- -
- 100%
- +
Глава 1. Горькая вода
Соль была во рту, в волосах и даже под веками. После падения с горной тропы меня так лечить точно не могли.
Последнее, что я помнила из прежней жизни, — холодный поручень смотровой площадки и ладонь мужа между лопаток. Потом камни ударили в бок, небо перевернулось, а дальше наступила тишина. Судя по всему, вечная жизнь началась неудачно: я лежала на слишком мягкой постели, не могла толком вдохнуть и слышала, как незнакомый мужчина распоряжается моей свадьбой.
— Через три дня, — сказал он. — Граф уже выехал. Переносить обручение второй раз я не позволю.
— Миледи едва не утонула, господин барон, — ответила женщина. — Доктор велел ей лежать.
— Доктор получает жалованье за лечение, а не за семейные советы.
Голос у мужчины был спокойным, без злости. Так обычно говорят люди, которые давно привыкли, что возражения существуют только для порядка.
Я не открывала глаз. Сначала хотелось понять, что из услышанного относится ко мне. Сорок лет на пищевом комбинате, из них двенадцать директором, приучили меня не перебивать человека, который сам выдаёт лишнее. После шестидесяти четырёх лет жизни я могла ошибиться во втором муже, но слушать на совещаниях не разучилась.
Тело лежало неудобно. Под затылком громоздились подушки, мокрые волосы тянули кожу, левая рука была завёрнута в тёплую ткань. Я осторожно пошевелила пальцами. Послушались все пять. Потом попробовала согнуть ногу, вдохнула чуть глубже и дождалась боли. Ныла голова, саднило горло, но ничего не было сломано.
Результат для человека, которого сначала столкнули с горы, а потом неизвестным образом утопили, можно было считать приличным.
— Она опять упала сама? — спросила женщина.
Мужчина выдержал короткую паузу.
— У Лиоры случился припадок у Нижнего ключа. Именно это будет сказано графу Дорну и всем остальным.
Имя я узнала раньше, чем успела понять, откуда. Лиора. На мгновение перед глазами вспыхнула узкая каменная дорожка, белёсая вода в круглом бассейне и тонкая ладонь на мокром бортике. Потом память рассыпалась.
Значит, Лиорой звали меня. Или девушку, в чьей постели я лежала.
Я приподняла ресницы ровно настолько, чтобы различить полоску комнаты. Тяжёлый полог, высокий потолок с тёмными балками, столик на гнутых ножках. У окна стоял широкоплечий мужчина в длинном тёмно-зелёном камзоле. На висках серебрилась седина. Женщина рядом с кроватью держала в руках таз и смятую ткань; на поясе у неё висела связка ключей.
Ни проводов, ни батареи, ни капельницы. В камине горел настоящий огонь, хотя утро было светлым. Если это больница, то руководство серьёзно экономило на оборудовании и совсем не экономило на бархате.
— Уберите зеркало, Марта, — сказал мужчина. — Когда очнётся, не позволяйте ей волноваться. Никаких писем, посетителей и прогулок.
Женщина опустила взгляд.
— Да, господин барон.
Марта. Управляющая домом — это тоже подсказала чужая память. Барон. Лиора. Граф Дорн, который едет на обручение через три дня.
Сведений было мало, но для начала хватало.
Барон подошёл к кровати. Молодое тело под покрывалом сжалось так резко, что я едва не выдала себя дыханием. Страх был не мой. Он жил глубже мысли: в напряжённых плечах, в холодных пальцах, в привычке не шевелиться, когда рядом слышались эти шаги.
Я не стала убеждать себя, что бояться нечего. Тело редко врёт без причины.
Пальцы мужчины коснулись моего запястья. Не ласково и не грубо — просто проверили, лежу ли я на месте.
— Лиора, — произнёс он. — Если слышишь меня, не волнуйся. Я всё устроил. Граф Харель проявил редкое великодушие и согласился закрыть глаза на эту неприятность.
При имени Хареля память тела выдала седые виски, серебряный набалдашник трости и тяжёлую ладонь на спинке моего стула. Не воспоминание целиком, а короткое предупреждение.
Великодушный жених, который закрывает глаза на попытку невесты утонуть за три дня до обручения. Хорошее начало семейной жизни. Особенно для него.
Я шевельнула веками и медленно открыла глаза.
Марта наклонилась первой.
— Миледи?
Я посмотрела на неё, потом на мужчину. Вблизи он казался старше пятидесяти. Аккуратная борода, перстень с тёмным камнем, сухое лицо. Чужая память подсказала раньше слов: дядя Освальд. Опекун.
Подсказка пришла вместе с желанием отвести взгляд. Я не отвела.
— Воды, — прошептала я.
Голос прозвучал высоко и хрипло. Не мой, конечно. Моим прежним голосом можно было остановить разгрузку сырья через весь двор, а этот годился разве что для просьбы открыть форточку.
Марта поднесла чашку и поддержала мне голову. Вода была тёплая, с горьковатым травяным привкусом. Я сделала два глотка и остановилась. Торопиться не стоило: неизвестно, чем меня поили и зачем.
Освальд проследил за чашкой и спросил:
— Тебе лучше?
Я прикрыла глаза, будто вопрос требовал больших усилий.
— Не знаю. Голова болит.
— Ты помнишь, что случилось? — Он говорил мягче, но от кровати не отошёл.
Вот тут можно было выбрать между честностью и полезностью. В прежней жизни я слишком поздно поняла, что это не всегда одно и то же.
— Холодно, — сказала я. — Вода.
Марта крепче сжала чашку. Освальд слегка повернул голову к ней, и женщина тут же опустила глаза.
— Ты оступилась у Нижнего ключа, — объяснил он. — К счастью, тебя быстро нашли. Доктор считает, что причиной стало нервное возбуждение.
— Из-за чего?
Вопрос вырвался слишком ровно. Прежняя Лиора, судя по реакции тела, спрашивала иначе или не спрашивала вовсе.
Я добавила растерянности во взгляд. За годы работы с ревизорами я научилась выглядеть менее осведомлённой, чем была. Навык пригодился и после смерти.
Освальд пододвинул стул и сел так близко, что его колено почти упёрлось в кровать. Будто заранее отрезал путь к выходу, хотя подняться я пока всё равно не могла.
— Ты снова испугалась предстоящего брака. Я понимаю, что перемены тревожат тебя, но граф Харель Дорн — достойный человек. Он возьмёт на себя заботу о тебе и о Ранвале.
Ранваль. Слово пахнуло мокрым камнем и дымом. Дом? Земля? Я не стала угадывать вслух.
— Я должна выйти за него через три дня?
— Обручиться. Свадьба состоится позже, когда доктор подтвердит, что ты достаточно окрепла. До тех пор ты останешься здесь и будешь выполнять его предписания.
Надо же, какая предусмотрительность. Сначала врач подтверждает, что я не могу распоряжаться собой, потом тот же врач разрешает передать меня мужу. Чистая работа, без лишних движений.
— А если я не хочу?
Марта едва заметно качнула головой. Не мне — скорее самой себе. Освальд положил ладонь на край покрывала.
— Лиора, мы уже это обсуждали. После смерти твоего отца я отвечаю за семью и поместье. Долги растут. Промысел почти остановлен. Граф готов сохранить людей и имя Ранваля. Твоя обязанность — не мешать единственному разумному выходу.
Вот теперь кое-что стало яснее. Молодая наследница. Мёртвый отец. Дядя-опекун. Поместье с долгами и промыслом, которое почему-то особенно интересовало пожилого графа. Вряд ли из большой любви к моей хрипоте.
— Какой промысел?
Освальд посмотрел на меня внимательнее, прежде чем ответить:
— Соляной.
Я провела языком по губе. Соль хрустнула на зубах. Марта тихо добавила, что Ранваль стоит на соляных ключах, а меня нашли у Нижнего.
Освальд резко повернулся к ней:
— Я сам отвечу на вопросы племянницы.
Племянницы. Теперь родство было подтверждено не обрывком чужой памяти, а его словами.
— Она ничего не помнит, господин барон.
— После припадков с ней бывало и не такое.
Он сказал это слишком быстро. Не испугался моей памяти, не позвал врача, не спросил имени. Просто нашёл удобное объяснение. Похоже, болезни Лиоры в этом доме служили на все случаи жизни.
Я отвернулась к окну. За мутноватым стеклом виднелась серая крыша, дальше — голые ветви и склон, по которому тянулся белый след. Снега не было. Белела соль.
Мир за окном не походил ни на больничный двор, ни на современную усадьбу. Телега у хозяйственной постройки окончательно закрыла вопрос. Лошади, длинные юбки, барон и соляной промысел. Оставалось признать очевидное: я умерла в одном месте и проснулась в другом. Причём значительно моложе и с семейными обстоятельствами, которые даже моя бухгалтерия отказалась бы принимать без пояснительной записки.
Паники не было. Возможно, она запаздывала. Возможно, после полёта с горы запас удивления закончился. Я прожила достаточно, чтобы знать: если не понимаешь, что происходит, сначала устанавливают факты. Кричать можно позже, когда станет ясно, на кого.
— Я устала, — сказала я.
Освальд поднялся.
— Это разумно. Отдыхай. В полдень придёт доктор. Если будешь спокойна, завтра разрешу тебе встать к обеду.
Разрешит. Мне хотелось уточнить, с каких пор человек выдаёт взрослой женщине разрешение подняться с кровати. Потом я вспомнила тонкие пальцы, чужой голос и двадцатилетнее лицо, которого ещё не видела. В этом доме взрослой женщиной меня, похоже, не считали.
— Дядя, — позвала я, когда он дошёл до двери.
Он обернулся. На одно мгновение в его лице проступило удовлетворение: привычное обращение вернуло всё на прежнее место.
— Граф Харель знает о промысле больше меня?
Удовлетворение исчезло.
— Тебе незачем заниматься делами. Через три дня они перестанут быть твоей заботой.
Дверь закрылась.
Я смотрела на неё, пока шаги не стихли в коридоре.
Марта забрала чашку и принялась складывать мокрые полотенца. Двигалась она быстро, стараясь не шуметь. Связка ключей на её поясе звякнула один раз и тут же была прижата ладонью.
— Давно он мой опекун? — спросила я.
Марта замерла с полотенцем в руках, но всё же ответила:
— После смерти вашего батюшки. Четыре года.
— А мне сколько?
Теперь Марта посмотрела прямо. В её лице не было ни восторга, ни внезапной преданности. Только настороженность человека, который не знает, чем обернётся честный ответ.
— Двадцать лет.
Сорок четыре года мне вернули разом. Вместе с ними достались плохой жених и возможность снова совершать ошибки на молодых ногах. От второго подарка я собиралась отказаться.
— Зеркало он велел убрать, — сказала я.
Марта сжала губы.
— Барон запретил его приносить, миледи.
Она не сказала, что не хочет. Сослалась на приказ.
— Тогда не приносите. Пока. Кто меня нашёл у ключа?
— Мальчик с мельницы увидел вашу шаль на камнях. Позвал людей. Вас вытащил конюх Берт.
— Я была одна?
— Да.
В ответе не было сомнения. Значит, если Лиору толкнули, Марта об этом не знала. Но тело сохранило не чужую ладонь, а скользкий камень, ледяную воду и отчаянную попытку уцепиться. Этого пока было достаточно.
— Я часто ходила к Нижнему ключу?
Марта поправила стопку ткани, хотя та и без того лежала ровно.
— В последнее время — да.
— Зачем?
— Вы не говорили.
Марта поставила таз у двери. Пока она расправляла мокрую ткань на деревянной стойке, я разглядела платье, в котором меня вытащили из воды. Тонкая синяя шерсть была испачкана белой глиной, подол разошёлся по шву. На одном рукаве сохранились тёмные следы пальцев. Не синяки и не кровь — просто кто-то крепко держал мокрую ткань, когда тащил меня наверх.
— До ключа далеко? — спросила я.
— От дома четверть часа пешком. Если по нижней дороге.
— А промысел там же?
— Выпарные дома ниже по склону. Сейчас работает только малая печь.
Она тут же прикусила губу, словно сказала лишнее. Я не стала уточнять. Одной работающей печи было достаточно, чтобы понять: поместье ещё не умерло, но кто-то уже готовил ему похороны.
Из коридора донёсся звон посуды, затем мужской голос потребовал седлать лошадь для барона. Дом просыпался и жил по заведённому порядку. Только хозяйку этого дома держали в постели и заранее передавали другому владельцу.
Она явно знала больше, но давить сейчас было глупо. Женщина четыре года жила под приказами Освальда и пока не получила ни одной причины рисковать ради меня. Новое выражение лица не превращает чужую служанку в союзницу. К счастью, Марта не бросалась обнимать меня и клясться в верности. После второго мужа я с подозрением относилась к людям, которые слишком быстро находили во мне замечательного человека.
— Когда придёт доктор, я снова буду плохо помнить, — сказала я. — Мне не хочется, чтобы дядя волновался.
Марта медленно положила последнее полотенце в таз.
— Понимаю, миледи.
Поняла ли она намёк, сказать было трудно. Но вопросов не задала.
Оставшись одна, я села. Комната сразу качнулась, к горлу подступила горькая вода. Я переждала, держась за край матраса, и только потом спустила ноги на пол. Ступни были маленькие, бледные, без привычных шишек у больших пальцев. На левой лодыжке темнел свежий синяк. Молодое тело было лёгким, но обращаться с ним следовало осторожно: оно уже один раз чуть не утонуло за сегодняшнее утро.
У кровати стоял резной сундук. На крышке лежало платье, приготовленное заранее, — серое, закрытое, с узкими рукавами. Я подняла его и заметила под тканью несколько сложенных листков. Пустых. Ни пера, ни чернил рядом не было.
«Никаких писем», — распорядился Освальд.
Значит, письма имели значение.
Я опустила взгляд на собственные руки. Тонкие пальцы, бледная кожа, едва заметное чернильное пятно у ногтя. Лиора чем-то писала незадолго до падения. На среднем пальце правой руки была натёртость, слишком узкая для тяжёлой работы и слишком свежая для украшения. Возможно, от пера.
Зеркало пока могло подождать. Важнее было другое: девушка не только гуляла к источнику и падала в обмороки, как хотел представить Освальд. Она что-то искала, записывала и прятала. Я не знала что, но впервые почувствовала к прежней хозяйке тела не жалость, а уважение. Она действовала теми средствами, которые у неё оставались.
Я вернула платье на место и подошла к окну. Далеко внизу между склонами блестела вода. Отсюда она казалась обычной, но белая кайма по берегам выдавала соль. Рядом темнели крыши хозяйственных построек. Из одной трубы шёл тонкий дым, остальные молчали.
Промысел почти остановлен, сказал Освальд. Долги растут. Через три дня граф Харель должен получить невесту, а со временем — вероятно, и всё остальное.
Схема была старая. Менялись костюмы и названия должностей, но чужое имущество по-прежнему удобнее всего забирали под видом заботы о владельце.
Я коснулась холодного стекла. Память тела подбросила новый обрывок: тяжёлую книгу в кожаном переплёте, палец, ведущий по строчкам, и слова, быстро переписанные на клочок бумаги. Видение было таким ясным, что я отдёрнула руку.
Не фраза целиком. Только название.
Право хозяйского года.
Я повторила слова шёпотом. Тело узнало их — сердце забилось быстрее, но на этот раз не от страха.
До обручения оставалось три дня.
Значит, у меня было три дня, чтобы выяснить, что это за право и почему Лиора перед падением пыталась его найти.
Глава 2. Девушка, которой не давали действовать
Доктор пришёл через четверть часа после того, как я успела добраться до окна, вернуться в постель и решить, что смерть нисколько не улучшила мою привычку работать раньше времени.
Он оказался сухим пожилым мужчиной с аккуратными седыми бакенбардами и кожаным саквояжем, от которого пахло травами и крепким уксусом. За его спиной стоял Освальд. Видимо, здоровье племянницы требовало семейного надзора.
— Как вы себя чувствуете, миледи? — спросил доктор.
— Голова болит. Горло саднит. Иногда вспоминаю отдельные вещи, иногда нет.
— Например?
Я посмотрела на Освальда, затем снова на доктора.
— Я знаю, как зовут дядю. Помню Марту. Помню Нижний ключ. Остальное приходит кусками.
Доктор посветил мне в глаза маленьким зеркальцем, велел следить за пальцем, пересчитал пульс и задал несколько вопросов о времени года. На времени года я остановилась. За окном стояла поздняя осень, это было понятно без местного календаря, а вот как здесь называли месяц, я не знала.
— День Тихих Ветров, — подсказал Освальд. — Первый.
— Я спрашивал пациентку, господин барон.
Впервые за утро кто-то напомнил ему, что в комнате есть другие люди. Освальд отступил на шаг, но лица не изменил.
— Первый день Тихих Ветров, — повторила я. — Теперь запомнила.
Доктор ощупал затылок, проверил, не болят ли рёбра, и долго слушал дыхание через деревянную трубку. Никакого припадка он не нашёл. Правда, вслух этого тоже не сказал.
— Ей нужен покой, — объявил он, закрывая саквояж. — Тёплое питьё, лёгкая пища. Не вставать без помощи до вечера.
— А память? — спросил Освальд.
— Может вернуться сегодня, может через несколько дней. После холодной воды и удара такое бывает.
— Возбуждение способно вызвать новый приступ?
Доктор взглянул на него поверх застёжки саквояжа.
— Я не видел прежних приступов и не стану рассуждать о них по чужим словам.
Освальд поджал губы. Я сохранила эту короткую сцену в памяти. Доктор не был моим союзником, но хотя бы различал больного и удобное семейное объяснение.
Когда мужчины вышли, Марта принесла поднос с бульоном, хлебом и тёплой водой. Поставила его на столик, поправила огонь и спросила, не нужно ли помочь мне сесть.
— Сесть я могу сама. А вот поесть без ложки будет сложнее.
Марта посмотрела на поднос и обнаружила, что ложки действительно нет.
— Простите, миледи.
— Не за что. Если в доме начали прятать даже столовые приборы, это уже не ваша вина.
Она едва заметно дёрнула уголком рта и вышла за ложкой. Я проводила её взглядом. Шутка получилась удачной, но повторять опыт не стоило: Марта пока присматривалась ко мне так же внимательно, как я к ней.
За время её отсутствия я добралась до зеркала, которое Освальд велел убрать. Его не унесли, а просто повернули к стене и задвинули между шкафом и ширмой. Очень по-семейному: запрет исполнен, тяжесть таскать не пришлось.
Я развернула раму.
Из потемневшего серебра на меня смотрела девушка с мокрыми светло-русыми волосами, серыми глазами и лицом, которое ещё не научилось прятать испуг. Точнее, испуг был не на лице. Он сидел в напряжённой шее и чуть поднятых плечах, хотя в комнате кроме меня никого не было.
Лиора оказалась хорошенькой, но не той броской красотой, из-за которой мужчины забывают имена собственных жён. Узкое лицо, прямой нос, упрямый подбородок. На лбу темнела небольшая ссадина. Никаких следов многолетних побоев или голодной жизни. Девушку держали в порядке, как держат ценную вещь перед продажей.
Я коснулась щеки. Отражение повторило движение молодой рукой.
— Ну здравствуй, — тихо сказала я. — Похоже, нам обеим не повезло с родственниками.
От собственного голоса стало не по себе. Я снова повернула зеркало к стене. Знакомиться с новым лицом можно было постепенно. С тремя днями до обручения у меня имелись дела поважнее.
Марта вернулась с ложкой и заметила сдвинутое зеркало. Ничего не сказала, только поставила прибор рядом с тарелкой.
Бульон был крепкий, с кореньями и кусочками мяса. В доме, где экономили дрова в спальне наследницы, кухня пока работала исправно. Я съела половину, дала желудку привыкнуть и спросила:
— У меня есть письменный стол?
— В гостиной, миледи.
На вопрос, пользовалась ли я им, Марта ответила не сразу. Рука замерла над кувшином.
— Иногда. Вы любили переписывать стихи.
Ответ прозвучал слишком быстро. Я не стала ловить её на этом. Люди, которые долго жили под присмотром, редко начинали говорить правду от одного доброго взгляда.
— Покажите мне гостиную. Доктор разрешил вставать с помощью.
— До вечера лучше не надо.
— Тогда помогите мне дойти, пока дядя не решил, что я могу испортить здоровье одним видом письменного стола.
Марта вздохнула, но принесла тёплые чулки и домашнее платье. Одеваться в чужое тело оказалось труднее, чем я ожидала. Не из-за слабости: шнуровки, нижние юбки и завязки были устроены так, будто женщины этого мира ежедневно сдавали экзамен на терпение. Марта двигалась привычно и не комментировала мои неловкие руки. Возможно, списывала всё на удар головой.
Гостиная примыкала к спальне. В ней стояли диван, два кресла, шкаф с книгами и небольшой стол у окна. На столе лежал чистый лист, засохшее перо и коробка с песком для просушки чернил. Чернильницу убрали.
Я села и выдвинула верхний ящик. Нитки, сургуч, несколько лент. Во втором — молитвенник и счётные палочки. Третий оказался заперт.
— Ключ? — спросила я.
— У барона.
— Разумеется.
Я провела ладонью по нижней стороне столешницы. Прежняя Лиора отозвалась не воспоминанием, а странным напряжением в пальцах. Рука сама задержалась у правого края, где дерево было чуть светлее. Я нажала на тонкую планку. Внутри что-то щёлкнуло, и задняя стенка второго ящика выдвинулась на ширину ногтя.
Марта отвернулась к окну. Слишком старательно.
За стенкой лежали сложенные вчетверо листы, короткий огрызок карандаша и две копии писем. Не тайный дневник с признаниями, а рабочая папка человека, которому не давали иметь рабочую папку.
Я разложила бумаги на столе.
Почерк был ровный, мелкий, без украшений. В верхней части каждого листа стояла дата, ниже — несколько строк.
«Кухне назначено восемь марок. Марта получила пять. В книге записано восемь».
«За соль с пристани пришло тридцать две марки. В домашней книге — девятнадцать».
«Письмо госпоже Эдде Мор отдано посыльному утром. Вечером дядя сказал, что лошадь не отправляли».
«Доктору велено не разрешать поездку в Вейр. Причина — слабость. Осмотр длился меньше четверти часа».
Ни слёз, ни жалоб. Только даты, суммы и короткие наблюдения. В одном месте рука дрогнула, и строка ушла вверх, но Лиора переписала цифру рядом, чтобы её нельзя было понять двояко.
Я перечитала листы ещё раз. Девушка не сидела у окна в ожидании спасителя. Она считала. Сверяла. Пыталась написать нотариусу. Ей перекрывали каждый выход, а потом называли неспособной действовать.
— Кто такая Эдда Мор? — спросила я.
Марта всё ещё смотрела во двор.
— Королевский нотариус в Вейре.
— Она когда-нибудь получала мои письма?
— Не знаю.
— А кто здесь отправляет почту?
— Письма передают секретарю барона. Он ставит печать и отдаёт посыльному.
Круг замкнулся без особой изобретательности. Деньги шли через Освальда, письма через Освальда, врач получал деньги от Освальда. Лиора могла быть сколько угодно умной, но до внешнего мира её мысли не доходили.
Под копиями обнаружился черновик письма Эдде Мор. Лиора не просила спасти её от жестоких родственников и не описывала свои чувства. Она просила личного свидания без опекуна и перечисляла три расхождения в книгах: плату за древесину, выручку с пристани и деньги, якобы выданные рабочим. В конце стояла приписка: «Если мне снова откажут в отправке письма, я передам его через кухню».
Я подняла глаза на Марту.
— Через кухню передавали?
Она медленно села в кресло напротив, хотя я её не приглашала. Видимо, ноги перестали держать.
— Один раз. Письмо взяла девушка, которая ездила к сестре в город. На заставе её остановили люди барона. После этого девушку рассчитали.
— А вас?
— Меня оставили. — Марта разгладила фартук на коленях. — Я сказала, что ничего не знала.
В её голосе не было ни оправдания, ни просьбы понять. Только факт, с которым она жила несколько лет. Я могла бы спросить, почему она не рискнула ещё раз. Ответ был передо мной: управляющая без денег и родни, хозяин с людьми на дороге, молодая наследница, которую врач объявлял нервной. Смелость хороша, когда у неё есть хотя бы один путь к результату. Иначе это чаще всего красивое название для чужой гибели.
— Правильно сделали, — сказала я. — Тогда вы бы не сидели здесь, а я не узнала бы ни о письме, ни о книгах.
Марта резко посмотрела на меня. Похоже, она ожидала упрёка.
— Миледи прежде тоже не упрекала.
— Значит, у неё было больше здравого смысла, чем считали в этом доме.
Марта отвела взгляд, но плечи у неё чуть опустились. Не доверие. Пока только разрешение не бояться каждой моей фразы.
В последней пачке лежал лист, исписанный с двух сторон. Сначала я приняла его за молитву: старые обороты, длинные фразы, заглавные буквы в середине строки. Потом увидела знакомые слова.
«Наследник, пребывающий под рукой опекуна, вправе испросить хозяйский год…»
Дальше несколько слов были зачёркнуты, а часть строки обрывалась на сгибе. Лиора выписала условия по памяти или с другого документа: принять долги, внести залог свободным имуществом, допустить королевскую проверку, не отчуждать землю. Срок она подчеркнула дважды: сто двадцать дней.