Комната, которой не было.
- -
- 100%
- +
Девочка подняла голову. Лица по-прежнему было не видно полностью: капюшон бросал тень, дождь размывал черты, стекло отражало лампу кухни. Но Вера почувствовала, что та смотрит именно на неё. Не на Валентину Егоровну, не на Артёма, не на окно вообще, а прямо сквозь стекло, сквозь тёплый воздух кухни, сквозь годы, которые отделяли взрослую женщину от семилетней девочки в красной куртке. Потом маленькая фигура медленно подняла руку и указала на дом. Не на крыльцо, не на калитку, а выше, к окнам второго этажа.
— Она показывает наверх, — прошептала Валентина Егоровна.
— Я вижу, — ответил Артём.
— Нет, не так, — сказала Вера, внезапно почувствовав, как в памяти шевельнулось что-то тёмное и вязкое. — Она показывает не просто наверх. Там что-то было.
Никто не спросил, что именно. Вера всматривалась в красную куртку, в маленькую поднятую руку, в застывшую позу, и вдруг перед ней мелькнула другая картинка: не нынешняя улица, не мокрый забор, не дом напротив, а коридор второго этажа, жёлтый свет под дверью, материнская рука, до боли сжимающая её запястье, и где-то за стеной — детский смех, похожий на её собственный.
— Вера, отойдите от окна, — сказал Артём.
Она не двинулась. Девочка у калитки сделала шаг вперёд. Маленькая рука легла на мокрую деревянную перекладину, и калитка, которую Вера утром сама закрывала, медленно подалась внутрь. Это движение было почти бесшумным, но ей показалось, что она слышит старый скрип за сотню метров, через стекло, дождь и собственный пульс. Девочка вошла во двор Морозовых и остановилась на садовой дорожке, там, где мокрые яблони склонялись друг к другу, образуя тёмный проход к крыльцу.
— Она идёт в дом, — сказала Вера.
— Она хочет, чтобы вы пошли за ней, — ответил Артём. — Это не одно и то же.
Девочка действительно не спешила. Она будто знала, что за ней смотрят, и каждое её движение было рассчитано на наблюдателя. Вера видела, как красная куртка медленно перемещается между деревьями, как рукав задевает мокрую ветку, как маленькая фигура на мгновение исчезает за стволом и появляется снова ближе к крыльцу. У двери дома она остановилась и повернулась. Теперь лицо было видно чуть лучше.
Вера не успела рассмотреть черты, но увидела рот. Девочка что-то сказала, беззвучно для них, за стеклом и расстоянием, но губы сложились так знакомо, что Вера поняла раньше, чем успела испугаться.
«Папа».
Это слово не прозвучало в кухне, но всё равно оказалось там. Оно вошло в неё не через слух, а через память, как иногда возвращается давно забытая мелодия, и вместе с ним пришёл запах мокрой шерсти, соль на губах, отцовский голос из-за двери: «Верочка, открой мне».
Вера отступила от окна.
— Я не пойду туда, — сказала она, и только после этого поняла, что произнесла фразу вслух.
Артём посмотрел на неё внимательно, будто ожидал не этих слов, а движения к двери, и в его лице на секунду мелькнуло облегчение.
— Хорошо.
Но девочка у крыльца снова подняла руку. На этот раз она не указывала на второй этаж. Она приложила ладонь к груди, потом протянула её вперёд, будто показывала что-то маленькое, спрятанное в кулаке. Вера не понимала жеста, пока Валентина Егоровна не издала тихий, болезненный звук.
— Господи, — прошептала она. — Это же не вы.
Вера повернулась к ней.
— Что?
Старуха смотрела в окно так, словно увидела не призрак, а ошибку в собственной памяти, наконец обнаруженную спустя много лет.
— Куртка ваша, а жест не ваш. Так делала другая девочка. Марина Сомова. Она всё время прятала в кулаке камешки и показывала только тем, кому доверяла.
Артём резко посмотрел на Валентину Егоровну.
— Вы уверены?
— Я помню детей, которые пропали, Артём. Таких не забывают.
Имя Марина Сомова не вызвало у Веры ясного воспоминания, но тело отреагировало раньше сознания. Внутри стало холодно, как на той лестнице перед несуществующей дверью. Она уже слышала о второй девочке — в разговорах, намёках, в той страшной пустоте, которая возникала всякий раз, когда речь заходила о ночи исчезновения отца. Теперь у этой пустоты появилось имя.
— Кто она? — спросила Вера и Валентина Егоровна с трудом отвела взгляд от окна.
— Дочка учительницы из старой школы. Она пропала через два дня после вашего отца. Ей было семь. Почти как вам.
Девочка у дома Морозовых стояла у самой двери. Потом, не толкнув её и не взявшись за ручку, просто исчезла в тёмном проёме, словно дверь была открыта заранее. Но Вера совершенно точно помнила, что утром они закрывали её на ключ.
Артём уже шёл к прихожей Валентины Егоровны.
— Я проверю дом снаружи, — сказал он. — Вы обе остаётесь здесь и не открываете дверь никому, кроме меня. Если увидите ребёнка у окна, не говорите с ней.
— Артём, — позвала Вера.
Он остановился, но не обернулся сразу.
— Вы же сами сказали, что нельзя идти за тем, что дом показывает.
— Я и не иду за ней, — ответил он после короткой паузы. — Я иду проверить, закрыта ли дверь.
— Вы врёте.
Он повернулся. В его глазах было что-то жёсткое и усталое, но под этим — страх, который он больше не успевал прятать.
— Возможно. Но если дверь действительно открыта, её нужно закрыть до темноты.
Валентина Егоровна подошла к нему быстрее, чем Вера ожидала от её возраста, и схватила за рукав почти так же, как, по его рассказу, когда-то хватала Ирина Морозова.
— Не один.
— Я не войду внутрь.
— Так все говорят, пока не услышат нужный голос.
Эта фраза остановила его сильнее руки. Вера увидела, как на лице Артёма дрогнуло что-то личное, потаённое. Может быть, имя брата, о котором он ещё не рассказывал, может быть, чужой детский плач, может быть, та самая ночь, когда он уже был в доме и едва не поднялся на второй этаж. Дом знал, чьими голосами говорить с каждым. И, судя по тому, как Артём отвёл взгляд, для него там тоже кто-то оставался.
— Тогда мы пойдём вместе, — сказала Вера.
Он посмотрел на неё так, будто хотел возразить немедленно, но она не дала ему этого сделать.
— Не внутрь. До калитки. Я должна увидеть, открыта ли дверь. Если это всё игра дома, как вы говорите, значит, он показывает не только страх. Он показывает куски прошлого. А Марина Сомова связана со мной, иначе она не пришла бы в моей куртке. Валентина Егоровна покачала головой.
— Верочка, вы сейчас рассуждаете так, как рассуждала ваша мать в первые годы. Ей тоже казалось, что если собрать достаточно кусочков, дом станет понятным. Но некоторые вещи не становятся безопаснее от того, что мы даём им объяснение.
— Я не ищу безопасности, — ответила Вера. — Я ищу правду.
Сказав это, она вдруг поняла, насколько опасно звучит такая фраза в этом городе. Здесь правда была не светом, а глубиной; не ключом, а дверью, за которой неизвестно кто ждёт. Но отступить уже было невозможно. Марина Сомова. Красная куртка. Жест с камешком. Отец, который сказал не слушать первую кассету при Артёме. Мать, написавшая, что самое опасное в доме — надежда. Всё это стягивалось в один узел, и Вера чувствовала, что если сейчас позволит Артёму уйти одному, снова окажется в положении ребёнка, которого уводят вниз по лестнице, ничего не объяснив.
Через несколько минут они вышли на улицу втроём: Артём впереди, Вера рядом, Валентина Егоровна чуть позади, в старом пальто, наброшенном поверх домашней кофты. Дождь почти прекратился, но воздух был сырой, тяжёлый, наполненный запахом моря и мокрой земли. Дом Морозовых стоял напротив, и калитка его двора действительно была распахнута. Вера остановилась у дороги, не переступая границы, и увидела на садовой дорожке маленькие мокрые следы.
Они шли от калитки к крыльцу.
Следы были детскими, босыми, и в каждом блестела вода, будто девочка пришла не с улицы, а прямо из моря.
Артём медленно подошёл к калитке, нагнулся и коснулся одного отпечатка пальцами. Потом поднёс руку к лицу и поморщился.
— Соль, — сказал он.
Валентина Егоровна тихо заплакала, но без всхлипов, почти беззвучно, как плачут старые люди.
— Марина пропала у воды, — произнесла она. — Её искали трое суток. Мать потом говорила, что ночью слышала, как девочка стучит в окно и просит открыть, потому что ей холодно. А через неделю нашли её красный камешек у вашего крыльца, Верочка. У самого порога.
Вера смотрела на следы, и мир вокруг начинал медленно сужаться. Она вспомнила, как в детстве у неё была коробка с морскими камнями, как она не любила делиться ими, как однажды какая-то девочка действительно показала ей маленький красный камешек, гладкий, словно капля застывшей крови. Воспоминание было мутным, неполным, но живым. Они сидели где-то на берегу или во дворе школы. Девочка смеялась. У неё были светлые волосы и варежки на резинке. Потом картинка оборвалась, как плёнка.
— Я её знала, — сказала Вера.
Артём поднял на неё взгляд.
— Марину?
— Кажется, да.
В эту секунду входная дверь дома Морозовых медленно приоткрылась. Не широко, не так, будто кто-то выходил, а ровно настолько, чтобы внутри показалась полоска темноты.
Вера почувствовала, как рука Артёма легла ей на плечо, удерживая на месте. Но она и сама не двинулась. Потому что из темноты не вышла девочка. На пороге лежал маленький красный камешек, мокрый, гладкий, с тёмной прожилкой посередине.
Такой, какой она только что вспомнила.
И рядом с ним, на внутренней стороне порога, водой были выведены два детских слова:
«Вера помнит».
Глава 12
Вера помнит
Несколько секунд никто не произносил ни слова, потому что слова, выведенные водой на внутренней стороне порога, были слишком простыми, почти детскими, и именно поэтому казались страшнее, чем любой крик, чем любой голос из-за двери, чем любое окно, само распахнувшееся во время шторма. Вера смотрела на мокрые буквы, на маленький красный камешек рядом с ними, на тёмный проём прихожей, из которого тянуло холодом и запахом старого дерева, и чувствовала, как внутри неё поднимается не воспоминание даже, а предвестие воспоминания, то глухое движение в глубине сознания, когда забытое ещё не вышло наружу, но уже начинает давить изнутри.
Артём стоял рядом, удерживая её за плечо не грубо, но твёрдо, и это прикосновение было единственным, что мешало ей сделать шаг вперёд. Она понимала, что не должна входить в дом сейчас, когда дверь открылась сама, когда на пороге лежит вещь из чужого исчезновения, когда вода пишет её имя так уверенно, словно дом не просто знает её, а давно имеет на неё право. И всё же в этом маленьком красном камне было столько силы, что он тянул её к себе больше, чем голос матери ночью, больше, чем записи отца, больше, чем все недоговорённости Североморска. Потому что голос можно принять за обман, письмо — за посмертный бред, фотографию — за случайное искажение, но вещь из детства, возвращённая через тридцать лет к порогу дома, касалась той части Веры, которая ещё не умела защищаться рассудком.
— Не заходите, — тихо сказал Артём.
Она не обернулась.
— Я не собираюсь заходить.
— Вы уже почти сделали это.
Вера почувствовала, что он прав, и от этого стало почти стыдно. Её тело действительно слегка подалось вперёд, как будто не нуждалось в решении головы. Мокрые детские следы на дорожке вели к крыльцу, потом обрывались у порога, и в этой незавершённости было что-то невыносимое: ребёнок вошёл в дом, но не оставил следов внутри, словно за границей двери законы воды, веса и присутствия переставали действовать.
Валентина Егоровна стояла позади, прижимая к груди ладонь, и Вера слышала её дыхание — тяжёлое, старческое, неровное. Она плакала уже не о призраке и не о доме, а о живой девочке, которая когда-то действительно ходила по этим улицам, держала в кулаке красный камень, доверяла кому-то свои маленькие тайны, а потом исчезла.
— Марина Сомова была моей подругой? — спросила Вера, не отрывая взгляда от камешка.
Старуха ответила не сразу, и в её молчании Вера услышала осторожное перебирание прошлого, как если бы та искала среди множества давних лиц одно, нужное.
— Вы играли вместе недолго, всего одно лето, но дети в таком возрасте быстро становятся близкими, особенно если взрослые заняты своими бедами, — сказала Валентина Егоровна наконец. — Марина была тихая, ласковая девочка, не из тех, кто лезет первой, но если уж привяжется к кому-то, то всем сердцем. Её мать, Нина Сомова, преподавала русский в старой школе, отец работал на судоремонтном, они жили у самой дороги к маяку, в жёлтом доме с резными ставнями, которого теперь уже нет. Марина часто приходила к вам во двор, потому что Ирина Алексеевна почему-то разрешала ей, хотя других детей в дом не пускала почти никогда.
Вера медленно повернулась к соседке. Эта подробность зацепила её сильнее, чем рассказ о пропаже. Мать, которая всю жизнь выстраивала вокруг дома невидимые границы, разрешала одной чужой девочке приходить во двор. Почему? Из жалости? Из доверия? Или потому, что Марина уже была связана с домом раньше, чем все поняли?
— Я её не помню, — сказала Вера.
—Иногда мы не помним именно тех, кто был к нам ближе всего, потому что потерять их оказалось слишком больно., — ответила Валентина Егоровна, и эта фраза прозвучала так, будто она говорила не только о Марине.
Артём осторожно прошёл к крыльцу, не переступая порога, присел и посмотрел на мокрые буквы. Он не тронул камень рукой, только наклонился ближе, потом посветил фонарём внутрь прихожей. Вера видела, как луч скользнул по полу, по материнскому пальто, по лестнице, по закрытой двери на второй этаж, и на мгновение ей показалось, что в глубине дома всё стоит неправильно, слишком неподвижно, словно вещи не просто находятся на своих местах, а притворяются вещами.
— Буквы уже исчезают, — сказал Артём.
И правда, вода на пороге начала расползаться, терять форму, впитываться в дерево. Слова «Вера помнит» медленно превращались в два тёмных пятна, и от этого Вере вдруг стало страшно иначе: не за себя, не за дом, а за само воспоминание, которое сейчас снова могло уйти под поверхность, как ушла в дерево вода, оставив лишь след, который потом можно будет назвать сыростью.
— Я должна забрать камень, — сказала она.
— Нет.
— Если он исчезнет, как буквы, у меня ничего не останется.
— У вас останется то, что вы увидели.
— Этого мало.
Артём выпрямился и посмотрел на неё с раздражением, которое на этот раз не пытался скрыть.
— Дом даёт вещи не просто так. Если вы возьмёте то, что он положил у порога, вы примете приглашение.
— А если это не дом положил?
— Тогда кто?
Он задал вопрос спокойно, но за ним стояла вся невозможность происходящего. Вера не ответила. Она снова посмотрела на красный камешек и вдруг почти вспомнила прикосновение: гладкая влажная поверхность, нагретая детской ладонью, голос девочки, говорящей что-то важное, но пока неразличимое. Воспоминание было рядом, совсем рядом, будто за тонкой стеной, но стоило ей попытаться удержать его, оно уходило глубже.
— Марина однажды дала мне такой камень, — сказала Вера медленно. — Или показывала. Я не уверена. Мы были у моря или во дворе школы. Она сказала, что он исполняет желание, если спрятать его так, чтобы никто взрослый не нашёл.
Валентина Егоровна тихо всхлипнула, и этот звук подтвердил воспоминание раньше слов.
— Она всем говорила про желания. У неё была целая коробочка камней. После её исчезновения Нина весь дом перевернула, искала эту коробку, будто если найдёт её, то найдёт и дочь.
Вера прикрыла глаза, позволяя обрывку прошлого развернуться чуть шире. Две девочки сидят на корточках у влажного песка, ветер треплет волосы, Марина зажимает что-то в кулаке и не сразу показывает. «Только не говори твоей маме», — говорит она, или Вера сама добавляет эту фразу теперь, потому что мать в её детстве была запретом, стоящим почти у каждого воспоминания. Потом красный камень ложится на её ладонь, тяжёлый, гладкий, удивительно тёплый для вещи, найденной у холодного моря. А дальше — пустота, резкий разрыв, как если бы кто-то вырезал из плёнки несколько кадров.
— Почему я ничего не помню после этого? — спросила она почти шёпотом.
Артём убрал фонарь.
— Потому что, возможно, вам помогли забыть.
Она резко посмотрела на него.
— Мать?
— Или вы сами. Память не всегда спрашивает разрешения, когда закрывает дверь.
Вера не могла решить, утешает эта мысль или делает всё хуже. Если мать действительно помогла ей забыть Марину, значит, Ирина не просто скрывала правду о доме, а вмешалась в самое личное — в её детское право помнить собственную жизнь. Но если Вера забыла сама, значит, в том лете было что-то настолько страшное, что сознание семилетней девочки предпочло отдать целую подругу темноте, лишь бы выжить.
Входная дверь дома тихо качнулась от ветра, и петли протяжно застонали. Все трое вздрогнули почти одновременно, хотя звук был обычный, объяснимый, даже ожидаемый. Артём шагнул вперёд, взялся за ручку снаружи и медленно потянул дверь на себя, закрывая её, но за секунду до того, как створка стала на место, из глубины прихожей донёсся слабый звук, похожий на детский смех, приглушённый стенами и расстоянием. Вера почувствовала, как всё тело напряглось, но не сдвинулась.
— Закрывай, — тихо сказала Валентина Егоровна.
Артём захлопнул дверь и повернул ключ, который всё ещё торчал в замке снаружи. Потом снял его, протянул Вере и только тогда посмотрел на камень у порога. В его лице было сомнение, и это сомнение Вера заметила сразу. Он тоже понимал, что оставить камень здесь — значит позволить дому забрать обратно единственную вещь, которая связывает Марину Сомову с нынешним днём.
— Я возьму его, но не руками, — сказал он наконец.
Вера не стала спорить. Артём достал из кармана чистый носовой платок, наклонился и осторожно завернул красный камешек, стараясь не касаться поверхности. Этот жест был таким точным, почти следовательским, что на мгновение Вере стало легче: предмет перестал быть приманкой и стал уликой. Пусть странной, невозможной, но всё-таки уликой, которую можно положить на стол, рассмотреть при свете, сопоставить с рассказами, фотографиями, записями.
Когда они вернулись в дом Валентины Егоровны, кухня уже не казалась безопасной. После увиденного за окном даже её тепло, занавески, чашки, запах пирогов и старых трав были как тонкий круг света, за пределами которого сгущалась та же самая тьма. Валентина Егоровна закрыла дверь на оба замка, задвинула щеколду, потом почему-то проверила окна, хотя было ясно, что никакая щеколда не остановит то, что умеет появляться в голосах, фотографиях и памяти.
Артём положил платок с камнем на середину кухонного стола. Никто не спешил разворачивать его. Вера села напротив, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из рук и сменяется странной тяжестью во всём теле. Ей казалось, что она не просто увидела призрак девочки, а прикоснулась к какому-то внутреннему слою собственной жизни, где всё давно лежит нетронутым, мокрым, холодным и ждёт, когда она наконец повернётся к нему лицом.
— Мне нужно узнать о Марине, — сказала она. — Всё, что можно.
Валентина Егоровна поставила перед ней чашку, но сама не села. Она подошла к окну, посмотрела на дом Морозовых, потом плотно задёрнула занавески.
— Тогда вам нужно говорить не со мной, а с её матерью.
Вера подняла глаза.
— Она жива?
— Жива, если это можно назвать жизнью. Нина Павловна давно почти ни с кем не общается. После исчезновения Марины она продержалась несколько лет в школе, потом ушла, продала дом у маячной дороги и переехала в старую квартиру возле кладбища. Люди сначала ходили к ней, приносили еду, пытались утешать, а потом стали избегать, потому что чужое горе, если оно не заканчивается, со временем начинает пугать сильнее смерти.
— Она знает, что Марина была связана с нашим домом?
Старуха медленно села, сложив руки на столе.
— Она считала, что ваша мать знает больше, чем говорит. В первые годы Нина Павловна приходила к Ирине Алексеевне почти каждую неделю. Иногда они разговаривали тихо, иногда ссорились так, что я слышала через дорогу. Потом однажды Нина вышла оттуда белая, как мел, и сказала мне, что в этот дом больше не войдёт, даже если Марина сама позовёт её из окна.
— Почему?
— Не знаю. Ирина никогда не рассказала, а Нина после того дня перестала произносить фамилию Морозовых.
Вера услышала в этих словах не обвинение, но возможность обвинения, и холод внутри усилился. Мать Марины считала, что Ирина что-то знает. Девочка появилась у дома в Вериной куртке. На пороге появились слова: «Вера помнит». Всё это медленно, безжалостно поворачивалось к самой Вере, как компас к северу, и ей начинало казаться, что исчезновение Марины не было просто соседской трагедией, случайно совпавшей с исчезновением отца. Оно лежало ближе. Возможно, намного ближе, чем ей позволили помнить.
— Я хочу к ней сегодня, — сказала Вера.
Артём, до этого молчавший, сразу покачал головой.
— Сегодня похороны вашей матери.
— Похороны завтра.
— Сегодня подготовка, документы, ритуальная служба, кладбище. И шторм к вечеру. Вам нельзя сейчас распыляться на всё сразу.
— Нельзя? — Вера посмотрела на него почти с вызовом. — Вы опять будете решать, что мне можно?
Он выдержал её взгляд, но ответил мягче, чем она ожидала.
— Я пытаюсь не дать вам провалиться в этот дом полностью за два дня.
Эта фраза лишила её части злости. Потому что он снова назвал то, что происходило на самом деле. Вера приехала похоронить мать, а вместо этого всё быстрее уходила в историю, где мёртвые звонили по телефону, исчезнувшие дети стояли под дождём, а живые говорили так, будто давно смирились с невозможным.
— Тогда после похорон, — сказала она. — Но я всё равно поговорю с Ниной Сомовой.
Валентина Егоровна вздохнула.
— Если она вас примет.
— А если нет?
— Тогда, может быть, это будет милостью для вас обеих.
Вера не ответила. Её взгляд снова вернулся к платку на столе. Красный камешек был внутри, маленький, тяжёлый, реальный. Он лежал между ними как молчаливое доказательство того, что прошлое не просто возвращается, а выбирает форму, в которой его невозможно не узнать.
Ближе к полудню Артём уехал на службу, пообещав вернуться до вечера и отвезти Веру в ритуальную службу ещё раз, если понадобится. Перед уходом он попросил не разворачивать платок без него и не слушать больше кассеты. Вера не стала обещать насчёт кассет, и он это понял, но не стал давить. Только задержался в дверях на мгновение и сказал, что иногда дом не лжёт целиком, потому что полуправда надёжнее тянет человека туда, куда ему не следует идти.
Когда он ушёл, Валентина Егоровна отправилась в соседнюю комнату искать старые вырезки о пропаже Марины, а Вера осталась на кухне одна. Снаружи снова начинал накрапывать дождь, и капли ложились на стекло так тихо, словно кто-то касался окна подушечками пальцев. Она долго сидела неподвижно, потом всё-таки взяла платок и медленно развернула его.
Камешек лежал на белой ткани, гладкий, красный, с тёмной прожилкой посередине. Вера протянула руку и коснулась его одним пальцем.
Воспоминание пришло сразу, без предупреждения, с такой силой, что она перестала видеть кухню.
Солнце низко над морем, хотя воздух холодный. Марина сидит рядом с ней на мокром бревне у старого сарая за домом Морозовых и держит в ладони красный камень. У неё светлые волосы, грязные коленки, серьёзные глаза и голос, который Вера вдруг слышит так ясно, будто девочка сидит рядом.
— Если дверь появится, нельзя говорить взрослым, — говорит Марина. — Они всё испортят.
— Какая дверь? — спрашивает маленькая Вера.
Марина смотрит на второй этаж дома и улыбается так, будто знает тайну, которая делает её старше.
— Та, где исполняются желания.
Вера отдёрнула руку от камня и снова оказалась в кухне Валентины Егоровны. Сердце билось быстро, во рту пересохло, а за окном дождь стал сильнее. Теперь она вспомнила. Не всё, но достаточно, чтобы понять: когда-то дверь обещала чудо.
Глава 13
Желание
Воспоминание не исчезло сразу, как это часто бывает со снами или случайными вспышками прошлого, которые всплывают на секунду и тут же растворяются, оставляя после себя только смутное чувство утраты. Оно осталось внутри Веры плотным, влажным, почти осязаемым, словно красный камень на столе не просто вернул ей одну сцену из детства, а приоткрыл в памяти узкую щель, за которой долго копилась вода. Она сидела на кухне Валентины Егоровны, глядя на свою руку, всё ещё слегка онемевшую после прикосновения к гладкой поверхности камня, и никак не могла избавиться от ощущения, что где-то совсем рядом, не за окном и не в доме напротив, а внутри неё самой, маленькая Марина Сомова продолжает сидеть на мокром бревне и ждать ответа на вопрос, который тогда, много лет назад, казался игрой.