабочим солеварни вырос до ста сорока марок. Дядя говорит им, что денег нет, потому что казна наложила штраф за недоимку. Но обозы с солью уходят по ночам. Я видела из окна спальни: три телеги без фонарей через нижний брод. Куда? На Вейрской дороге по ночам стоят королевские заставы, там без пошлины не пройти. Значит, везут в обход».

Строки ложились в голове чёткой, безжалостной схемой. Той самой, которую я видела десятки раз в своей прошлой жизни, когда на комбинат заходили внешние «кризисные управляющие».

Изоляция объекта. Замена преданных кадров своими людьми. Контроль переписки и входящей информации. Выкачивание ликвидного ресурса в серую зону с одновременным накоплением искусственных долгов на балансе предприятия. И, наконец, методичное создание репутации «неадекватности» законного владельца, чтобы ни одна контролирующая инстанция не приняла его жалобы всерьёз.

Освальд Феррен вёл осаду грамотно, методично и безжалостно.

А Лиора… эта двадцатилетняя девчонка, запертая в четырёх стенах, лишённая денег, коня и права слова, сопротивлялась как могла. Она не имела юридического образования, не знала тонкостей государственного права, но обладала редким даром — цепким, наблюдательным глазом. Она фиксировала номера подвод, имена возниц, расхождения в весе мешков и даты ночных смен.

И она искала оружие.

На предпоследней странице тетради почерк сбивался, буквы плясали, перо местами рвало бумагу:

«18 июля. Отец не встаёт. Ночью нашла в старом уставе рода статью о Хозяйском годе. Наследница под опекой может лично потребовать срок самостоятельного управления, если примет долги и проверку. Точной процедуры не знаю. Написала госпоже Мор в Вейр и попросила сверить статью по королевскому реестру. Отдала письмо Тому, обещала материнское серебряное колечко, если добежит до города…»

И последняя запись, датированная позавчерашним днём:

«Тома поймали на тракте. Дядя велел высечь его на конюшне. Колечко отобрал. Вчера снова привёл вейрского лекаря. Тот записал: „Меланхолический бред, склонность к самоповреждению“. Ключ от библиотеки дядя забрал. Устав заперт в его кабинете. Если госпожа Мор всё-таки приехала, надо заставить её проверить королевскую копию. Вода в ключе шумит всё тише. Такое чувство, что она уходит не в трубы, а прямо сквозь землю…»

На этом записи обрывались.

Дальше было то самое падение в соляной отстойник, которое Освальд поспешил объявить попыткой самоубийства. Девочка пошла ночью проверять уровень рассола одна и сорвалась со скользких досок. Что именно произошло в темноте, записи не говорили — и я не собиралась придумывать ответ вместо фактов.

Я медленно закрыла тетрадь.

Горло саднило от соли, но внутри разливалась незнакомая, злая теплота. Уважение. Глубокое, взрослое уважение к той, чьё тело я теперь занимала.

Она не была слабой. Её не сломали — её просто задавили ресурсом, заперли на замок и лишили инструментов. Ей не хватило не воли. Ей не хватило цинизма, опыта и зубов, которые нарастают только после десятилетий борьбы с проверяющими комиссиями, забастовочными комитетами и бандитами всех мастей.

— Ну что ж, Лиора, — тихо прошептала я, проводя пальцем по грубому картону обложки. — Спасибо за отчёт. Бухгалтерию ты вела на совесть. Теперь моя очередь выходить на совет директоров.

Снизу, из коридора, донеслись глухие звуки: скрип ступеней, звяканье посуды на подносе и шаркающая походка.

Марта возвращалась с бульоном.

Действовать нужно было быстро. Я завернула тетрадь обратно в промасленную тряпицу, сунула её в нишу за каминным камнем и задвинула серый булыжник на место. Свежая известь вокруг шва раскрошилась, но в полумраке очага, присыпанного золой, тайник был совершенно незаметен.

Я поднялась с пола, отряхнула подол от сажи, вытерла ладони о край матраса и забралась обратно под шерстяное одеяло, натянув его до самого подбородка. Дыхание сделала мелким, поверхностным. Глаза полуприкрыла.

В замке с лязгом провернулся ключ. Тяжёлый засов со скрежетом вышел из скобы.

Дверь приотворилась, пропуская в спальню Марту.

Экономка несла круглый деревянный поднос, на котором стояли глиняная миска с парящим бульоном, краюха серого хлеба и небольшой тёмный пузырёк из толстого аптекарского стекла. На шее у женщины колыхался оловянный амулет на шнурке, лицо было серым от усталости, а под глазами залегли глубокие, тёмные круги.

Она вошла боком, придерживая дверь плечом, и сразу же огляделась по сторонам — испуганно, воровато, словно ожидала застать здесь кого-то чужого.

— Барышня?.. — позвала она шёпотом. — Вы не спите?

Я шевельнулась под одеялом, издав слабый, хриплый стон:

— Марта?.. Пить хочется. Во рту горько.

Женщина с облегчением перевела дух, подошла к столу у кровати и опустила поднос. По спальне поплыл сытный, жирный дух варёной курицы, смешанный с запахом чеснока и прелого укропа. Желудок отозвался мгновенным, требовательным спазмом: это тело явно не кормили досыта последние недели три.

— Сейчас, милая, сейчас, — засуетилась Марта, наливая в глиняную кружку отвар шиповника из глиняного кувшина. — Вот, испейте тёпленького. Горло-то совсем сожгли рассолом. И как вас только нелёгкая понесла к тем чанам… Ведь сколько раз покойный батюшка наказывал: не бабье это дело, на промысел соваться.

Я приняла кружку обеими руками. Пальцы мелко дрожали — контролировать девичьи мышцы до конца пока не получалось, тело слушалось с задержкой в долю секунды. Сделала глоток. Тёплый, чуть кислый отвар смыл едкую соляную плёнку с нёба.

— Дядя ушёл? — спросила я, глядя на неё снизу вверх сквозь опущенные ресницы. В голосе я намеренно сохранила жалобную, детскую интонацию.

Марта вздрогнула, метнула быстрый взгляд на закрытую дверь и перекрестилась:

— У себя в кабинете его милость. Велел приказчикам книги готовить к приходу гостей. До обеда не выйдет, бумаги разбирает. А потом… — она осеклась, жалостливо глядя на меня. — Ох, грехи наши тяжкие. Лиорочка, барышня моя… вы уж не перечьте ему. Бога ради прошу, не перечьте. Он ведь как зверь стал, с тех пор как батюшка ваш слёг. Глазом поведёт — у конюхов поджилки трясутся. Сказал замуж — значит, идите. Граф Дорн хоть и в летах, да богач великий. Всё лучше, чем по миру пойти…