Невеста Змея Горыныча

Глава 1

Бархатные губы коснулись моих, и по телу разлилась тягучая, сладкая истома, заставляя забыть о собственном имени. Горячие, шершавые ладони скользнули по моей талии, забираясь под тонкую льняную сорочку. Их пальцы обжигали кожу, касаясь коленей, медленно, мучительно нежно поднимаясь по внутренней стороне бедер.

Когда чьи-то губы коснулись чувствительной кожи на шее, я вздрогнула, но тут же выгнулась навстречу, тонущая в этом дурмане. Еще одна пара рук уже освобождала мою грудь от ткани. Соски набухли, став болезненно-чувствительными, и из моего горла вырвался тихий, молящий стон — я всем телом желала, чтобы они наконец-то коснулись и их.

Мое желание тут же исполнилось. Горячий рот захватил одну из вершинок, а губы, оставившие мои, теперь прокладывали влажный, обжигающий путь вниз, по животу. Чьи-то легкие пальцы ласкали ступни, в то время как чужое дыхание скользило по бедрам, приближаясь к самому сокровенному, к центру моего зарождающегося урагана.

Сразу трое. Они были повсюду: их руки, их запахи — терпкий сандал, мускус и ночная свежесть, — их губы не оставляли на моем теле сухого места. Буря, скручивавшая меня внизу живота, вот-вот готова была взорваться ослепительной вспышкой, унести меня в бездну чего-то неизведанного и безумно желанного. Я не видела их лиц, но кожей чувствовала их голод. Они желали меня, и я хотела отдаваться им без остатка, отвечая на каждое прикосновение. Когда горячий язык коснулся трепещущего нервного узелка в самом нежном месте, мир вокруг схлопнулся, и я уже готова была крикнуть от накатывающей разрядки...

— Кхе-кхе…

Сухое, старческое покашливание разбило хрустальную иллюзию, как молот разбивает тонкое стекло. Я судорожно распахнула глаза, жадно глотая спертый воздух.

Старуха-гадалка по-прежнему сидела на выцветшей подушке, брошенной на потертый ковер, поджав под себя сухие ноги. Ее блеклые, выцветшие голубые глаза, похожие на зимний лед, смотрели на меня с неподдельным, чуть насмешливым любопытством.

— Я смотрю, ты что-то все же увидела, — хрипло произнесла она. — Надеюсь, не тяжелую хворь? Ты стонала так, будто на раскаленных углях лежала.

Я вспомнила, от чего именно я стонала, и почувствовала, как предательский румянец заливает щеки, шею и даже грудь. Слава богам, в крошечной, затянутой тяжелыми пологами комнатушке было полутемно. Единственным источником света была толстая восковая свеча на низком столике. Рядом с ней стоял хрустальный шар, к которому я все еще прижимала ладони. Стекло было горячим, почти обжигающим.

Испуганно отдернув руки, будто шар укусил меня, я хрипло ответила:

— Ничего особенного. Туман... А вы разве не видели того же, что и я?

— Нет, конечно, — старуха ухмыльнулась, обнажив ряды сточенных зубов. — Я лишь открываю двери, по которым людям суждено идти. Самих видений я не разделяю. К счастью для своего рассудка. А то с ума сойти можно, глядя на чужие грехи.

Я выдохнула, и плечи мои опустились. Если бы кто-то узнал, что я сейчас видела и, что еще хуже, чувствовала, я бы сгорела от стыда еще до заката. — Спасибо... Сколько я вам должна?

Я вскочила с низкого пуфа, на котором сидела, и дрожащими пальцами полезла в кошелек. Бросив на столик звонкие монеты на сумму, названную старухой, я буквально выскочила из шатра, задыхаясь от собственного смущения.

После благовоний, духоты и полумрака шатра, яркое полуденное солнце ударило в глаза, заставляя щуриться. Воздух ворвался в легкие, густой, пыльный и напоенный ароматами жареного мяса, сладкой выпечки и специй. Вокруг кипела жизнь: шумел базар, перекрикивались зазывалы, звенели медные монеты, а неподалеку бродячие артисты наигрывали на лютнях какие-то откровенно пошлые, но уморительные частушки. Все было привычно, обыденно и до боли реально.

Но мое тело все еще помнило шатер. Кожа казалась гиперчувствительной, ткань платья раздражала, а внутри, глубоко внизу, все еще тлел сладкий, тягучий уголек. То, что я увидела, ощущалось уже не как явь, а как безумно яркий, будоражащий сон, от которого невозможно просто так отмахнуться.

Я постаралась спрятать эти воспоминания в самый дальний угол сознания и огляделась, разыскивая сестру. Тинка обнаружилась у лотка с восточными сладостями. Ну конечно! Где еще искать эту сладкоежку? И ведь, несмотря на ее безграничную любовь к меду и орехам, оставалась худенькой, того и гляди — ветер унесет. Однозначно, ведьмин род! Только ведьмы умеют есть все подряд и не полнеть.

— Тинка! — окликнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Кузина оглянулась, и ее лицо расплылось в улыбке, в руках она сжимала завернутый в пергамент пряник.

— Алинка! Смотри, какой я тебе пряник купила! С маком и миндалем!

Но когда я подошла, она тут же набросилась на меня с расспросами, сверкая глазами:

— Ну что? Увидела свое будущее? Жениха видела? Красивый? Богатый? Много золота?

Я поморщилась, отводя взгляд, и невольно поправила выбившуюся прядь волос, чувствуя, как пылают уши.

— Да ничего я толком и не видела. Один туман. Обман все это, Тинка. Не стоило на это деньги тратить.

Тинка заметно поникла, ее плечи опустились. Конечно, это ведь ее идея была — отправить меня в шатер гадалки. Самой сестре еще рано было гадать на судьбу: старуха наотрез отказывалась смотреть в шар несовершеннолетним, бормоча что-то про «неокрепшие души». А мне всего неделю назад исполнилось восемнадцать.

— Ладно, идем уже домой, — мягче предложила я, забирая у нее тяжелые свертки. — Марта уже заждалась, небось, ругаться будет. Ты все купила, что хотела?

Тинка кивнула, и мы начали пробираться сквозь густую толпу к выходу с ярмарочной площади. Шагая по узким, извилистым улочкам в сторону окраины, где стоял наш маленький домик, мы весело болтали. Кузина увлеченно обсуждала заморские диковинки, но я лишь кивала, отвечая невпопад. Воспоминания о горячих руках и обжигающих губах, о хрустальном шаре, впитавшем мой стыд и страсть, я тщательно запирала в глубине разума. По крайней мере, пока не останусь наедине сама с собой.

Тетя Марта уже ожидала нас во дворе. Она стояла под навесом, перебирая пучки целебных трав, которые сушились, обдуваемые легким летним ветерком. От нее пахло полынью, сушеной ромашкой и чем-то терпким, лекарственным.

— Явились, не запылились! — чуть ворчливо буркнула она, не поднимая глаз от трав. — Всё купили?

— Всё, матушка! — радостно ответила Тинка и кинулась обнимать мать, чуть не уронив пряник.

— Ну что за телячьи нежности! — якобы недовольно проворчала Марта, но я видела, как разгладились морщинки в уголках ее глаз. — Идемте в дом, посмотрю, что вы там на базаре раздобыли.

В доме было прохладно и пахло настоями. Знахарка готовила сложную настойку, которую ей с утра заказала жена лавочника, поэтому и отправила нас на ярмарку.

Выкладывая на дубовый стол покупки, Тинка не прекращала трещать без умолку, пересыпая речь смехом. Я же молчала, механически помогая ей, все еще слегка ошарашенная и выбитая из колеи странным видением.

— Алина, ты чего такая смурная? — Марта вдруг остановилась и внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд, острый и проницательный, скользнул по моему лицу, задержавшись на губах и шее. — Лицо горит, как угли. Глаза блестящие... Не заболела ли? Или лихорадка какая?

— А? — я вздрогнула и нервно сглотнула. — Да нет, ничего. Просто... душно на ярмарке было. Устала что-то. Пойду до речки прогуляюсь, ополоснусь, смою эту усталость.

Тетка смотрела на меня еще пару секунд, и мне показалось, что она читает мои мысли, видит на моей коже следы чужих прикосновений. Но она лишь хмыкнула, покачала головой и ничего не сказала, возвращаясь к ступке.

Я вылетела из дома, и теперь единственное, чего я желала — это холодная, быстрая речная вода, которая смоет с меня этот липкий, сладкий дурман и вернет мне саму себя.

Глава 2

Два года спустя

— А живет вон за той горой, за туманами, сам Змей Горыныч! — зловеще шипела бабка Марфа, широко расставляя сухие, узловатые руки. — Он огромный, больше моего дома! У него крылья, как у дракона, но только в отличие от заморских ящеров, у него целых три головы. И каждая рыгает огнем. Иногда он спускается к нам в долину и ворует самых капризных и непослушных детей. Относит их в свои черные чертоги и там… — она сделала паузу, сверкая безумными глазами, — Съедает!

Самые мелкие слушатели вздрогнули и в ужасе прижались друг к дружке, а те, что постарше, нервно захихикали, пытаясь скрыть страх за бравадой.

Бабка Марфа восседала на низкой скамеечке, щедро раздавая детям свои жуткие сказки. Я сидела рядом, щурясь от яркого летнего солнца, и старательно зашивала подол юбки, который умудрилась зацепить за ржавый гвоздь в сарае. Фантазия у старухи была богатая, чего только не придумает — Змей Горыныч о трех головах!

Хотя, справедливости ради, про настоящих драконов нам рассказывали. Говорили, что в дальних восточных странах живет особый народ, способный оборачиваться крылатыми ящерами. Но Змей Горыныч с его тремя головами — это уже местный фольклор, плод буйной фантазии деревенских сказочников вроде бабки Марфы.

— Алинка, бросай иглу! Идем на речку купаться! — раздался звонкий, полный жизни голос. — Вода сегодня — просто чудо, какая теплая!

Тинка за эти два года не просто похорошела — она расцвела, словно весенний цветок. Щеки порозовели, глаза заблестели, и она буквально сияла. Сразу и заневестилась: сын лавочника, высокий и статный Андрейка, теперь не слезал с нашей скамьи. Он с нетерпением ждал, пока сестрице стукнет восемнадцать, чтобы отправить к нам сватов с дарами.

Ко мне тоже сватались. Но как только я представляла себе жирные, в сальной проседи руки нашего соседа-вдовца, меня начинало тошнить. Овдовев, он решил жениться снова, и моя кандидатура на роль бесплатной работницы и мачехи для его трех невоспитанных отпрысков показалась ему идеальной. Я отказывала наотрез. Уж лучше в старых девах остаться, чем позволить этому пропитанному запахом кислого пива и лука типу касаться меня. К счастью, тетя Марта не неволила, понимая мои чувства.

А нормальные женихи обходили нас стороной. Сиротка-бесприданница, пусть и смазливая, интересовала местных парней лишь в качестве любовницы на сеновале или как рабочая скотина — горбатиться в поле, рожать в муках детей и стареть в тридцать лет. О любви, нежности и уважении в таких партиях речь не шла вовсе.

Поэтому я твердо решила: буду знахаркой. Пусть одна. В конце концов, тетя Марта справляется, и нас с Тинкой подняла, и людей лечит. Я тоже тянулась к этому ремеслу: разбиралась в травах, умела варить целебные отвары, знала, какой корешок боль унимает, а какой жар сбивает. Это было мое, настоящее и честное.

Подскочив на ноги, я сунула иголку в ткань и отправилась вслед за Тинкой. День выдался на редкость жаркий, и мысль о прохладной речной воде казалась спасительной.

Мы сбежали к реке и, спрятавшись за густой завесой плакучих ив, сбросили платья. Вода и правда была чудесной — ласковая, теплая, обнимающая тело. Мы долго плескались, ныряли и смеялись в этом укромном, скрытом от посторонних глаз месте. Когда, посвежевшие и довольные, мы выбрались на берег и натянули влажные сорочки, я подняла глаза и замерла.

На крутом берегу, в тени старого дуба, стоял мужчина. Он смотрел на нас. Точнее, он смотрел на меня.

Меня пробрал холод, и дело было вовсе не в речной воде. Я сразу узнала эту тяжелую, неуклюжую фигуру и слегка лысеющую голову с одутловатым лицом. Освальд Гроу, сын местного графа.

Этот тип вызывал у меня первобытное отвращение. Ему было за тридцать, он был тучен, рыхл и обладал привычкой смотреть на молодых девушек так, словно оценивал их вес на мясном рынке. Он не давал мне проходу, норовя зажать в узких переулках или «случайно» встретить у колодца. Недавно он осмелился предложить мне «содержание», намекая, что я могла бы греть его постель. Вот только я предпочла бы питаться одной лебедой, чем позволить этому липкому, самодовольному гаду прикоснуться ко мне.

И тут, как назло, в голове вспыхнуло воспоминание. То самое видение двухлетней давности. Хрустальный шар, жар, трое мужчин без лиц, их горячие руки и мой собственный, незнакомый мне стон наслаждения.

С тех пор это видение преследовало меня в снах. Я просыпалась в поту, с колотящимся сердцем, а потом краснела до ушей, врала тете о кошмарах и стыдилась своих желаний. Я хотела страсти, хотела, чтобы меня желали так, как желали те трое из видения. Но реальность подбрасывала мне лишь жирного соседа и похотливого графского сынка.

— Пойдем домой, — дернула я Тинку за рукав, стараясь не смотреть на берег.

Мы весело зашагали по лесной тропе, но через пару минут я с досадой хлопнула себя по лбу. Я забыла на берегу холщовую сумку. Там были редкие травы, которые я собирала весь день, и точильный камень тети Марты. Терять их было нельзя.

— Тинка, я сумку забыла. Придется вернуться.

Кузина мгновенно скуксилась:

— Алинка, но меня Андрейка у мельницы ждет… Он обещал новую ленту подарить…

— Беги к нему, — усмехнулась я. — Я мигом, сбегаю и догоню.

Тинка чмокнула меня в щеку и умчалась, а я развернулась и зашагала обратно к реке. Тропа здесь шла сквозь густой орешник, и солнце уже не пробивалось сквозь листву.

Я вышла к ивам и вдруг остановилась. Дорогу мне перегородил Освальд. В одной руке он сжимал кожаные поводки, а рядом с ним, скаля желтые клыки и тихо рыча, переминались с лапы на лапу два огромных пса. Помесь бульдога и волкодава — звери, натасканные на травлю.

Они смотрели на меня так, словно я была уже мертвым куском мяса. Но еще страшнее были глаза Освальда. В них не было человеческого тепла, только липкая, животная похоть и жестокость.

— Здравствуй, красавица, — хищно растянул он губы в улыбке, от которой мне стало дурно. Я инстинктивно попятилась. — Куда же ты? У меня к тебе разговор есть. По душам.

Он сделал шаг вперед. Я продолжала отступать, спиной чувствуя шершавую кору ивы. Сердце колотилось где-то в горле. Я уже собиралась сорваться и бежать, что есть сил, когда он тихо, но угрожающе произнес:

— Даже не думай. Попытаешься убежать — спущу псов. Они у меня шустрые. Догонят за секунду, а потом будут рвать твою красивую шкурку на куски.

Я посмотрела на оскаленные пасти собак и нервно сглотнула. Холодный ужас обдал меня с ног до головы. Бежать было смертельно опасно. Призрачный шанс, что он ограничится словами, таял на глазах. Освальд небрежно намотал поводки на сук ближайшего куста и подошел еще ближе. От него разило тяжелым перегаром и дорогими, но тяжелыми духами.

— Ну что, ты подумала о моем предложении? — его жирный палец потянулся к моей щеке. Я отдернула лицо. — С тебя не убудет. Будешь греть мне постель, развлекать, а я за это щедро заплачу. Твоя тетка-знахарка будет купаться в золоте.

Я молча, но яростно помотала головой. Горло перехватило спазмом.

— Упрямая дурочка, — прорычал он, и маска благодушия спала с его лица.

Он рванулся ко мне. Я развернулась и все-таки попыталась бежать, но в панике не заметила выступающий из земли корень. Нога подогнулась, и я со всего маха грохнулась на землю, больно ударившись коленом.

Прежде чем я успела вдохнуть, Освальд навалился на меня всем своим немалым весом, вдавив в пыль.

— Ах ты, мелкая сука! — зашипел он, его тяжелые руки уже шарили по моему телу, сжимая и причиняя боль.

Я извивалась, как рыба на берегу, пыталась бить его по лицу, но сдвинуть эту тушу было не под силу. Он грубо схватил меня за волосы, оттягивая голову назад, и второй рукой с хрустом разорвал льняное платье на моей груди. Холодный воздух коснулся кожи, а его мерзкая, властная ладонь полезла за пазуху.

— Нет! Отстань! — вырвался у меня хриплый крик.

Одной рукой я все еще пыталась оттолкнуть его от своего лица, а второй лихорадочно, вслепую шарила по земле. Камни, корни, сухая трава… Пальцы нащупали что-то твердое и тяжелое. Короткий, сучковатый обломок ветки.

Собрав все силы, все свое отвращение и страх, я изо всех сил ударила его этой палкой по виску.

Раздался глухой стук. Освальд взвыл, его глаза остекленели на секунду, и он инстинктивно отпрянул, схватившись за голову. Я не стала тратить время на то, чтобы посмотреть на результат. Подскочив на ноги, я рванула в лес, даже не разбирая дороги.

— Стой! Тварь! — донесся до меня его бешеный рев. — Все равно не уйдешь! Ну все, ты меня достала!

Я мчалась сквозь заросли, ветки хлестали по лицу, оставляя красные следы, легкие горели. Я не осознавала, куда бегу.

А потом за моей спиной раздался лязг цепей и яростный, утробный лай. Освальд спустил псов. И они нагоняли меня.

Глава 3

Псы нагнали меня довольно быстро. Я услышала их тяжелое, хриплое дыхание прямо за спиной, но обернуться не успела. Кто-то из них кинулся мне на спину, и его немалый вес повалил меня на жесткую, усыпанную шишками землю. Я громко завизжала, зажмурилась от всепоглощающего ужаса. Я уже чувствовала, как горячее собачье дыхание обжигает шею, и ждала, что клыки вот-вот вонзятся в горло, как вдруг раздался оглушительный, нечеловеческий рев.

Пес с каким-то жалобным, переходящим в визг тявканьем отпрыгнул от меня и, поджав хвост, кинулся прочь, даже не оглядываясь.

Я открыла глаза и поняла, что солнце закрыла не туча, а исполинская тень. Взглянув наверх, я обомлела, и дыхание перехватило. Надо мной, плавно рассекая воздух, висела огромная крылатая туша. Я присмотрелась, и мозг отказался воспринимать увиденное: у этого колоссального летающего создания было покрытое темной чешуей тело, перепончатые крылья размахом с деревенскую площадь и… целых три зубастых головы.

«У меня от ужаса начались галлюцинации, — пронеслось в голове. — Я сошла с ума. Мне видится сам Змей Горыныч, о котором бабка Марфа байки травит».

Я снова испуганно зажмурилась, потому что чудовище снижалось, и жар, исходящий от его тела, обдал мою кожу. Вдали слышались испуганный вой оставшихся позади собак и какой-то визгливый, полный паники крик Освальда, который, видимо, понял, чем закончилась его затея.

Внезапно что-то твердое, но на удивление осторожное обхватило мое тело. Я почувствовала, как отрываюсь от земли. Приоткрыв один глаз, я увидела, что огромная когтистая лапа дракона (или что это было?!) аккуратно, словно я была фарфоровой куклой, сжала меня, и существо куда-то понесло. Земля стремительно уходила вниз, ветер бил в лицо, а я громко, не стесняясь, орала от ужаса, пока спасительная, блаженная тьма не накрыла меня с головой.

Когда я начала приходить в себя, то первым делом почувствовала, что лежу на чем-то невероятно мягком. Под головой была подушка, набитая, казалось, самым нежным облачным пухом. Укрывало меня теплое, легкое и очень уютное одеяло.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием где-то вдалеке. Сквозь сомкнутые веки пробивался мягкий, золотистый свет. Да, я явно находилась в помещении, на весьма удобной кровати. И это было удивительно, учитывая, что последнее, что я помнила — обхватывающие меня чудовищные когти и уходящая куда-то вниз земля.

«А может быть, я просто умерла? — лениво подумала я. — И это своего рода рай? Ну, в конце концов, я заслужила рай. Никогда особо не грешила, людям гадостей не делала, а самым тяжким моим преступлением были похотливые сны, где меня совершенно неприлично и очень умело ласкали сразу трое мужчин без лиц. Неужели за такие сны в рай посылают?»

В конце концов я все же решилась приоткрыть глаза и тут же зажмурилась от яркого света, прежде чем привыкнуть к нему.

Я действительно лежала на кровати в очень просторной комнате. Эта спальня, кажется, чья-то, занимала по площади столько, сколько занимал весь наш домик вместе с сенями, горницей и пристройкой-сараем. Кровать, на которой я лежала, была поистине огромной: на ней вольготно могло разместиться с десяток таких Алинок, как я, и еще осталось бы место для танцев.

Я села и тут же заметила, что на мне надета богатая кружевная сорочка. Мое порванное платье исчезло. Под тонким кружевом не обнаружилось никакого белья, и я слегка покраснела, кутаясь в одеяло. Оглядевшись, я увидела стоящий у стены массивный шкаф. Встав босыми ногами на теплый, мягкий ковер, я подошла к нему и застыла.

Из шкафа на меня смотрела растрепанная, ошарашенная девушка в нелепой кружевной сорочке. До меня не сразу дошло, что дверца шкафа зеркальная, и я наблюдаю собственное отражение.

Никогда в жизни я не видела такого огромного зеркала! У нас дома на стене висело небольшое, мутное зеркальце, в котором можно было увидеть разве что собственное лицо, да и то если очень сильно наклониться. Здесь же я видела себя в полный рост: растрепанные волосы, следы грязи на щеках и испуганные, широко раскрытые глаза.

Я открыла дверцу шкафа в надежде найти хоть что-то свое. Но на полках лежали лишь дорогие шелковые сорочки, а на плечиках висели такие платья, в которых ходили разве что столичные леди, но никак не деревенские знахарки. Моей одежды в шкафу не нашлось.

Я смотрела на содержимое шкафа в полной растерянности. Не выходить же мне из комнаты голой, в одной лишь неприличной сорочке, которая больше открывала, чем скрывала. А эти платья, явно чужие, я их надеть-то сама не смогу — сложные застежки, корсеты, а шнуровку на спине мне было просто не достать самостоятельно.

Я обошла комнату и увидела еще одну дверь. Приоткрыв ее, я выглянула в длинный, пустой и безмолвный коридор. Выйти туда в своем нынешнем виде я не решилась. Продолжив исследовать спальню, за шкафом я обнаружила малозаметную, обитую тканью дверцу. Я толкнула ее и… замерла.

Передо мной была самая настоящая уборная. Я видела такое «чудо» лишь однажды, в доме богатого купца, когда мы с тетей приходили принимать роды у его молодой жены. Белый фаянс, удобная крышка, запах чистоты и каких-то цветочных духов. Я даже знала, как этим роскошеством пользоваться, хотя в нашей деревне все ходили «по нужде» во двор.

На столике рядом стоял медный тазик и тяжелый кувшин с водой. А когда я открыла еще одну дверцу, то увидела самое настоящее волшебство — огромную, сверкающую чугунную ванну на львиных лапах. В такую я влезла бы целиком, даже не сгибая ног.

Вернувшись в умывальную, я с наслаждением умылась прохладной водой из кувшина, смывая пыль, страх и остатки безумия. Вытеревшись мягким полотенцем, я снова вышла в спальню. Похоже, все же придется мне попробовать самой одеться в одно из этих дорогущих платьев и пойти на поиски людей, чтобы выяснить, где я нахожусь и почему трехголовый дракон не стал меня есть.

Открыв шкаф, я начала лихорадочные поиски платья как можно проще, без корсетов и с наиболее удобной застежкой. За этим занятием, когда я пыталась на ощупь застегнуть пуговки на спине, и застала меня девушка, вдруг вошедшая в комнату после короткого стука, на который я даже ответить не успела.

– Госпожа? — голос ее звучал несколько удивленно, но почтительно. — Вы очнулись, госпожа! Чем я могу помочь вам?

Впрочем, сразу после этих вопросов девушка сообразила, что ей стоит представиться, и сделала легкий реверанс:

– Меня зовут Мариса, я приставлена к вам в качестве личной служанки. Давайте, я помогу вам одеться и привести себя в порядок!

Служанка? Мне? Госпожа?

Я смотрела на девушку в простом, но добротном сером платье ошарашенно, замерев с заведенной за спину рукой, держа в пальцах пуговицу и вообще ничего не понимая.

Глава 4

Мариса помогла мне застегнуться. Из всего разнообразия шкафа это платье оказалось самым скромным, но для меня, привыкшей к грубым льняным сарафанам, оно было сущим безумием. По подолу длинной, струящейся юбки шла тончайшая кружевная кайма с вышитыми цветочками — мне казалось, что одно неловкое движение, и я зацеплюсь им за угол мебели, разорвав эту невиданную красоту.

А глубокое декольте… На мой деревенский взгляд, оно было просто возмутительно неприличным! Я то и дело нервно поддергивала край ткани, пытаясь прикрыть грудь, но Мариса лишь мягко улыбалась, объясняя, что так «положено по моде».