100 километров Мезозоя

Посетители, обожавшие Галию – или, как минимум, не переносившие гексаногов, – уже поднялись из-за столов. В дело пошли зубастые винтовки, боевые черепа, ментальные молоты, самодельные гранаты из взрывного сала и стрелы, сотканные из боли. Началась буря.

Гексаноги исчезали с визгом, с треском, с грохотом – их сжигали, топили в гравитационных ловушках, замораживали и испепеляли. Минуты не прошло – и всё было кончено. Воздух в баре густел от аромата победы, копоти и сгоревшей самонадеянности.

Галия встала на стойку и крикнула:

– Корабль Мусабахора теперь принадлежит мне! По закону моего бара! Никому оттуда ничего не брать!

– Никто не возражает, о прекрасная Галия! – пискнул тьмутаракан с планеты Хлюпикор, едва высовываясь из пивной кружки.

Галия перевела взгляд в иллюминатор.

За её баром, тянущимся к горизонту событий, клубились корабли. Тысячи, десятки тысяч – конфискованные, захваченные, подаренные, брошенные. Они висели в поле барной гравитации, как золотые рыбы в аквариуме, соединённые трубами, шлангами и переходами. Каждый из них был целым миром.

Галия вздохнула.

– Продать бы их всех, – пробормотала она. – Да как же покинешь бар?

Но день, как назло, не думал затихать – он затаил в рукаве ещё один сюрприз. Галия, уже готовая вздохнуть и убрать револьверы на место, заметила, как к стойке подсел некий бомжеватого вида субъект. С первого взгляда – обычный космоскиталец, каких много: борода в клочьях, на голове нечто вроде шлема из перевёрнутого кастрюлевида, одежда – лохмотья, пропитанные химикатами, звёздной пылью и зловонием дюжины неудачных экспериментов. Но на его переносице блестели бинокулярно-квантовые очки – редкая модель, используемая только в институтах по управлению временными сдвигами и психофизикой материи. Такой девайс случайный пассажир из космоса не носит. Это был знак. Мужик – учёный.

– Привет, Галия, давно не виделись, – ляпнул он слабым голосом, не глядя ей в глаза, но двумя пальцами показал: налей «Кровавую Мэри».

– Профессор Хазратов?! – вырвалось у неё. За столетия работы в баре её трудно было удивить, но тут… да, она удивилась. Он был как призрак из прошлого – и не просто прошлого, а из того ускользнувшего, умного, смешного, полного надежд мира, где существовала ещё наука, а не просто выживание.

– Да, Галия, – буркнул профессор, лениво осматривая помещение. Его взгляд скользнул по плавающим в воздухе столам, по слизням, греющимся у термогравитационного камина, по йогам с планеты ГидроПласт, зависшим в антигравитации. – Зачем тебе была нужна докторская по политологии, если ты теперь бармен в этом… – он обвёл зал рукой, – …богом забытом закоулке Вселенной? Ты же могла бы возглавить наш университет на Марсе.

Галия, всё ещё в шоке, вручила ему коктейль. Красный, как кровь Суперновой, он дразнил нос спиртовыми ароматами с лёгкой примесью сельдерея и адской перцады из Хель-Кундура.

– Дорогой профессор, судьба распорядилась иначе, – сдержанно сказала она, наливая себе стакан «Пенистого Абсурда». – Я летела на Квазибаран, на конференцию по теме «Квазидиктатуры на планетах с изоляционными субструктурами», и вдруг… захват. Пираты. Настоящие, с клыками, саблями и криками «арр!» на нескольких языках. Почти всех перебили. А меня… продали сюда. И тут меня выкупил бармен Джакуззи. Старый итальянец с тремя головами. Вместо того чтобы сделать из меня рабу, он научил барному делу. Открыл тайны коктейлей, передал язык химии и вкуса, обучил трём сотням межпланетных наречий и показал приёмы защиты от самых опасных тварей вселенной.

– Ты себе ещё и четыре руки имплантировала… – вздохнул профессор и закрыл глаза. – Мы слышали о захвате… Тебя оплакивали. Особенно я. – И вдруг, по его щеке скатилась слеза. Кристаллическая, насыщенная болью и стыдом.

– Вы, профессор? – Галия округлила глаза. Даже одна её бровь встала вверх, что с шестирукой женщиной случалось редко.

– Да… – признался старик, опустив голову. – Я был в тебя… тайно влюблён. По ночам выл, тосковал, вспоминая талантливую женщину, которая в своей диссертации «Гравитационные аномалии общественного порядка в государствах Тезыкина и Марограда, 22—23 веках на Плутоне» описала сложные межвидовые контакты за ресурсы. Ты была гениальна, смела, ты умела видеть паттерны в хаосе!

Галия закатила глаза. Вспомнила кафедру, загаженный принтер, который вечно жевал курсовики, вечные обсуждения этики межвидового каннибализма и магистерский хор студенческих зевков. Она вздохнула.

– Да, были времена…

Затем лицо её посуровело.

– Но теперь я здесь, профессор. Я не академик. Я бармен. Единственная, непререкаемая власть в этом заведении. Закон. Суд. Кара.

– А… как же университет?.. – пролепетал профессор и, прежде чем услышать ответ, залпом выпил «Кровавую Мэри».

Его лицо в тот же момент посинело, как ледяной газ Юпитера. Усы – пышные, мягкие, напоминающие антенны у вялой омелопиявки – встопорщились, напряглись, заискрились. Один ус даже треснул на конце. Профессор заморгал, потом запищал сквозь стиснутые зубы:

– Это… это же… экстракт солнечного плазмоида! Ты что, пытаешься меня сжечь?

Галия ухмыльнулась. Шесть её рук продолжали работать, не останавливаясь ни на секунду.

– Это не университет, профессор. Тут не защищаются диссертации. Тут защищаются границы. За стойкой.

И где-то позади них снова заиграла музыка.

– А вы каким курсом здесь, профессор? – спросила Галия, не отводя взгляда от тёмного угла бара, где, судя по всему, завязывалась ссора между крабоносами и керогазами.

Крабоносы – тяжёлые, массивные создания с панцирем, блестящим, будто покрытым лаком. Их головы напоминали мясистые щупальца, собранные в пучок, а вместо рук – здоровенные клешни, которыми они нервно постукивали по столам. Вечно раздражённые, крабоносы славились тем, что сначала били, а потом выясняли, кого били и зачем.

Керогазы, напротив, выглядели хрупкими и тонкими, как антенны. Их тела состояли из переплетения органического кремния и волокон света. У них не было ртов – только мигающие решётки-переводчики на шее, и разговаривали они короткими световыми импульсами. Слух у них отсутствовал, но обоняние развилось до такой степени, что они ощущали эмоции других буквально носом.

– Я… бросил науку… бросил студентов… – со вздохом произнёс Хазратов. – Не мог забыть тебя. И в тоске отправился в путь. За три сотни лет я многое повидал. Но впервые, у самой Черной дыры…

– Здесь весело, – буркнула Галия, активируя зрачковые линзы и увеличивая разрешение до молекулярного уровня. На крабоносах проступили потоотделительные железы – верный признак, что те собирались атаковать.

Но тут, внезапно, профессор извлёк плазменный бластер. Выглядел он так, будто был собран из запчастей антикварных термосов, но сработал безупречно. Раздался приглушённый бззщшх! – и самый злобный крабонос, тот, что уже поднимал клешню, вспыхнул. Его панцирь закипел, треснул, тело на мгновение стало полупрозрачным, а затем расплавилось до молекул, испуская короткий визг и запах морепродуктов.

– Эти гады мне всюду мешают, – пояснил Хазратов, опуская оружие. – На Пентабазисе, на Сгустке Паука, даже на планетоиде Радион-9 они подставляли мне ловушки. Я их в лицо помню.

– Вы с ним лихо!

– Научился, – пожал плечами профессор. – И театральным движением навёл ствол на остальных крабоносов. Те, в панике, подняли клешни, забились под стол и показали на манипуляторах международный жест «всё норм, не кипятись».

Керогазы же, подмигнув решётками, заказали профессору ещё одну «Кровавую Мэри» – в знак благодарности за устранение потенциального разрушителя веселья.