Контракт на любовь Дедлайн

Глава 1. Ультиматум в цвете мяты

Виктория

Мне нельзя сюда. Мне вообще никуда нельзя — кроме как в палату четыре-ноль-два, потому что там сейчас пищит аппарат и это пищание будто решает, сколько у меня осталось воздуха.

— Девушка! — оклик медсестры режет по спине. — Вы куда бежите? Тише!

Тише. Слово втыкается в уши, как булавка. Я не замедляюсь. Каблуки дробят по линолеуму, отдают в колени, в зубы. Запах хлорки забивается в горло, и где-то рядом — странный, сладковато-острый — мятные леденцы. В платном отделении всё стерильное и одновременно домашнее, будто тут специально придумали «уют», чтобы люди меньше боялись. Не помогает. Зелёно-мятные стены. Странный оттенок, как зубная паста из детства, которой меня заставляли чистить зубы «как положено». Я ловлю себя на этой мысли и злюсь. Не время.

Телефон в ладони мокрый. Я держу его так, как держат виноватые доказательства. Экран ещё хранит последнюю строчку от Даши: «Ты где? Через десять минут планёрка. Ты нам нужна.» Планёрка. Договор. Смета. Презентация для крупного заказчика, ради которой мы не спали две ночи. И бабушка, которая «плохо себя чувствует», как всегда, когда в моей жизни что-то начинает складываться. Сердце бьёт в горле. Я не плачу. Даже близко.

Я сворачиваю к посту и практически врезаюсь в каталку. Мужчина в халате раздражённо отступает, как будто я — помеха, а не человек.

— Простите, — выдыхаю я и цепляюсь взглядом за табличку: «Палата №402».

Туда.

— Виктория Соколова? — медсестра вдруг оказывается рядом, берёт меня за локоть — аккуратно, профессионально. Не хватка. Не нежность. Фиксация. — Вы к Нине Петровне? Она… в порядке. Не бегите так.

В порядке. Слово должно успокаивать. А у меня от него сводит челюсть: если «в порядке», то почему меня выдернули из офиса, как школьницу с урока?

— Она… — язык цепляется. — Она звонила?

— Она просила вас приехать. — Медсестра смотрит поверх моих плеч, как на расписание чужих проблем. — Проходите. Но без драм, ладно? Давление у неё скачет от ваших драм.

Без драм. Я киваю. Как всегда. Как хорошая девочка. Иду быстрее, чем надо. Медленнее, чем хочу. Внутри меня всё либо бежит, либо застывает. Дверь палаты тёплая на ощупь. Слишком тёплая для больницы. Я толкаю её и сразу слышу тонкий электронный писк — ровный, настойчивый. Сердце на проводах. Жизнь на экране. Нина Петровна лежит на идеально белых простынях, будто на фотосессии «благородная старость». Поднятая спинка кровати. Капельница. И главное — губы. Подкрашенные, аккуратно. Я знаю этот оттенок: «пыльная роза». Она его экономит, как козыри.

— Ну наконец-то, — говорит бабушка, и в голосе у неё не слабость, а власть. — Я уж думала, не дождусь.

Писк монитора как будто становится громче. Я делаю два шага. Ровно два. Дальше нельзя — если подойду ближе, может треснуть что-то внутри.

— Что случилось? — спрашиваю я и слышу, как у меня хрипит дыхание. — Мне сказали… приступ.

— Приступ, — повторяет она и морщится так, будто слово ей неприятно. — Доктора любят драматизировать. А я… я просто не хочу умирать в одиночестве. Понимаешь?

Вот. Мы на этом месте всегда. Я смотрю на её руки — тонкие, сухие, с цепкими пальцами. На запястье — браслет с фамилией. На тумбочке — стакан с водой, яблоко, и маленькая жестяная коробочка с мятными леденцами. «Чтобы тошнота не подступала», она скажет. На самом деле — чтобы пахло не больницей. И ещё — на боковой стенке тумбочки наклейка, как на мебели из магазина: RAL 9003. Белый. Офисный белый. Тот самый, которым красят всё, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Я цепляюсь за эти буквы и цифры, как за поручень в метро.

— Бабуль, — я произношу это слово осторожно, как пробую температуру воды. — Ты меня напугала. Я сорвалась с планёрки. У нас…

— У вас всегда «у нас», — перебивает она, и подкрашенные губы кривятся в подобие улыбки. — Работа. Проекты. Твои красивые бумажки. А я кто? Я же тебе жизнь дала. Воспитала. Выучила.

Я знаю этот список наизусть. Он у меня под кожей. «Не спорь». «Не повышай голос». «Не делай бабушке хуже». «Будь благодарной». Я стою ровно. Плечи — вниз. Руки — спокойные. Лицо — нейтральное. Только палец сам собой находит кольцо на большом пальце правой руки. Дешёвое, гладкое. Я купила его на распродаже вместе с блокнотом и подумала, что это будет моя маленькая защита: «я взрослая, я могу выбирать». Теперь оно — мой индикатор тревоги. Я кручу его, не замечая, и тут же ловлю себя.

Не сейчас. Не при ней.

— Ты хочешь сказать, что я плохая внучка? — спрашиваю тихо.

Бабушка вздыхает. Делает паузу. Она умеет паузами управлять людьми лучше, чем я — чертежами.

— Я хочу сказать, Викуля, что мне страшно, — говорит она другим тоном. Не железным. Мягким. Таким, от которого внутри сразу встаёт вина. — Мне семьдесят два. Я не молодею. Я лежу тут одна, смотрю в потолок… и думаю: а если со мной что-то случится? А ты одна. Без мужа. Без семьи. Кто тебя защитит? Кто тебе стакан воды подаст, когда ты тоже станешь старой?

Я почти улыбаюсь. Почти. Потому что в голове вспыхивает чужая фраза Даши: «Нина Петровна — генеральный директор твоей совести.» И как бы я ни любила бабушку, я понимаю: сейчас она снова пытается подписать меня под обязательства, которые ей не принадлежат. Писк. Писк. Писк.

— Ты не одна, — говорю я и смотрю на монитор. Линия ровная. Показатели прыгают, но не катастрофа. — Я здесь.

— Сегодня здесь, завтра — на работе. Потом — командировка. Потом — «извини, бабуль, у нас дедлайн». — Бабушка поворачивает голову, и свет из окна ложится на её щёку. Она выглядит хрупкой. И от этого страшнее. — А я хочу… я хочу увидеть, как ты счастлива. По-настоящему. Чтобы у тебя был муж. Чтобы была свадьба. Чтобы…

— Чтобы ты могла выдохнуть, — заканчиваю я, и во мне поднимается усталость. Не от неё. От вечного «должна».

— Да. — Она сжимает пальцы на простыне. — Иначе я… я не знаю. Не выдержу. Сердце уже не то.

На слове «сердце» монитор делает резкий, неприятный всплеск. Писк становится на долю секунды выше, острее. Как игла. Меня прошивает холодом от макушки до пяток. Вот оно. Вот её главный аргумент. Я не плачу. Даже когда в горле комок. Даже когда хочется схватить воздух обеими руками. «Я не дам этому звуку управлять мной», — вспыхивает мысль, как спичка. И в следующую секунду я делаю то, что редко делаю с бабушкой: я не отступаю.

Я подхожу ближе. Беру её руку — сухую, тёплую, с чуть шершавой кожей. Крепко. Не нежно. Так, словно фиксирую сделку.

— Хорошо, — говорю я и слышу, как у меня выпрямляется голос. — Ты хочешь мужа. Ты хочешь свадьбу. Ты хочешь видеть меня «как у людей».

Губы бабушки дрожат. Она смотрит на меня, как на спасение. Как на победу.

— Викуля…

— Подожди, — перебиваю я. Вежливо. Но жёстко. — Я согласна… попробовать. Но не так, как ты привыкла. Я не буду хватать первого встречного, лишь бы поставить галочку.

— Время уходит, — шепчет она и пытается снова нажать на больное.

Я сжимаю её пальцы сильнее. Не больно — так, чтобы она почувствовала, что я здесь. И что я — не ребёнок.

— Время уходит у всех, бабуль. Поэтому слушай мои условия.

Она моргает. В её глазах вспыхивает раздражение. И интерес. Она уважает силу, даже если делает вид, что не выносит её.

— Первое, — я говорю медленно, как диктую текст договора. — Ты лечишься по-настоящему. Не играешь в «мне плохо, чтобы Вика прибежала». Ты выполняешь назначения. Ты не отменяешь обследования, потому что «мне и так понятно». Я хочу видеть врачей. Я хочу знать диагноз. Я хочу контролировать лечение. Поняла?

Её губы приоткрываются. Подкрашенные, упрямые.

— Ты что, не доверяешь мне?

— Я доверяю тебе, — отвечаю я и чувствую, как у меня под ребрами что-то сжимается. — Но я не доверяю твоим методам.

Пауза. Писк монитора снова становится ровным. Мне легче дышать — на миллиметр.

— Второе, — продолжаю я, не давая ей перехватить инициативу. — У меня есть год.

— Год?! — возмущается она так, будто я предложила ей вечность.

— Год, — повторяю я. — Не месяц, не две недели. Я не буду устраивать цирк. Я не буду тащить в дом человека, которого не знаю, только чтобы ты поставила галочку в своём списке «успела».

— Мне семьдесят два, — напоминает она.

— А мне двадцать шесть, — отвечаю я. И впервые за утро чувствую что-то похожее на опору. — И это моя жизнь.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго для больничной палаты. Слишком долго для любви.

— Ты стала дерзкой, — наконец говорит бабушка.

— Я стала уставшей, — говорю я честно.

Бабушка хочет что-то сказать — и вдруг её взгляд смягчается.

— Хорошо, — соглашается она неожиданно легко. — Год. Но ты обещаешь, что не будешь тянуть.

Я почти улыбаюсь. Почти. Потому что она уже торгуется. А значит, слышит меня.

— Третье, — говорю я. — Ты не вмешиваешься в выбор. Никаких «сын подруги», «племянник соседки», «вот хороший мальчик из нашего двора». Я сама.

— Но я же опытная, — пытается она.

— А я — взрослая, — отрезаю я. И тут же добавляю мягче, чтобы не сломать: — Ты можешь знакомить меня с людьми, если хочешь. Но без давления. И без истерик. И без «я умру».

Она делает вид, что обижается. Слегка поджимает губы, и на секунду я вижу в ней девочку, которая боится остаться одна. Не манипулятора. Человека. Мне становится больно.

— И последнее, — говорю я тихо. — Если ты снова устроишь «приступ» из-за моего отказа… я не приеду сразу. Я приеду после того, как закончу то, что обязана закончить. Ты этого хочешь?

Это жестоко. Я знаю. Но иначе она будет продолжать нажимать на меня этим звуком, этим писком, этой больницей. Бабушка молчит. Потом вдруг сжимает мою руку в ответ.

— Ты… правда так можешь? — спрашивает она, и в голосе уже не игра.

Я делаю вдох. Хлорка. Мята. Сухой воздух палаты.

— Могу, — отвечаю я. — Потому что я тоже человек. И я тоже не выдержу, если ты будешь делать из моего чувства вины… повод управлять мной.

Она закрывает глаза на миг. Потом открывает.

— Ладно, — говорит она тихо. — Ладно. Я буду лечиться. Я… постараюсь. Только…

— Только что? — я настораживаюсь.

Она смотрит на меня прямо. Нина Петровна всегда смотрит прямо, когда хочет получить своё.

— Только ты не ври мне, Викуля. — И тут же, без паузы, добавляет: — Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Вот как она делает. Одной фразой — запрещает ложь. Другой — требует результата любой ценой. Я молчу секунду. Внутри меня что-то сдвигается. Не ломается — именно сдвигается. Как мебель в комнате, которую долго боялась трогать, потому что «так привычно». Счастье. Брак. Любовь. Это всё красивые слова. Они хорошо звучат в чужих историях и плохо помещаются в мою реальность, где аренда студии, кредиты, дедлайны и вечное «ты справишься, ты же умная».

Но бабушка сейчас в больнице. И она держит мою руку. И я понимаю простую вещь, от которой хочется выругаться: иногда ложь — это не предательство. Иногда ложь — это обезболивающее. Мозг по привычке сводит решение к сухой формуле: солгать ради её покоя. От формулировки легче не становится.

— Я не буду делать тебе больно, — говорю я вместо ответа. — Я просто… буду действовать аккуратно.

Бабушка кивает, словно это её устраивает. Она умеет читать между строк.

— Ну вот, — облегчение в её голосе почти настоящее. — А то я уже думала, что умру и не увижу твоего счастья.

Монитор пищит ровно. Я смотрю на линию. Она не падает. Она живёт. Я тоже.

— Я поговорю с врачом, — говорю я, отпуская её руку осторожно, как отпускают то, что ещё может вырваться. — И поеду обратно. У нас работа.

— Работа, — повторяет бабушка, но без прежней язвительности. — Иди. Только помни: год.

— Помню, — отвечаю я.

И выхожу из палаты так, будто под ногами не линолеум, а тонкий лёд. В коридоре воздух холоднее. Пахнет сильнее. Где-то в конце коридора смеются — чужие родственники, чужие истории. Я иду к посту, спрашиваю фамилию врача, записываю время обхода. Делаю всё правильно. Как умею. Как будто «правильно» спасает. На выходе из отделения я наконец позволяю себе остановиться. В дверях — стекло, за ним улица. Серое небо, мокрый асфальт, февральская слякоть, а у меня ощущение, что прошёл год, а не один день.

Я толкаю дверь. Холод сразу бьёт в лицо. Настоящий, честный, без хлорки и мятных конфет. Я делаю вдох, и лёгкие словно вспоминают, что они для воздуха, а не для паники. Телефон вибрирует. На экране — Даша, моя подруга и единственный человек, которому не нужно объяснять, почему бабушкино «мне плохо» иногда страшнее любого клиента. Я отвечаю сразу, потому что иначе она сожрёт меня словами.

— Ну? — вместо приветствия. — Ты жива?

— Я… да, — говорю я и слышу собственный голос со стороны: ровный, как у человека, который всё держит в руках. — Я у больницы.

— Планёрка закончилась. Без тебя. — Даша делает паузу, и я знаю эту паузу: сейчас будет удар правдой. — Клиент недоволен. Один из смежников уже успел сказать, что «дизайнеры всегда витают в облаках». Я его почти не убила.

Я закрываю глаза. Сжимаю телефон. Кольцо на большом пальце снова хочет крутиться. Я держу палец.

— Прости, — говорю я. — Я не могла иначе.

— Я знаю. — Даша вздыхает. В ней нет иллюзий, но есть верность. — Что с Ниной Петровной?

Я смотрю на отражение в стеклянных дверях: бледное лицо, строгий хвост, пальто, которое я не успела нормально застегнуть. В двадцать шесть я умею вести собственную маленькую дизайн-студию, но рядом с бабушкой всё ещё мгновенно превращаюсь в виноватую девочку.

— Она… — я проглатываю слова. — Она в порядке. Но она поставила мне ультиматум.

— О-о, — Даша протягивает это «о» так, будто уже слышала тысячу ультиматумов в этом городе. — И какой? «Роди мне правнука к среде»?

— Почти. — Я открываю глаза. — Я должна выйти замуж. В течение года.

Молчание на линии длится всего секунду. Потом Даша выдыхает короткий смешок.

— Ну наконец-то она добралась до главного. — И тут же серьёзно: — Ты согласилась?

— Я… — горло снова сжимается. — Я согласилась. Но с условиями. И… Даш, я не уверена, что это… реально.

— Реально, — отрезает Даша. — Просто это будет не «сказка». Это будет проект. С дедлайном. С рисками. С бюджетом. Вопрос: ты хочешь «мужа» или хочешь, чтобы бабушка отстала?

Я почти улыбаюсь. Вот за это я её и люблю: она не позволяет мне утонуть в красивых словах.

— Я хочу, чтобы бабушка лечилась, — отвечаю я честно. — И чтобы она перестала… управлять мной через страх.

— Тогда тебе нужен не муж, а решение, — говорит Даша. — И решение должно выглядеть убедительно.

Я прислоняюсь плечом к холодной стене крыльца. Кожа под пальто мгновенно мерзнет. Холодный воздух щиплет нос, но это хороший щипок. Живой.

— Где я возьму человека за год? — спрашиваю я, и это звучит почти смешно. — Я даже на свидания не хожу. У меня работа, бабушка, студия, счета.

— Начнёшь ходить, — сухо говорит Даша. — Или… — она делает паузу, и я слышу, как у неё в голове крутятся варианты. — Или найдёшь того, кому тоже нужно «выглядеть убедительно». Понимаешь?

Я моргаю. Быстро. Как будто меня ослепили.

— Ты о чём?

— Я о том, что в этом городе репутация — валюта, — отвечает Даша. — И некоторые готовы платить за «идеальную картинку». Я сегодня слышала сплетню… на встрече с поставщиками. Про одного очень известного мужика. У него, говорят, проблемы с имиджем. Ему бы… правильную женщину рядом. Для прессы. Для инвесторов. Для приличия.

Моё сердце делает странный прыжок. Не романтический. Рабочий. Как когда ты видишь на столе идеальный материал для проекта, но знаешь: он дорогой и режет пальцы.

— Ты сейчас про… — я не договариваю фамилию, потому что она самавсплывает в голове: Воронов. Артём Воронов. «Воронов-Групп». Человек, который строит половину города и ломает вторую половину тем, что просто на неё смотрит из новостей.

Я никогда его не видела вживую. Только на фотографиях: костюмы, холодные глаза, неулыбчивое лицо, безупречные линии — как дорогая архитектура. И мне почему-то становится не по себе, будто этот холодный взгляд уже находит меня.

— Я ни про кого конкретно, — быстро говорит Даша, будто чувствует мой внутренний отклик. — Я про принцип. Тебе надо перестать думать, что ты обязана быть «правильной». Тебе надо быть умной. И выбрать так, чтобы никто не смог тебя раздавить.

Я выдыхаю. Пар выходит изо рта белым облаком.

— Даш… — я пытаюсь удержаться за её голос. — Это звучит как афера.

— Это звучит как взрослая жизнь, — отвечает она. — И как твой шанс наконец перестать быть хорошей девочкой. Мы обсудим вечером. Ок?

— Ок, — говорю я и смотрю на парковку. На людей, которые спешат. На машины, которые гудят. На мир, который не знает, что я только что подписала невидимый контракт с собственной совестью.

— И, Вика, — добавляет Даша уже мягче. — Ты не одна. Даже если бабушка делает вид, что это так.

У меня сжимается горло. Я не плачу. Я просто крепче сжимаю телефон.

— Спасибо, — говорю я.

Мы прощаемся. Я опускаю руку. И в этот момент телефон снова вибрирует — коротко, настойчиво. Не Даша. Не банк — банк обычно звонит без стыда и без пауз. На экране: «Неизвестный номер». Я смотрю на него секунду. И понимаю, что вот он — тот самый момент, когда жизнь делает вид, что это случайность. А на самом деле — это чётко выверенная линия на мониторе, которая вдруг решает изменить ритм. Я отвечаю.

— Виктория Соколова? — голос в трубке женский, спокойный, офисный. — Добрый день. Вас беспокоят из «Воронов-Групп». Удобно говорить?

Холод с крыльца будто проходит внутрь меня и остаётся там, под рёбрами.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит слишком ровно для человека, который только что согласился выйти замуж за год. — Удобно.

— Мы получили вашу презентацию, — продолжает голос. — Руководство хочет обсудить детали. Вы сможете подъехать…

Она называет время. Завтра? Нет. На этой неделе. Скоро. У меня в голове одновременно две мысли — и обе, как скальпель: «Это шанс.» «Это опасно.» Я смотрю на свои пальцы. Кольцо на большом пальце снова просится в движение. Я кручу его один раз — коротко. Как щелчок выключателя.

— Смогу, — говорю я.

Я заканчиваю разговор, не помня, как именно. Стою на крыльце, в холодном воздухе, и почему-то улыбаюсь — не радостно, а нервно. Меня загнали в угол, но впервые я вижу, чем можно отбиться. Бабушка хочет свадьбу. Мне нужна свобода. Даша права: это проект. С дедлайном. И если в этом городе репутация — валюта, то мне нужен кто-то, у кого этой валюты слишком много… и кто умеет играть жестко.

Кажется, я знаю, у кого такие же проблемы с репутацией, как у меня с совестью.

Глава 2. Ставка на имидж

Артём

— Инвесторы не покупают бетон, Артём Сергеевич. Они покупают стабильность.

Фраза повисает над столом, как дым. Тяжёлая, липкая. В зале заседаний пахнет перегретой техникой — проектор работает уже сорок минут, ноутбуки гудят, как маленькие электростанции. Я чувствую этот запах кожей, как предупреждение: сейчас будут жечь. Кресла скрипят. Кожа дорогая. Скрип неприятный — словно кто-то тянет ремень, проверяя, где он у тебя на горле. Я не двигаюсь. Смотрю на экран. Там графики, диаграммы, «риски», «ожидаемая доходность», и внизу — жирным: ТЕНДЕР. НАБЕРЕЖНАЯ. 3 НЕДЕЛИ.

Три недели — это не срок. Это щелчок. Телефон на столе вибрирует. Коротко. Потом снова. Он лежит экраном вниз, но я знаю: это не авария на стройке и не контракт. Это напоминание от пресс-службы. Или от тех, кто считает, что моя личная жизнь — часть отчётности.

— Давайте без театра, — говорю я. Голос ровный. Не тихий. Не громкий. — Стабильность у компании есть. Отчётность прозрачная. Проекты идут.

— Компания — да, — вмешивается другой голос, сухой. — А вы — нет.

Я поднимаю взгляд. Председатель совета сидит напротив, руки сложены, будто молится. Лицо спокойное. Такие люди не повышают голос. Им не нужно.

— Вы слишком… — он делает паузу, выбирая слово, чтобы не звучать как желтая пресса. — …медийны. И слишком свободны.

Свободны. Слово почти смешное. Свобода — это когда ты можешь позволить себе ошибку. У меня ошибок нет. У меня есть последствия. Телефон вибрирует снова. Крошечная дрожь по дереву стола. По моим пальцам, хотя я к нему не прикасаюсь.

— Мне тридцать четыре, — говорю я. — Я не обязан жениться, чтобы строить набережную.

— Обязаны, — спокойно отвечает председатель. — Если хотите строить её за их деньги.

И кивает на папку слева. Толстая. С наклейкой «PR». Я не открываю. Не нужно. Я уже видел выдержки из «аналитики»: фотографии с мероприятий, заголовки, намёки, «плейбой», «не способен на долгосрочные обязательства», «риск для инвестиций». Не я — образ. Но в их мире разницы нет.

— Мы говорим о семейном статусе, — добавляет он. — О картинке. Инвесторы хотят видеть рядом с вами жену. Не очередную… спутницу.

Скрипит кресло справа. Кто-то двигается, нервничает. В комнате напряжение не эмоция — ресурс. Его либо удерживаешь, либо оно раздавливает. Я беру стакан с водой. Лёд в нём звенит, тонко, как стекло. Вода ледяная, обжигает язык. Хорошо. Холод помогает держать лицо.

— Вы хотите куклу, — говорю я. — Чтобы стояла справа и улыбалась?

— Мы хотим партнёра, — тут же парирует председатель. — Того, кто не станет вашим слабым местом.

Я смотрю на него. Долго. Внутри меня ничего не вспыхивает. Я давно не позволяю себе вспышки. Вспышки — это то, чем управляют люди, которые привыкли выигрывать у других. Мне нужно выигрывать у себя.

— Слабое место — это отсутствие контроля, — говорю я. — И вы предлагаете мне его увеличить.

— Мы предлагаем вам снизить риски, — упрямо повторяет председатель. — Снять поводы для атак.

На секунду в голове возникает фамилия — Ланской. Не потому что я люблю раздавать врагам имена. Потому что он уже объявился. Пробует. Пишет. Подбрасывает. Слишком активный, чтобы быть просто конкурентом. Слишком личный, чтобы быть просто бизнесом.

— Угроза не исчезнет от кольца на пальце, — говорю я. — Она лишь сменит угол атаки.

— Угроза усилится, если тендер сорвётся, — отрезает председатель. — И если ваша репутация продолжит гулять по заголовкам.

Телефон вибрирует. На этот раз — длиннее. Настойчивее. Как будто ему тоже надо слово. Я кладу ладонь на стол. Ровно. Дерево тёплое, отполированное, будто его гладили годами. Я чувствую, как у меня немеют мышцы плеч. Это приходит всегда одинаково: сначала шея становится камнем, потом плечи, потом — лицо. Камень удобен. Камень не выдает. Я смотрю на каждого по очереди. Совету нужна победа. Мне — время.

— Хорошо, — говорю я.

По комнате проходит едва заметное облегчение: кто-то выдыхает, кто-то расслабляет челюсть. Они уже празднуют. Я даю им одну секунду. Потом продолжаю:

— Вопрос с невестой решён.

Тишина. Такая плотная, что слышно, как холодильник в углу щёлкает реле. Как скрипит кожа под чьей-то спиной. Как лёд в моём стакане медленно трескается.

— Простите? — председатель слегка приподнимает брови.

Я наклоняюсь вперёд. Спокойно. Без улыбки.

— Вопрос решён, — повторяю. — Вы получите нужную картинку. В сроки. До подписания по набережной.

Это ложь. Чистая. Техническая. Не про чувства. Про управление. Телефон вибрирует коротко, словно одобряет.

— Нам нужны подтверждения, — говорит председатель. Он уже не нападает — он проверяет, насколько я готов играть по их правилам.

— Вы их получите, — отвечаю я.

— И никаких… сюрпризов, — добавляет кто-то из края стола. — Нам не нужна жена-скандал.

Я не поворачиваю голову. Не даю ему веса.

— Мне нужен партнёр, а не кукла, — произношу я. И произношу это так, чтобы они услышали не «романтика», а «условие». — Тот, кто выдержит давление. Кто не станет моей уязвимостью.

Председатель смотрит на меня внимательнее. Слишком внимательно. Он умный. Он слышит, что я не сдаюсь — я перепаковываю.

— Тогда действуйте, — говорит он наконец. — И помните: совет может заблокировать проект.

Угроза произносится без металла. Как констатация факта. Самое неприятное — в таких угрозах нет эмоций. Их нельзя отзеркалить. Их можно только принять к сведению. Я киваю.

— Заседание закрыто, — говорю я.

И закрываю ноутбук одним движением. Щелчок крышки — как точка. Кресла скрипят громче, люди поднимаются. Я не смотрю на их лица. Мне не нужно. Я слышу: они уходят с ощущением, что выиграли. Пусть. Они выиграли у меня минуту. Я выиграл у них три недели. Лифт пахнет чистым металлом и чужими парфюмами. Двери закрываются, и мир снаружи становится глухим. Здесь проще дышать. Здесь никого, кроме зеркала, которое показывает мне моё лицо — спокойное, собранное, правильное.