100 километров Мезозоя

Генрих зашагал быстрее. В нём не осталось ни учёного, ни исследователя. В нём жил только человек, который хочет вернуться домой.

5.

Плато Райзе сумел пересечь каким-то чудом, упрямо шагая вперед, как будто невидимая нить воли тянула его сквозь страх, боль и усталость. Солнце клонилось к горизонту, когда за скальным хребтом он услышал хриплый гортанный рев – то была сцена охоты, дикая, древняя, неумолимая. Генрих, пригнувшись, метнулся к ближайшему валуну и затаился, вытащив из кармана мини-камеру.

На каменистом уступе три Allosaurus fragilis атаковали существо, которое Райзе идентифицировал с запозданием – Megaraptor namunhuaiquii. Гибкий, с перьями на лапах, он был грозным хищником – молниеносный, с длинными руками и когтями, способными вспороть брюхо даже крупной жертве. Один из аллозавров бросился в лобовую атаку, за что и поплатился: мегафтор, взвизгнув, развернулся и, как саблей, полоснул когтем по шее нападающего, разрубив артерии. Кровь хлынула, аллозавр забился, но остальные не отступили. Они нападали с флангов, координируя движения, будто по схеме. Мегафтор устал, задыхался, один глаз был залит кровью. Он рванулся было прочь, но один из аллозавров вцепился в его бедро. Второй – в бок. Гигант заревел, дернулся, завалился на бок – и тогда оба хищника, как по команде, впились в шею, в брюхо, и начали рвать его плоть. Писк, визг, хлюпанье, рычание – всё слилось в один живой гул древнего мира.

Генрих сдерживал дыхание, камера фиксировала и охоту, и небо над головой. А в небе, у самого багрового солнца, кружили Pteranodon longiceps – с размахом крыльев до семи метров, они летали тяжело, словно парапланы, с парящими головами и длинными гребнями, улавливающими потоки. Их силуэты казались почти человеческими – как дельтапланы или глайдеры, только живые, покрытые кожей и первыми намёками на перья. Райзе вдруг увидел в них Ларэну – она летит, управляя своим любимым парапланом, смеётся, волосы развеваются на ветру. Это было её – небо, ветер, высота. Генрих же всегда держался земли, избегая полётов, как избегают предательства. Но сейчас, прячась за камнем, он до боли хотел быть там – парить, как птеранодон, пересечь эти сто километров за час и оказаться у ворот «Мезо-9», обнять коллег, сказать, что выжил.

Ночь застала его в другом лесу – тёмном, как сама первобытная память. Райзе брёл, пока не нашёл подходящее дерево – мощное, с шершавым, заскорузлым стволом, обвитым мхом. Это было Araucaria mirabilis, древнее хвойное, чьи ветви напоминали лапы дракона. Он с трудом взобрался, царапая руки и колени, пока не достиг плотной, защищённой кроны, где между узловатыми ветками можно было спрятаться. Понимая, что сон может стать фатальным, он вытащил тёплую накидку, разорвал её на длинные полосы и связал себя к дереву, как моряк – к мачте, надеясь, что это удержит, если он провалится в забытьё.

И тогда, сквозь листву, он увидел Луну.

Она висела низко, ярко, крупнее, чем он привык. Не холодно-белая, а чуть янтарная, как медный диск. Вокруг неё – ореол испарений от леса, влажный маревом, как будто сама планета дышала вверх. Может, в мезозое она действительно была ближе – или атмосфера преломляла свет иначе. Может, это кислород, насыщенный и тяжёлый, играл с его зрением, окрашивал свет и придавал глубине космоса иллюзию зари. А может, это он сам – измученный, истончившийся, обожжённый страхом – видел в Луне больше, чем просто спутник.

Он не спал, но и не бодрствовал. Генрих сидел, привязанный к дереву, посреди леса, которого не должно было быть, под небом, которого больше не существует, в эпохе, в которую человек не должен был вернуться. И всё, чего он хотел – увидеть рассвет.

И всё же он заснул.

Неведомо как, несмотря на леденящий холод, напряжение в каждом мускуле и страх, как кислота, разъедающий сознание, Генрих провалился в сон. И снилось ему, что он снова в зале Учёного Совета университета – той самой, обитой красным деревом, где портреты прежних ректоров смотрели с высоких стен, как мертвые судьи.

В центре – кафедра, за которой громоздился Абдулазиз Камилов, лысый, желчный, с голосом, как резаный железом воздух. Его черный академический сюртук был безупречно отглажен, а шея – словно намеренно выдвинута вперёд, как у наблюдающего ящера. На узком лице – омерзительная маска превосходства. Он с отвращением тряс в руках распечатку, которую принёс Райзе.

– Сэр! Это бред! – рявкнул Камилов, бумага дрожала в его пальцах, как пойманный зверёк. – Вы написали чушь, галлюцинации, псевдонаучный бред!

– Извините, господин Камилов… – начал Райзе, лицо его вспыхнуло от гнева и унижения. – Но всё это написано по результатам прямого наблюдения! У меня есть генетический материал, анализ! Я фиксировал…

Но его прервал смех. Горький, коллективный, как плесень на хлебе. Весь Учёный Совет – академики, доктора, заведующие кафедрами – закатывались, как хор клоунов в костюмах ученых. Кто-то сполз под стол. Кто-то хлопал ладонью по столешнице.

– Генетический материал, хах-ха-ха! – ехидно пел Камилов. – Выцедили ДНК из костей, которым сотни миллионов лет? Извлекли, что ли, с помощью магии?

Он наклонился, глядя на Райзе поверх очков – это был взгляд хищника, не жалеющего, а смакуещего будущий укус: тяжёлый, прищуренный, ледяной, полный брезгливого превосходства.

– Скажите ещё, что вы побывали в прошлом! Прогулялись по триасу, хм? С динозаврами чаю попили?!

– Да, я был в прошлом! – закричал Райзе. Голос его звенел. – Я был в мезозое! Я видел это собственными глазами!

И тут он проснулся.

Влажный, душный воздух мезозойского леса ворвался в его лёгкие. Всё было на месте: мягкие, но цепкие полосы накидки, сжимающие тело, ствол древней араукарии за спиной, густая листва над головой. А внизу, сквозь просветы в кроне, шевелилась древняя жизнь: шорохи, писк, утробные хрипы, хруст и всплески – как будто сама Земля скрежетала костями, не зная покоя.

Генрих долго молчал, вглядываясь в эту ночь. Деревья молчали, животные жили по своим кровавым законам, но ни один из них не смеялся. Ни один не плевался презрением. Ни один не строил из себя Бога в очках.

«Пусть она примитивна и жестока – эта жизнь, – подумал Райзе. – Но она честна. Здесь тебя рвут за слабость, не за идеи. Здесь всё понятно. А вот там, среди людей, всё хуже. Там злоба маскируется под научную строгость, зависть носит мантии, невежество гордо сидит в президиуме…»

Он скрипнул зубами и подумал: Учёный Совет – это хуже Мезозоя. Там тебя не сожрут – нет, они медленно высмеивают, травят, заставляют сомневаться в реальности самого бытия. Там нет когтей, но есть слова – острее любого клыка.

Генрих обнял дерево. Оно было живое, грубое, но молчаливое. И сейчас это было лучшее, что могло быть рядом.

6.

Второй день был не проще первого. Даже наоборот – куда изнурительнее. Генрих прошёл сквозь ещё один участок леса, где воздух, казалось, слипался в лёгких. Несколько раз ему пришлось замирать в гуще листвы, чтобы избежать столкновения с хищниками. Один раз его чуть не заметил Tyrannosaurus rex – настоящий кошмар плоти и костей. Он появился внезапно, как цунами, неумолимый, монструозный. Его массивное тело – глыба мышц, жёлтой шкуры, тяжёлого хвоста, – дрожало от внутреннего напряжения. Голова с костяным гребнем двигалась из стороны в сторону, как прожектор, а глаза, крошечные и жестокие, рыскали по окрестностям, выискивая движение.

Генрих замер. Полностью. Он даже не моргал. Возможно, именно это и спасло его – может, гигант не распознал очертания неподвижной фигуры как живое существо. Или просто был сыт. Тираннозавр прошёл мимо, тяжело дыша – хрипло и низко, как вулкан перед извержением. Земля под ним дрожала. Генрих чувствовал каждое сотрясение грудной клеткой. Только когда тяжёлые шаги затихли, он позволил себе вздохнуть. Влажный от страха, весь в поту, он почувствовал, как к телу прилипли листья, грязь и жужжащие насекомые. Вырвавшись из оцепенения, он быстро достал флакон из медкомплекта и обрызгал себя дезинфицирующей смесью. Резкий запах отпугнул кровососов.

Но впереди ждала новая угроза. Болото.

Оно раскинулось перед ним, как рана на теле планеты. Первобытное, вонючее, вязкое. Густой запах сероводорода ударил в ноздри, но фильтры в носу спасли от удушья. Болотная жижа переливалась серо-зелёным. Поверхность дрожала, как холодец, изредка вспухая пузырями газа, что лопались с глухим хлоп, испуская струи гнили. Где-то булькнуло, будто утонул кто-то большой. Над гладью вились тучи мошкары, кружа в плотных облаках, словно комары-призраки заблудших эпох. Гниющее болото простиралось до самого горизонта, мутное, как сознание больного.

У Генриха внутри всё сжалось. Болото – это кладбище. Под его чавкающим илом миллионы жизней были захоронены навечно, обречённые стать частью будущего – нефтью, бензином, мазутом. Генрих на мгновение представил, как его «Шевроле» заправляется тем, что когда-то ползало, дышало и умирало здесь… Парадоксально, но это вызывало в нём какое-то странное благоговение.

– Но мне нельзя оставаться, – прошептал он, развернув карту. Она показывала, что обход займёт сутки, а прямой путь – всего полдня. Вариантов не было.

Он выломал крепкую ветку, превратив её в шест. Осторожно, шаг за шагом, проверяя каждую точку, он двинулся вперёд. Болото всасывало, засасывало, пыталось схватить за ноги. С каждым шагом приходилось прилагать усилие, чтобы вытянуть ногу обратно. Временами приходилось карабкаться на островки, поросшие папоротником и мхом, словно на крошечные спасательные плоты в океане гнили.

Пузырьки газа лопались у ног, выпуская волны мерзкого, липкого вони. Солнце стояло в зените, но его свет был чужим. Это было не то ласковое солнечное тепло, что Генрих знал с детства. Оно было жёстким, пекучим, почти агрессивным. Казалось, оно не освещает, а обжигает, выжигает. Его цвет был иной – не золотой, а тускло-жёлтый, с примесью зеленовато-серого, как свет сквозь грязную воду. Может, виновата атмосфера, перенасыщенная кислородом. А может, само Солнце тогда было другим – свежее, голоднее.

Из болота вдруг скользнула змея, длинная и мокрая, как живой кнут. Она проскользнула мимо, будто болото было для неё родным домом. Генрих, сжав мачете, замер, готовый защищаться, но рептилия даже не взглянула на него, просто исчезла в трясине, растворилась в другой эпохе.

Он пошёл дальше, каждый шаг – борьба, каждый вдох – испытание. Но он не останавливался. Потому что за ним остался тираннозавр, впереди – путь, а под ногами – смерть.

К вечеру он, наконец, выбрался из болота – мокрый, грязный, но живой. Впереди простиралась каменистая площадка, где пыль и сухость были подобны блаженству после зловонной трясины. Генрих поднялся на неё, с облегчением выкинул обмотанный слизью и тиной шест и сел прямо на камень, не заботясь о грязи. Комбинезон вонял разложением и серой, но эта вонь, казалось, имела и пользу – мелкие твари и кровососущие насекомые облетали его стороной, не решаясь приблизиться. Однако мысли о стирке были бесполезны – воды поблизости не было, а если и была, то такая, в какую не сунешь ни руки, ни тем более одежду.

Он шатался от усталости, но всё же, поднявшись, забрался на валун и окинул взглядом горизонт. Впереди снова раскинулся лес, за ним – равнина, затем скалы, а за ними, вдали, но теперь уже не бесконечно далеко, угадывались контуры базы «Мезо-9». Может, это была иллюзия, созданная усталым воображением, но сердце забилось быстрее. Он вдохнул воздух, насквозь пропитанный первобытностью, и внезапно вспомнил кухню, белую скатерть, тарелку севиче – перуанского блюда из маринованной в лаймовом соке рыбы с луком, кукурузой, острым перцем и кориандром. Вспомнил хруст, когда зубы впиваются в свежий, упругий лук, и сочность рыбы, пропитанной кислотой и огнём. Или ароматную итальянскую пиццу с тонким тестом, расплавленным сыром, томатным соусом и листьями базилика, сверкающими каплями оливкового масла… Желудок вздрогнул, но не от желания, а от усталости. Переход через болото отнял столько сил, что голод просто исчез.

Но Генрих знал: организм нуждается в топливе. Без аппетита, будто выполняя механическую операцию, он открыл термоупаковку с вторым пайком, съел его, даже не почувствовав вкуса, и запил мутно-зелёным энергетическим напитком, который чуть не свёл скулы. После этого он медленно поднялся и снова двинулся в путь.

Теперь он был как струна, натянутая до предела. Его движения были осторожными, но пружинистыми. Он сжимал мачете, и в каждом шаге читалась готовность убить. Он больше не боялся – страха не осталось, он выгорел, как кислород в запаянной банке. Он чувствовал себя опасным существом: организмом, натренированным природой выживать. Ни тираннозавр, ни аллозавры, ни рапторы, ни другие хищники уже не казались чудовищами – они были просто частью мира, частью уравнения, в котором он тоже был переменной. Человеком.

И вдруг впереди, в ложбине долины, он увидел стадо бронтозавров.

Они шли, как гигантские корабли, – плавно, медленно, величественно. Их массивные тела перекатывались, словно двигались по волнам. Длинные шеи изгибались, напоминая мачты с парусами, которые гнулись под ветром. Солнечные блики скользили по их серой коже, как по корпусам древних галеонов. Каждый шаг бронтозавра был мягким, но тяжёлым, и земля от этого едва слышно гудела. Генрих остановился, заворожённый. Он шел рядом с ними, как пилигрим среди живых памятников. Он знал, что для этих гигантов он был лишь мушкой. А для хищников – он был под прикрытием. Ни один разумный хищник не рискнул бы атаковать вблизи таких колоссов: один взмах хвоста мог переломать кости, как хворост.

Так, в почти мирном сопровождении, он дошёл до нового леса, где вновь забрался на высокое дерево – араукарию, колючую и древнюю, будто сама эра, в которую он попал. Он устроился в кроне, как в гнезде, и снова привязал себя, на этот раз туже, чем в прошлый раз. И снова сон пришёл, тягучий и ныряющий в бездну подсознания.

На этот раз он стоял лицом к лицу с академиком Камиловым.

– Я, тупая ты тварь… – хрипел Генрих, сжав кулаки, – Я прошёл весь Мезозой! Спасался от тираннозавра, бился с чудовищами, ел землю, пил воздух, и всё это – ради знаний! А ты, тля академическая, сидел в кресле и сочинял гипотезы про тех, кого даже не видел!

Камилов, лысый, в мятом костюме, пытался отмахнуться, мычал, но Генрих навалился, сбил его с ног и стал лупить. Ученый Совет в ужасе покидал зал заседаний, в панике сбивая стулья. Очки Камилова слетели, его рот кривился в жалком оскале. А Генрих бил его ногами, каждый удар – отомщение за глупость, за высокомерие, за насмешки.

И тут он проснулся.

Небо было ещё темно-синее, но первые лучи уже царапали край горизонта. Генрих улыбался. Сон был… восхитителен. Чужая месть не приносит радости, но личная – даже в сновидении – бывает сладка, как мёд доисторических пчёл.

7.

Третий день прошёл почти стремительно – по крайней мере, без кровавых встреч и смертельных столкновений. Генриху повезло: хищники, будто по какому-то чуду, не пересекли его путь. Однако на его маршруте возникло новое препятствие – речка. Не слишком широкая, не особенно глубокая, но крайне коварная. Её мутные, плотные воды казались спокойными лишь на первый взгляд. Генрих вгляделся – и в глубине заметил, как извиваются мезозойские пресноводные хищники: длинные, ленивые черепахи-протостеги, чей панцирь был размером с крышу сарая, скользили вдоль дна; чуть выше, как змеи, метались амфибии лабиринтодонты, а между ними плавали призрачные силуэты – вероятно, доисторических крокодилов саркосухов. Иногда из воды резко выныривал хищный плавник, а потом снова исчезал. Однажды мелькнул глаз – блестящий, тёмный, разумный. Это был не ручеёк, а настоящий ад на скорости потока.

Река не просто шумела – она кипела. Вода с грохотом обтекала валуны, дробилась на брызги, пенилась, словно живое, злобное существо, охраняющее свои границы. Брод искать было бессмысленно: как только нога войдёт в воду, хищники вгрызутся. Плыть – равносильно самоубийству.

Генрих стоял на берегу, размышляя. И тут в памяти всплыл старый фильм про Тарзана – тот, где героический дикарь в набедренной повязке, раскачиваясь на лианах, преодолевал джунгли, обрывы, реки, лаву, всё что угодно. Он летал, как маятник, с одной стороны мира на другую. Это было глупо. И идеально.

Он окинул взглядом окрестности. Лианы действительно были – прочные, толстые, как канаты, обвивающие деревья. Генрих нашёл одну, достаточно длинную, и выбрал дерево – высокое, с упругими ветвями. Он влез, несмотря на ноющую лодыжку и ссадины, поднялся почти до самой верхушки, проверил узел и обвязал один конец лианы. Второй – зацепил за себя, по поясу. Он сделал глубокий вдох, затем повис в воздухе. Тело раскачивалось. Сначала вяло, потом всё шире, сильнее, быстрее. Деревья под ним гнулись, вода бешено текла внизу, как пасть чудовища, но он разогнался до предела. И, наконец, в момент, когда раскачка достигла максимальной амплитуды, он взмахнул мачете.

Характерный щелчок – лиана перерезана.

Он перелетел через поток, и с глухим, тяжёлым шлепком рухнул на берег. Воздух выбило. Удар пришёлся на бок и ногу – правая лодыжка загудела болью, возможно, был надрыв или даже трещина. Но Генрих вскочил, хромая, стискивая зубы, и поплёлся прочь от воды. Сердце грохотало. Он не чувствовал усталости – только пульсирующую боль и живое ликование от того, что остался цел.

Он не прошёл и десятка шагов, как вдруг зашевелились кусты неподалёку, и к реке подошёл игуанодон – крупный травоядный с тяжелой походкой и внимательными глазами. Он наклонился к воде, жадно зачерпнул хоботистыми губами – и в тот же миг что-то тёмное, гигантское вырвалось из реки и схватило его. Из-под воды взметнулась исполинская челюсть дейтрибона, водного хищника, похожего на кошмарную смесь плезиозавра и чудовища из морских легенд. Игуанодон завизжал, рванулся назад, но не успел – ещё один рывок, и он был втянут в пенящееся, кровавое месиво. Вода закрылась, словно ничего не случилось.

Генрих застыл. Он знал теперь: его прыжок был не безумной глупостью, а единственным шансом на жизнь.

Но всё же подвергнуться опасности ему пришлось. Едва оправившись после стремительного прыжка через реку и боли в лодыжке, Генрих оказался в ловушке другой природы. Он шагал среди каменистых холмов, заросших плотной порослью, когда заметил странные конструкции – наполовину природные, наполовину словно кем-то спроектированные. Они торчали среди скал, будто выстроенные из воска и глины, с причудливыми ребристыми формами и округлыми, пульсирующими проёмами. Сначала он не понял, что это, но потом ощутил запах – терпкий, сладкий, чуть гнилостный, наподобие меда, вперемешку с аммиаком. И тогда его охватила дрожь: это был гигантский рой первобытных ос.

Осы – крупные, длиной с указательный палец, с бронзовыми хитиновыми панцирями и переливающимися крыльями – заметили чужака. Сотни тысяч существ зашевелились внутри гнезд. Вибрация пошла по воздуху. Затем изнутри повалили первые разведчицы, а следом – вся масса роя, с гневным, гулким жужжанием, напоминая не насекомых, а разумную волну ярости. Миллионы тварей с острыми, как иглы, жалами уже поднимались в небо.

Генрих застыл. Он сжал мачете, но понимал: тут не поможет ни холодная сталь, ни бегство. Против такой орды это было как размахивать ложкой против урагана. Медленно, аккуратно, он начал пятиться назад, не делая резких движений. Осы кружили над ним, в звенящей ауре угрозы, будто ждали приказа. Его сердце бухало, как барабан. И тут ему в голову пришло отчаянное решение.

Он сорвал с пояса зажигалку, щёлкнул пьезоэлементом. Искра вспыхнула. Он нащупал сухой куст, поджёг его и швырнул в ближайшее гнездо. Мгновенно вспыхнул огонь – сначала шипящий, потом гулкий. Соты вспыхнули, будто пропитаны смолой. Взлетело пламя, охватив гигантские восковые башни. Они плавились, текли, трещали. Огонь пожирал конструкции, шипя и разрывая их изнутри. Вспыхивали узлы, внутри которых барахтались личинки, расплавлялся воск, превращаясь в капли ядовитого меда, стекая на землю.

В небо потянулся густой чёрный дым, тягучий, вонючий, с примесью горелого белка. Осы взвились вверх, в панике. Их строй распался, как войско, теряющее вожака. Они кружились, взлетали всё выше, теряя направление и цель. Пламя их пугало, дым гнал прочь. Вся эта армия исчезла в вышине, где дрожало, искажая свет, мертвенное солнце мезозоя.

Генрих не стал ждать повторного налёта. Он рванул прочь, насколько позволяла боль в ноге. Бежал, не разбирая дороги, лишь бы уйти от дыма, пепла и смертельного гнезда.

В ту ночь он снова ночевал на вершине дерева. Боль в ноге притупилась, а усталость, наконец, выжгла остатки страха. Он устроился в развилке ветвей, затянул ремни, чтобы не упасть во сне, и провалился в блаженное забытьё. И снился ему странный, прекрасный сон.

Академик Камилов – лысый, морщинистый, с шишковатым черепом, залоснившимся от пота, в мятом костюме, на карачках ползал за ним. Целовал подол его научной мантии и хрипел жалобным, скулёжным голосом:

– Возьмите меня… прошу… в следующую экспедицию… Я буду носить ваши кастрюли, чистить приборы, стирать бельё, лизать пыль с ваших ботинок, только возьмите в Мезозой…

За спиной Камилова, переминаясь с ноги на ногу, стояли другие члены Ученого Совета – в очках, с портфелями, нервные, испуганные, как чиновники перед пожаром. Кто-то держал термос, кто-то – ноутбук, а кто-то уже начал снимать ботинки, будто собирался идти за ним по следам. Они толкались, переглядывались, кто-то даже захныкал.

Генрих стоял выше их, прямо на пороге временного портала, и смотрел на них свысока, почти с жалостью. Он думал, стоит ли их брать. Но знал – в этом мире их постигнет гибель в первые минуты. Их сожрут рапторы, они утонут в болоте, их ужалит оса, и ни один академический титул не спасёт.

Он усмехнулся. И тогда проснулся. Улыбался и в реальности. Потому что впервые за долгое время почувствовал – он настоящий учёный, а они – просто галстуки и голоса за кафедрой.

Генрих знал: его знания об эпохе оказались не просто точными – они соответствовали её реальности, вписывались в неё, как ключ в замочную скважину, и с каждым днём наполнялись новыми, живыми, подлинными данными. Всё, что он писал в своих лекциях, когда-то казавшихся многим спекуляциями или фантазиями, теперь становилось практикой. Он вспоминал строки, которые сам выводил на доске перед студентами, и сейчас, здесь, в глухом мезозое, они были для него инструкцией по выживанию.

Он научился отличать свежие следы от старых, понимал, где прошёл ящер, а где прокрался хищник. Он различал голоса – когда в небе кричал птерозавр, когда тревожный зов разносился по лесу: это значило, что где-то рядом смерть, и слабое существо пытается предупредить других. Генрих подмечал движение в траве, прислушивался к хрусту под лапами, ловил резкий запах страха и гнили, который предшествовал появлению плотоядных. Его разум, натренированный теорией, теперь работал, как оружие – единственное, что у него осталось в этом мире, где не было места слабости и сомнению. Он чувствовал одновременно ужас и восторг: вся его жизнь – теория, книги, кости – теперь обрела дыхание. Он видел не хищника, а животное: потного, тяжело дышащего великана, уставшего от преследования добычи, и понимал – это все реальность.

И чем больше он жил в этой эпохе, тем яснее становилось: кабинетные учёные, заседавшие в тёплых залах, писавшие монографии о существах, которых видели только на картинках, не протянули бы здесь и суток. Их бы погубили влажность, страх, незнание, потеря ориентации, первая же ошибка – неверный шаг, крик, падение, непонимание.

А сам путь Генриха Райзе превратился в мучительное, изматывающее испытание. Он похудел, в его глазах поселился постоянный отблеск тревоги, а тело покрывали ссадины, укусы, грязь. Но в этом страдании был и смысл, и преображение. Он становился тем, кем должен был стать с самого начала – палеонтологом, увидевшим древность не на глянцевом слайде, а изнутри, сквозь страх и боль, через настоящую жизнь.

8.

Четвёртый день казался Генриху почти обыденным. Он чувствовал себя уже не потерянным человеком в джунглях доисторической эры, а бойцом, солдатом хронологических фронтов. За спиной были испытания – болото, хищники, трясина насекомых и ос, бессонные ночи и постоянная готовность умереть. Теперь же, опираясь на опыт, Райзе двигался увереннее. Его шаг стал шире, движения – экономнее, взгляд – цепким.

До базы «Мезо-9» оставалось около десятка километров – это значилось и на карте, и подтверждалось его логикой: характер ландшафта менялся, деревья редели, земля становилась ровнее, местность всё чаще переходила в равнину. Сухие участки чередовались с низкорослыми кустами, под ногами хрустела трава, и в воздухе ощущалась легкая, чуждая этому миру техногенная примесь – вероятно, база выделяла что-то, что животные пока не распознали как угрозу.