Великан в моем сердце

Вступление

Хоть книга носит мистический характер, хочу раскрыть смысл названия – «Великан в моем сердце». Так я назвала безусловную любовь, которую испытываешь к самым близким людям и родному месту. «Великан в моем сердце» в переводе на мокшанский (мордовский) язык – оцю ломань монь седисын.

Действие книги происходит в мордовской деревне Шумокшум, которая на самом деле называется Гремучий Ключ и находится в Оренбургской области. В этой деревне жила моя бабушка, родилась моя мама. Я решила перенести тоску в слова и получилась эта рукопись, чтобы помнить: пока ты помнишь, разрушенный дом стоит на месте, а бабушка по—прежнему ждет тебя в гости.

Каждая часть – история о той самой безусловной любви к месту и людям, о потерях и возвращениях. Пусть книга получилась жутковатая, но именно описание мест, имена и дома – списаны с настоящих.

Часть 1. Где Агата возвращается домой

Она пропадает в тот момент, когда больше всего нужна.

Стоило выйти на перекрестке и свернуть с большака направо, пройти чуть меньше километра вниз и заметить тот самый дом. Раньше он был окружен двумя рыжими соседями, теперь стоит в одиночестве и никого не ждет.

Именно здесь она пропадает.

А мое сердце бьется, бьется, бьется все громче с каждым шагом. Я почти бегу вдоль леса, наступаю на трескучие желуди, переливаюсь в лучах солнца сквозь раскидистые дубы. Интересно, какой меня сейчас видят облака?

Хочу рыдать. Упасть на пыльную дорогу и ползти до дома. Скоро он появится, и я, пожалуй, разобьюсь. Дорога делает резкий поворот, сначала вижу длиннющий огород. Вдоль дороги разбежалась земляника. Повсюду – изумрудные листочки.

Я стучу в покосившуюся дверь такого же изумрудного, как листы земляники, дома, понемногу выгорающего на летних лучах. Сейчас он кажется растаявшим. Так ребенок каждый год примеряет знакомые пространства и пугается их уменьшению. В памяти все гигантское, загадочное, только блестками не посыпанное.

Никого. Спускаюсь со скрипучей ступени в море лохматой гусиной травы. Первое окно, зал. Внутри прохладно, помню это. Никого нет. Второе окно, сени. Внутри темно, как ночью. Солнце еще не спряталось, но в маленькое закоптившееся стекло вижу только свои испуганные глаза.

Открываю калитку в полисадник. Добираюсь до другой стороны дома. Третье окно, кухня. Вижу себя по пояс, внутри тишина: и в доме, и во мне.

Если здесь никого нет, мне негде остаться. Но как так может быть, что в самом главном месте – негде остаться?

Меня не было в деревне больше двадцати лет. И если бы когда—то сказали, что вернусь сюда одна, без мамы или бабушки, ответила бы, что быть такого не может. Из воспоминаний во мне – смешные сморщенные грибы, огромные бабушкины лепешки, хвойный лес со скрипящими на ветру соснами, вафельные конфеты со вкусом ананаса и высоченные желтые головы подсолнухов.

Но только вышла на большаке, воспоминания стали набухать внутри. Фигурки из глины. Я лепила прямо здесь, у дома, во дворе. Глина была перемешана с гусиной травой, но стоило добавить воды, и серые птицы сами оживали в руках. Запах костров. Перед сном я сидела на лавочке у палисадника и вдыхала гуляющую над деревней дымку от затопленных бань и сгорающей ботвы.

За моей спиной шелест и резкий гортанный голос.

– Тебе что нужно?

Знакомый, как и дом. Я поворачиваюсь на звуки.

– Я ищу хозяйку

Голос хмыкает. Это девушка.

– Нет ее. Она в соседней деревне

И чего я ждала?

– Вот как. А когда вернется?

– А я откуда знаю

– Ну да

Девушка крепко держится за руль велосипеда, ноги упираются в землю. Она высокая, и велосипед ей давно не по размеру. Как и платье. Как и деревня.

– Помнишь меня?

Не помню.

– Вы бы еще дальше встали, я вижу только велосипед и то, что вы – девушка

Девушка снова хмыкает.

– Я Вера

Вера.

– Живу по соседству

Вера. Вера.

– Вон в том желтом доме, видишь?

Девушка указывает через овраг.

– Мы с тобой свистульки делали

На другой стороне желтый дом. Тоже знакомый.

– И ты мне подарила свою городскую куклу

Вера! Ну конечно!

– Вера! Ну конечно!

Городская кукла – это Барби. У местных девочек таких не было. Да и в город их привозили только по заказу, продавали из—под плаща. Сейчас за эти деньги можно было бы купить модный шоссейный велосипед. Взрослый. Лучше бы я Вере велосипед подарила. Моя Барби была знойной афро со смольной копной волос, синими тенями и оранжевым комбинезоном на стройном пластиковом теле. А Барби я подарила, потому что отец привез мне новую из Москвы. Да и не то, чтобы подарила – оставила про запас у бабушки. Иметь деревенскую Барби – отдельный вид роскоши, почти как деревенскую виллу. Оставила её на комоде, чтобы бабушке было не скучно. А бабушке не было скучно, к ней часто забегали на чай, и Вера со своей мамой в том числе. Только следующим летом я узнала, что Барби теперь у Веры. Это была моя первая и единственная афро Барби, но к тому моменту домашний барбинг насчитывал три новеньких блондинки. И в душе я и правда подарила Вере эту куклу.

Вера улыбается. Я плохо различаю, но надеюсь на лице не ухмылка, а искренняя радость.

– Зачем ты приехала?

Откуда я знаю?

– Хочу узнать про родственников

– А родители не рассказывали?

– Мне нужно знать больше, чем знают они

Вера молча смотрит на меня.

– И что будешь делать, если хозяйка не придет?

Я развожу руками. Если запасной ключ от дома спрятан в том же месте, ответ приходит сам собой.

– Не знаю. У меня здесь никого нет. Кроме тебя

– Я к себе не возьму. Живу с теткой и шестью племянниками. Дом у нас, если помнишь, меньше вашего

Как же не помнить. Детьми мы прятались от летнего солнца в просторном доме с полупустыми комнатами. Из мебели в доме была только тумба, черный ящик с антенной, два матраца и использованные ульевые рамы. В доме полно пчел, дед Веры – хозяин бесконечно шумной пасеки.

Теперь я понимаю, что дом мне только казался просторным, а пасека – огромной из—за того, что вокруг меня маленькие люди. Маленькая Вера, маленькая я.

– Значит, у меня нет выбора

Я подхожу к торцу дома, упираюсь носками в глиняную кучу и закидываю ладонь за загоревший на солнце каркас. Вместо щепок мне на голову сыпется изумрудная крошка краски. Так делали бабушка и мама. Получается, я следующая.

– Ладно, пойдем к нам

Ворчит Вера до того, как я касаюсь холодной меди. Одергиваю руку. Оставаться в чужом доме одной хочется меньше, чем делить матрац с несколькими подростками. Если они конечно подростки.

Вера катит велосипед между нами. От неё пахнет тлеющими сотами. Я то и дело смотрю на Веру, ничего не выдает в ней особенного человека, но она – другая. Равнобокая, как луна, Прямой нос и широкие темные брови. Вера красивая и настоящая, какой и была в детстве. Ее просто приблизили в зуме, теперь она немного размыта и выше.

И все мне кажутся выше и более размытыми, чем я. С каждым годом я смотрю уже не на мальчиков, не на парней, а на мужчин. Они говорят об ипотеках, меняют одну машину на другую. Они больше не мечтатели и простофили. А я мечтатель и простофиля. И сейчас я смотрю на Веру. И она тоже мечтатель и простофиля. Совсем как из детства. Совсем как я. Хочу откинуть велосипед между нами, чтобы ничего больше не было, кроме нас, и сжать ее что есть силы, чтобы она меня оттолкнула, а я бы была готова.

Я то и дело смотрю на Веру, ничего не выдает в ней особенного человека, но она – другая. Она бы меня никогда не оттолкнула.

А Она так и не появляется. И это – впервые за полгода, за которые я несколько раз проверяла зрение, анализировала психическое состояние и экспериментировала с антидепрессантами. Все, что таблетки уничтожили, это мою нестабильную творческую непосредственность. Только не эту женщину. Только не ее.

Впервые она появилась ранним утром, когда я, проиграв бессоннице, заварила травяной чай и засела на балконе с чайником. Любимая кружка разбилась, и в полуночной лени я пила прямо из узкого носика. Обычно по пути к чашке носик лагал и половина чая проливалась на голые колени.

Ослепленная первыми прыгнувшими в разные стороны лучами солнца, я зажмурила глаза. И слева от себя увидела её. Первой реакцией было вздрагивание, за вздрагиванием – мурашки, за мурашками – смех. Вот так мог выглядеть трейлер нового «проклятия монахини», но это было всего лишь мое утро. И женщина в черном, ровесница мамы, слева от меня.

Она стояла, маленькая, с паутинкой морщин вокруг глаз. Я совершенно точно не узнавала ее, но она казалась на кого—то очень похожей. Зеленые глаза, как распустившийся одуванчик, черные брови, острый нос. Взгляд в принципе молчал. Не осуждал, не обнимал. «Сама выбирай, что я к тебе чувствую». Было непонятно, смотрит ли она на меня или мимо меня.

Бессонница стала таким будничным делом, что я просто допила чай и пошла в кровать. Это галлюцинация. До начала работы оставалось три часа, серебряные часы для сна. Последним, что попалось мне на глаза, прежде чем голова упала на подушку – она, стоит, маленькая, с паутинкой морщин вокруг глаз.

С будильником она не исчезла. И к вечеру тоже. Я выбралась из дома, чтобы проверить, пойдет ли она за мной. Она не шла, но всегда была рядом. Я не видела, чтобы женщина перебирала ногами или моргала. Зато черный платок то покрывал седую макушку, похожую на сугроб снега, то сжимался в руках.

Кроме меня её никто не видел. А она напоминала китайскую пытку. Постоянным присутствием, молчаливым и монотонным, сводила с ума.

Самолечение снотворным и сон не помогли.

За пару недель, что она составляла мне компанию, я сходила к специалистам, имен которых не хочу называть. Про свою новую подругу ничего не рассказала и на секунду даже показалось, что она смотрит на меня с благодарностью.

Каждый день я задавала ей вопросы:

Кто ты? Откуда ты? Зачем ты здесь? Я знаю тебя?

Ответа не было. Она просто смотрела на меня и никуда не девалась.

После нескольких месяцев антидепрессантов и психотерапии я отпустила надежду, что это плод стресса и тревожности. И поехала к маме.

Мы с Верой подходим к покосившемуся дому. Издалека он казался желтым, вблизи – грязно—горчичным, почти коричневым.

Вера ставит велосипед к забору и поднимает руку.

– Жди здесь

От удивления я встаю.

– Я тебя позову

– Лаааадно

Вера заходит в дом. Дом оживает, шепчется. Дом жужжит, как улей.

Со двора видна вся деревня. Справа, за деревьями, на самой вершине холма, прячется погост. Дорога от него спускается в деревню и аккуратно делит ее пополам. Дорога от одного мира к другому. Слева, через овраг, бабушкин зеленый дом. В нем теперь живет едва знакомая мне женщина. Мама говорит, что—то вроде двоюродной тетки троюродной бабки. Я её видела только в детстве, поэтому можно сказать, что в бабушкином доме живет незнакомый мне человек.

Мама не знает, что я приехала в деревню. Вообще никто не знает. И Вера бы не узнала, если бы не наша случайная встреча.

А мне ведь повезло, что Вера оказалась рядом.

Когда я приехала к маме и рассказала про свою новую подругу, она от удивления сначала замолчала, а потом предложила посмотреть старые альбомы с черно—белыми снимками. Мама никогда не знала, вам вести себя со мной. Ни слова осуждения, ни одного подозрения в невменяемости.

Мы просто сели за старые фотоальбомы. Черно—белые снимки сменялись бледно—коричневыми, выцветшими и хрустящими, как засохшие цветы. В одиноком детстве я постоянно пересматривала альбомы с прошлым, но не всех людей знала. Сейчас рядом была мама, и можно было узнать незнакомцев по именам.

Это тетка со стороны отца – мама упирается указательным пальцем в блондинку с впечатляющими косами, платье в мелкий цветок, рукава—фонарики. Это брат матери – палец падает на кудрявого парня с огромными светлыми глазами и кустистыми бровями. Он не смотрит в кадр, улыбается кому—то. Близнецы, белобрысые беззубые мальчишки в одинаковых сорочках, у каждого – по початку кукурузы в руке.

В конце третьего альбома ждала она.

А вот и Вера. Она открывает дверь и машет мне рукой – идём сюда. Не знаю, сколько я простояла во дворе, но уже стемнело. Дорога на погост после взгляда на свет из двери и Веру скрылась на густыми сумерками. Я иду к дому, но успеваю взглянуть в сторону бабушкиного дома и вижу свет из крохотного окна сеней.

Я смотрю на Веру и показываю ей на дом – там свет. Вера тоже смотрит, но мотает головой и снова машет рукой – идём сюда.

Я поднимаюсь по уставшим ступеням и понимаю, как же устала сама. Совсем как крыльцо когда—то желтого дома. Вера распахивает дверь, придерживает меня за плечи и проводит внутрь. В сенях темно.

Я давно не была в деревенских домах. В бабушкином, деревянном, сначала была прихожая, за ней – сени и чулан, следом – кухня с печью, самая последняя – гостиная с кроватями. Бабушкин дом напоминал улитку, ты проходишь спиралью, и из окна гостиной видишь крыльцо.

Дом Веры, я помнила ещё с детства, был совсем не таким. У него было очень высокое крыльцо, не было прихожей. Ты сразу оказываешься в сенях. Из сеней – в огромной—огромной комнате, которая и за столовую, и за гостиную.

Мы долго брели по сеням. Казалось, будто между домом бабушки и домом Веры расстояние было меньше, чем с крыльца до гостиной.

– Здесь так темно

– А ты чего ждала?

– И тихо

– А ты чего ждала?

Наконец моя рука упирается в дверь. Вера дергает ее на нас.

– Свет у бабушки в окнах

– Ну

– Горел

– Ну

– Может, мне к ней вернуться?

– К бабушке?

– К дому

– Ну

В комнате светло. Ничего не изменилось. Из мебели в доме – по—прежнему – только тумба, черный ящик с антенной, два матраца и использованные ульевые рамы. Только пчел нет.

Я не понимаю, где все обещанные родственники.

– А где все?

Вера идет к матрасам и садится на один из них.

– Сегодня мы здесь вдвоем

Вера хлопает по второму матрасу.

– Ложись. Мне завтра стадо выгонять

Я стою на месте. Ощущаю тяжесть рюкзака на плечах и мглу усталости между мной и Верой. Она поднимается.

– Чай с медом нужно?

Я киваю.

– Ложись. Сейчас принесу

Я прохожу к матрасу, бросаю рядом рюкзак и сажусь. Оглядываюсь по сторонам, смотрю на потолок. Интересно, как здесь зимой без печи. Наверное, очень холодно спать на полу. Даже сейчас от окон сквозит.

Веры нет, я оглядываюсь с опаской на пожелтевшую подушку с застиранными мелкими васильками. Просто положу голову. Больше я ничего не помню, только сквозь сон – пар по руке и запах мёда.

Мама уже собиралась перевернуть страницу фотоальбома. Я задержала её руку и показала на женщину в черной косынке.

– А это кто?

Мама приблизилась к снимку, повертела альбом и задумчиво хмыкнула.

– А вот этого не знаю

– А какой это год?

Мама поддела ногтем снимок, он без проблем отошел от бумаги. 1915

– Тысяча девятьсот пятнадцатый, представляешь

– Прабабушка?

– Бабу Настю я бы узнала

Мама всматривалась в женщину.

– Но вообще, похожа

Я посмотрела на фотографию, потом на женщину рядом со мной.

«Но вообще, похожа» – звучало, как повод поехать в деревню. Интересно, моя новая подруга этого и хотела? Недоверчивое выражение лица, по крайней мере, не выдало эмоций.

– Можно я заберу фотографию?

Мама кивнула и протянула снимок мне.

Я открываю глаза от горячего солнца на веках и легкого прикосновения мозолистой руки.

– Проснулась

Передо мной на коленях – незнакомая женщина, она ласково и одновременно опасливо гладит меня по запястью.

– Я Прасковья

– Прасковья?

– Баба Проска. Не помнишь меня?

Сажусь на кровати и всматриваюсь. Ну конечно, баба Проска.

– Ну конечно, баба Проска!

Женщина улыбается, с трудом поднимается и идет к двери.

– Вера сегодня за пастуха. У нас, знаешь, пастух снова запил, решили по очереди следить за стадом. Как раньше. Сегодня наша очередь. Вера одна из нас ходит на выгон, дети еще малы, а я уже не осилю. Да и за курами кому—то же нужно присматривать

Прасковья поворачивается ко мне.

– Пойдем пить чай

На улице, в тени от дома, маленький деревянный столик с косолапыми табуретами. На столике – алюминиевые кружки с дымящимся чаем, лукошко с яйцами, огромная булка белого хлеба и перья зеленого лука. Прасковья несет пиалу, в ней переливается солнце. Мёд.

– Садись за стол, а мне нужно птицу кормить

– Помочь?

– Нет, дочка. С птицей я и сама справлюсь

После быстрого завтрака в одиночестве я помыла посуду ледяной водой из рукомойника, переоделась и нащупала в рюкзаке старый фотоснимок. Прасковьи не видно, спрошу про женщину, как вернусь с кладбища.

Деревня уменьшилась, и дело не в том, что я стала выше. Её как будто схватил в объятия лес, и каждый год сжимает крепче, крепче. Деревня блестит, как пиала с мёдом. А окна на солнце – как соты.

Колодца на прежнем месте нет. Раньше он стоял посередине дороги, по соседству с самым первым колодцем – журавлем. А теперь на его месте бурьян, как будто не было никакого колодца, не было никакого алюминиевого ведра с шаткими ручками на отсыревшем канале. Мы залпом пили воду прямо из ведра. Во рту привкус алюминия, и горло по привычке сводит.

Оглядываюсь по сторонам. Ни гусей, ни собак не попадается. В полдень укрылись по темным закуткам. Дерево со свистульками раскинуло свои лапы над лавочкой, где собирался главный бабсовет. Я никогда не умела свистеть, в зеленые стручки – тем более.

Я подхожу к крайнему дому, улица поворачивает налево, мне – прямо, по утрамбованной полевой дороге. Издалека высокая трава с пушистыми ворсинками казалась блестящими на солнце волнами. Близко она ещё больше напоминает волны. Я врезаюсь в эти волны, раскидываю руки и делаю вид, что плыву. Как в детстве.

Не успеваю пройти нескольких шагов, поворачиваюсь к деревне лицом и смотрю на каждый домик. Не получается не заплакать. Меня здесь не было больше двадцати лет. Последние полгода женщина в черном была рядом со мной неотступно. На миг я подумала, а не была ли она символом тоски по дому? Не просто же так она исчезла, стоило мне вернуться.

Волны расплываются от слез, я поднимаюсь, и поднимаюсь, и поднимаюсь. Вот деревянные ворота, колючие кусты по бокам. Я выхлестала все слезы, а ведь впереди – встреча с бабушкой. Что я скажу? Извини, бабушка, я смочила сухую дорогу, на тебя ничего не осталось.

В тени, на лавочке, угостив бабушку конфетами и напоив водой, я поняла – Слезы ещё как остались.

Я рассказываю ей про странную женщину, которая следовала за мной по дороге сюда. Мама и бабушка умеют слушать.

Спустя час прощаюсь с бабушкой, угощаю конфетами всех с одинаковой фамилией, по пути смотрю на другие имена и даты. Вдруг моя исчезнувшая подруга где—то здесь?

В самой глубине кладбища нахожу старый столб, от усталости он облокотился о забор. На нем как будто гвоздем – выбито «Анна, 1916». Никогда не видела таких могил. Холм совсем узкий, как будто внутри оставили кого—то совсем крошечного. У основания столба еще какие—то буквы. Сажусь на корточки, мелкими буквами выбито «калмонь кирди». В голове мамин испуганный шепот «на кладбище нельзя фотографировать», пытаюсь запомнить. Калмонь кирди, калмонь кирди, калмонь кирди. На всякий случай записываю в заметки.

Боковым зрением ощущаю чьё—то присутствие, оглядываюсь по сторонам. Никого. Вообще никого. Но такое же ощущение у меня было последние полгода. Кто—то постоянно наблюдает. Сейчас также.

– Анна?

Деревья как будто вибрируют. Отвожу глаза и совершенно точно вижу тень. Невысокая фигурка, платок на голове. За полгода силуэт отпечатался на сетчатке.

– Анна

Она здесь, но ее не видно.

– Что я здесь делаю?

Тишина. Возвращаюсь к бабушке, сажусь на лавочку рядом с ней.

– Лучше бы ты ко мне пришла, а не она

Бабушка молчит. Конечно, что же ей ещё делать.

– Лучше бы я тебя видела, а не её

Слёзы снова возвращаются. Теперь – от непонимания, что я здесь делаю. Тишина подкидывает мысль «на какие—то вопросы могут ответить только мертвые, а на какие—то – только живые».

На кладбище у меня больше знакомых, чем в деревне. Но пора возвращаться.

Выхожу с кладбища, вся деревня по—прежнему блестит. До заката ей блестеть и блестеть, ловить пшеницей и подсолнухами тепло и отдавать обратно. На самом дальнем лугу – белые комочки. Кажется, что это гигантские головки белоснежного хлопка, которые перекатываются на ветру и звенят, звенят, звенят. Раскидываю руки в стороны и бегу вниз. Кричу, что есть сил. От страха, от воспоминаний, от счастья. Как в детстве. Нет ничего ярче жизни, когда ты ребенок. Нет ничего ярче.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.