Пышка Маша и три медведя

Глава 1

Старый рейсовый ПАЗик, казалось, знал каждую выбоину на проселочной дороге лично и старательно въезжал в каждую из них, заставляя пассажиров подпрыгивать на жестких дерматиновых сиденьях. Маша сидела у окна, обмахиваясь сложенной в несколько раз газетой. Июльская жара стояла густая, тягучая, пахнущая расплавленным асфальтом и сухой полынью. Маша была девушкой крупной, что называется, «в теле». Пышные бедра, мягкий округлый живот и полные руки, покрытые легким загаром, в городе заставляли ее прятаться в бесформенные балахоны и избегать людных мест, где ей казалось, что все смотрят на нее с осуждением. Но здесь, в деревне, где автобус уже миновал последний поворот и выехал на пыльный тракт, окруженный стенами спелой ржи, Маша чувствовала себя иначе. Здесь ее тело не было недостатком. Здесь она была просто Машенькой, внучкой, которую нужно было кормить и любить.

Автобус чихнул, выдохнув облако черного дыма, и остановился на конечной остановке у покосившегося деревянного навеса. Маша тяжело спустилась на подножку, поправляя лямку объемной дорожной сумки. Деревня Заречье встретила ее тишиной, стрекотом кузнечиков и запахом нагретой на солнце пыли вперемешку с ароматом цветущей липы.

До бабушкиного дома было минут пятнадцать неспешным шагом. Маша шла по мягкой обочине, вдыхая родные запахи. Вот покосившийся забор дяди Коли, вот колодец с ржавым воротом, а вот и знакомая резная калитка, покрашенная в веселый, хоть и облупившийся от времени, голубой цвет. Маша толкнула ее, и калитка ответила протяжным, певучим скрипом.

— Кто там? — раздался из глубины двора знакомый, слегка дрожащий, но такой родной голос.

— Бабуль! Я приехала! — крикнула Маша, бросая сумку прямо на траву у крыльца.

Дверь распахнулась, и на порог вышла баба Нюра. Она была маленькой, сухонькой, словно высушенный на печи яблочный корешок, но глаза ее сияли такой живой, неиссякаемой радостью, что у Маши тут же защипало в носу. Бабушка торопливо спустилась по ступенькам, вытирая руки о передник, и заключила Машу в свои хрупкие, но удивительно крепкие объятия. Маша прижалась к ней, чувствуя знакомый запах валерьянки, сушеной мяты и старого мыла.

— Ой, Машенька, внученька моя, приехала! — причитала баба Нюра, отстраняясь и гладя внучку по пухлой щеке. — Худая какая... В городе своем совсем не кушаешь, всё на бегу. Пойдем, пойдем в дом, я тебе баньку истопила, а потом и обедать.

В доме было прохладно и пахло свежевымытыми полами и укропом. Окна были завешаны белоснежными кружевными занавесками, а на подоконниках, как всегда, теснились пышные кусты герани. Маша с удовольствием сбросила городские кроссовки, прошлепала босиком по дощатому полу и села за стол, покрытый клеенкой с узором из спелых вишен.

Баба Нюра не стала ждать, пока внучка отдохнет. Она тут же начала суетиться у русской печи и газовой плиты, доставая сковороды и кастрюли.

— Я же знаю, что ты приедешь, я со вчерашнего дня готовлюсь, — тараторила она, ставя перед Машей глубокую тарелку с наваристым борщом, в котором плавала густая, желтая от домашней сметаны жижа. Но главным сокровищем было огромное эмалированное блюдо, накрытое чистым льняным полотенцем. Бабушка торжественно откинула ткань, и по кухне поплыл божественный, сводящий с ума аромат жареного теста, лука и сливочного масла.

Пирожки. Маша их обожала до дрожи в коленях. В городе она сидела на диетах, считала калории, мучила себя гречкой и куриной грудкой, но здесь, перед этим золотистым, румяным изобилием, все запреты рушились. Пирожки были пухлые, бочкастые, с глянцевыми бочками.

— С капустой и яйцом, с ливером, а вот эти, с краю — с вишней и творогом, сладкие, — перечисляла баба Нюра, подливая Маше чай с чабрецом из пузатого фарфорового чайника.

Маша откусила первый пирожок с капустой. Тонкое, хрустящее снаружи и мягкое, как пух, внутри тесто, сочная начинка, в которой тушеная капуста идеально балансировала с пикантным вкусом черного перца и жареного лука. Она закрыла глаза от удовольствия.

— Вкусно, бабусь... Невероятно вкусно, — прошептала она, крошки сыпались на ее пышную грудь.

— Кушай, деточка, кушай. Вон какая ты у меня красивая, мягкая, настоящая русская красавица. А то в телевизоре одни кости показывают, смотреть страшно, — приговаривала бабушка, с любовью наблюдая, как внучка уплетает один пирожок за другим. Маша съела три штуки, запивая их горячим, душистым чаем, и чувствовала, как внутри разливается тяжелое, приятное тепло и сонливость.

Вечер прошел в неспешных разговорах. Бабушка рассказывала деревенские новости: у соседки Зинки корова отелилась, председатель колхоза опять запил, а молодежь в клубе новую музыку слушает. Маша кивала, гладя пушистого рыжего кота Ваську, который устроился у нее на коленях, мурлыча, как трактор. Спать ее уложили на огромную кровать, застеленную лоскутным одеялом, а под голову положили перину, в которой Маша утонула с головой, мгновенно провалившись в глубокий, сладкий сон без сновидений.

Утром Машу разбудил петух. Он прокукарекал надрывно и громко, прямо под окном. За окном стоял густой, молочно-белый туман, и трава во дворе была серебристой от росы. Маша потянулась, чувствуя приятную тяжесть во всем теле, и встала. В доме пахло печеным хлебом и парным молоком.

Баба Нюра уже была на ногах, хлопотала у плиты.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась она. — Ты сегодня в лес собиралась? За грибами?

— Да, бабуль. Боровики пошли, ты же сама писала, что после дождей их тьма, — Маша зевнула, натягивая старые джинсы и флисовую кофту, которую не жалко было испачкать.

— Ну гляди, не заходи далеко. Лес он хитрый, заплутать в два счета. Возьми корзинку, ножик и спички. И компас на всякий случай, дед твой еще оставил.

Через полчаса Маша уже шагала по росной траве к опушке леса. Корзинка из ивовой лозы приятно оттягивала руку, нож в ножнах болтался на поясе. Лес встретил ее прохладой и сумраком. Сосны стояли, как могучие колонны, уходящие в небо, а под ногами шуршал ковер из прошлогодней хвои и мягкого, пружинистого мха. Воздух здесь был совсем другим: густым, стерильным, пахнущим грибницей, смолой и влажной землей.

Маша любила «тихую охоту». Это был ее способ медитации. Она шла не спеша, внимательно вглядываясь в мох, раздвигая ветки папоротника. Первый гриб нашелся почти сразу — крепкий, с толстой белой ножкой и шоколадной, бархатистой шляпкой. Маша аккуратно срезала его ножом, очистила от иголок и положила в корзину.

Азарт захватил ее. Грибы действительно пошли стеной. То тут, то там из-под мха выглядывали тугие шляпки белых, а на прогалинах, где пробивалось солнце, высыпали целые семейки рыжиков и лисичек. Маша продвигалась все глубже в чащу, переступая через упавшие, покрытые зеленым бархатом стволы, обходя муравейники и кусты колючего ежовника. Она наклонялась, приседала, ее дыхание участилось, по лбу катились капли пота, но она не замечала усталости. Корзина становилась все тяжелее, дно уже было полностью закрыто грибами.

— Еще вот тот, за елкой, и хватит, — сказала она себе вслух, заметив огромный, похожий на перевернутый зонтик, груздь.

Она шагнула за ель, срезала гриб, выпрямилась и вдруг замерла. Лес вокруг изменился. Сосны здесь стояли реже, но зато подлесок был густым, непроходимым, состоящим из дикой малины и лещины. Маша обернулась, ища знакомый ориентир — старый, расщепленный молнией дуб, мимо которого она проходила полчаса назад. Дуба не было.

— Ладно, не страшно, — пробормотала Маша, пытаясь подавить зарождающееся в груди чувство тревоги. — Солнце еще высоко, значит, на восток мне вот так...

Но солнце, пробивающееся сквозь кроны, казалось, светило отовсюду, путая направления. Маша пошла в ту сторону, откуда, как ей казалось, пришла. Через десять минут она вышла на берег ручья, которого раньше не видела. Ручей был узкий, с темной, торфяной водой.

— Черт, — выдохнула Маша. Она полезла в карман за компасом, но пальцы нащупали лишь крошки от утреннего печенья. Компас она забыла на столе, рядом с чашкой из-под чая.

Паника подступила к горлу холодным комком. Маша ускорила шаг, пытаясь найти хоть какую-то тропинку, но лес становился все глуше, все мрачнее. Ветви цеплялись за одежду, царапали лицо. Тишина стояла неестественная, звенящая. Не было слышно ни птиц, ни ветра. Только ее собственное тяжелое, сбивчивое дыхание и хруст веток под резиновыми сапогами.

Она шла уже, наверное, часа два. Ноги гудели, спина ныла от тяжелой корзины, которую она, однако, упрямо не бросала. И тут, пробравшись сквозь густые заросли орешника, раздирая рукава куртки, Маша внезапно вышла на просторную, заросшую высокой травой поляну.

Посреди поляны стоял дом.

Это была не сказочная избушка на курьих ножках и не заброшенная дача. Это был добротный, крепкий сруб, потемневший от времени и дождей. Крыша была крыта новым шифером, а на окнах не было ни ставен, ни занавесок, только чистые, недавно вымытые стекла. Рядом с домом стоял сарай, из-под навеса которого выглядывал нос моторной лодки, а у крыльца были аккуратно сложены в поленницу березовые дрова.

Маша замерла, не веря своим глазам. От дома веяло спокойствием и обжитостью. Из кирпичной трубы, несмотря на летний день, тянулась тонкая струйка дыма — значит, печь была растоплена недавно, или тлели угли.

— Эй! Есть кто-нибудь?! — крикнула Маша. Ее голос прозвучал слабо и тут же потонул в ватной тишине леса.

Никто не ответил. Только где-то вдалеке ухнула сова, хотя было еще совсем светло. Маша подошла ближе. Дверь была массивная, дубовая, с тяжелой кованой ручкой. Она была не заперта, а лишь прикрыта. Маша толкнула ее. Дверь со скрипом отворилась, впуская ее в прохладные, темные сени, пахнущие сырой землей и сушеными травами.

— Хозяева! Я заблудилась! Помогите! — позвала она снова, шагая в горницу.

Внутри было просторно и на удивление чисто, но эта чистота была суровой, мужской, лишенной всякого уюта. Огромная комната была разделена на зоны. У дальней стены стояла широкая, наспех сколоченная из неструганых досок кровать, застеленная грубым серым одеялом. Рядом — еще одна, поменьше, с матрасом, набитым соломой. А в углу, на широкой лавке, была постелена овечья шкура, и лежал туго набитый брезентовый валик. Три спальных места.

Маша медленно шла по комнате, ее страх постепенно сменялся любопытством и каким-то странным, почти мистическим трепетом. Дом был пуст, но присутствие его обитателей ощущалось в каждой детали.

За массивным столом из цельного спила дерева стояли три табурета. На столе лежал брусок для заточки ножей, стояли три алюминиевые миски и три деревянные ложки. В одной из мисок были недоеденные остатки каши, а рядом лежал огрызок черного хлеба. Кто-то ушел прямо из-за стола, торопясь.

На стене, на специальных кованых крюках, висело оружие. Два гладкоствольных ружья и один нарезной карабин. Рядом висели три подсумка с патронами и три охотничьих ножа в кожаных ножнах.

Маша подошла к окну. На подоконнике стояли три пары тяжелых, грубых ботинок, покрытых засохшей грязью. Размеры были разные: одни огромные, как лодки, вторые поменьше, но с широким носом, а третьи — обычные, но с стертыми до дыр каблуками.

В воздухе витал сложный, терпкий букет запахов: крепкий мужской пот, ружейное масло, сырая кожа и хвоя. В углу, на чугунной печке-буржуйке, стоял огромный закопченный чайник, от которого шел легкий пар. Вода была горячей.

Маша опустилась на один из табуретов, поставив тяжелую корзину с грибами на пол. Сердце ее колотилось где-то в горле. Кто эти люди? Охотники? Лесорубы? Браконьеры? Почему они оставили дом открытым, с горячим чайником и недоеденной кашей, уйдя в лес, где, возможно, бродит медведь или, что хуже, другие люди?

И тут Маша услышала звук. Это был не треск ветки и не крик птицы. Это был тяжелый, ритмичный хруст гравия и сухой травы за окном. Шаги. Много шагов. И низкий, густой мужской смех, который заставил Машу инстинктивно вжаться в стенку за табуретом и задержать дыхание. Дверь в сени начала медленно, со скрипом отворяться...

Глава 2

Дверь распахнулась широко, ударившись о косяк с глухим стуком, и в проеме, заслонив собой весь свет от окна, возникли три фигуры. Маша судорожно сжимала в потных ладонях край своей флисовой кофты.

В комнату вошли трое мужчин. Они были огромными — не просто высокими, а именно широкими в плечах, монументальными, словно вытесанными из той же крепкой сосны, что стояла за окнами. На вид каждому было около тридцати лет. Все трое были одеты в плотные, потертые на коленях и локтях камуфляжные костюмы, заправленные в тяжелые, зашнурованные до самого верха берцы. На поясах висели широкие ремни с чехлами для ножей, флягами и какими-то непонятными Маше инструментами. От них пахло лесом — тем самым, густым и диким запахом прелой хвои, сырой земли, озона и мужского пота, смешанного с дымом костра.

Но больше всего Машу поразило их сходство. Они были явно братьями. Одни и те же волевые, скуластые лица, покрытые легкой, аккуратной щетиной, одни и те же прямые носы и густые, слегка выгоревшие на солнце волосы, короткие стрижки. И глаза — у всех троих они были одинакового, пронзительного серо-стального цвета, цвета осеннего неба перед грозой.

Первым вошел самый крупный, с широкой, словно медвежьей грудью и шрамом, рассекающим левую бровь. За ним — чуть более стройный, но жилистый и подтянутый, с усмешкой в уголках губ. Замыкал шествие третий, самый спокойный на вид, с густой окладистой бородой и добрыми, чуть прищуренными глазами.

Они замерли на пороге, одновременно заметив Машу. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в буржуйке. Маша сглотнула, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Она вдруг остро осознала, какая она нелепая в своей городской одежде, вспотевшая, с грязными руками и растрепанными волосами, сидящая в их уединенном мужском логове.

— Ну ничего себе, — протянул первый, со шрамом, его низкий, рокочущий голос, похожий на урчание далекого грома, разнесся по горнице. — Лес сегодня на добычу щедр. Только мы не охотились. Ты откуда тут взялась, красавица? Заблудилась, что ли?

В его тоне не было ни агрессии, ни насмешки, только искреннее, глубокое удивление. Маша выдохнула, чувствуя, как из груди уходит парализующий страх.

— Да... — голос ее предательски дрогнул, и она кашлянула, пытаясь говорить тверже. — Я заблудилась. Я за грибами пошла, от Заречья. Искала белые, зашла слишком далеко, компас забыла... Кружила тут часа три, наверное. Увидела дом, дым из трубы... Простите, что зашла без спроса. Я просто очень устала и испугалась.

Второй брат, тот, что был с усмешкой, вдруг тихо рассмеялся, скидывая с плеча тяжелый рюкзак, который с глухим стуком упал на пол.

— От Заречья, говоришь? А чья ты будешь? В Заречье сейчас каждая собака друг друга знает. — Я Маша. Внучка бабы Нюры. Я из города, на каникулы приехала, — ответила Маша, робко улыбаясь.

При имени бабы Нюры лица мужчин мгновенно преобразились. Суровая настороженность исчезла, уступив место теплой, почти родственной улыбке.

— Так ты Нюрки-чудесницы внучка?! Готовит она — закачаешься! — воскликнул третий, бородатый, подходя ближе и протягивая Маше огромную, мозолистую ладонь. — Ну, здравствуй, Маша! А мы-то гадаем, кто это в нашу заимку забрел. Я Илья, это вот хмурый — Глеб, старший наш, а этот зубоскал — Роман. Мы лесничие. Хозяйство тут ведем, обходы делаем, за лесом смотрим, чтобы браконьеры да пожары не баловали.

Глеб, старший, кивнул, его суровые глаза потеплели. — Значит, Нюркины пирожки в детстве ела. Помню, она нам, когда мы еще пацанами по лесу бегали, всегда в сумку с собой совала. Ладно, Маша, не дрожи. Ты в безопасности. Садись, отдыхай. Ромка, давай-ка чайник на огонь, да и котелок подогрей, девчонка, поди, с голодухи пухнет.

Мужчины засуетились по дому, и Маша с изумлением наблюдала, как ловко и слаженно они двигаются в небольшом пространстве, ни разу не задев друг друга, словно это был какой-то особый, выработанный годами танец. Они скинули куртки, оставшись в плотных футболках, обтягивающих мощные торсы и рельефные руки, покрытые сеткой мелких царапин от веток. Роман плеснул в медный таз воды из ведра, и братья по очереди умылись, фыркая и отплевываясь, растирая лица грубым полотенцем. От них повеяло свежим мылом и чистотой.

Глеб подошел к Маше и легко, одной рукой поднял ее тяжелую корзину с грибами, которую она так и не выпустила из поля зрения.

— Ого! — присвистнул он, заглядывая внутрь. — Да ты, Маша, профессионал. Тут белые один к одному, как на подбор. Крепкие, червивых почти нет. Молодец. В городе-то, небось, за компьютером сидишь, а тут вон какая хозяйка.

Маша вспыхнула от удовольствия. В городе ее часто упрекали в лени и неповоротливости, а здесь, в этом суровом мужском мире, ее умение тихо ходить по лесу и находить грибы оказалось ценным достоинством.

Роман уже ставил на стол новые, чистые миски, нарезал толстыми ломтями темный, пахнущий тмином хлеб, доставал из погреба, люк в который был в полу, банку с моченой брусникой и солеными груздями.

— У нас тут по-простому, Маша, — сказал Илья, подсаживаясь напротив нее. — Извиняй, если что не так. Мы люди лесные, деликатесов не держим. Но поешь от души.

На стол водрузили черный чугунный котелок. Глеб открыл крышку, и по комнате поплыл густой, невероятно аппетитный аромат тушеного мяса, картофеля, лаврового листа и дикого розмарина.

— Оленина с картошкой, — пояснил Роман, накладывая Маше в миску щедрую, дымящуюся порцию. — Сами сегодня утром готовили, до твоего прихода. Мясо мягкое, в собственном соку томилось. Ешь, набирайся сил.

Маша взяла деревянную ложку. Первый же глоток густого, наваристого бульона заставил ее закрыть глаза. Мясо буквально таяло во рту, картофель пропитался мясным соком и травами, а брусника добавляла пикантную, вяжущую кислинку. Она ела жадно, не стесняясь, чувствуя, как пустой, ноющий желудок наконец-то получает то, что ему было нужно. Братья тоже ели, но не торопясь, с удовольствием наблюдая за ней.

— Кушай, Машенька, кушай, — одобрительно гудел Глеб, отламывая кусок хлеба и макая его в соус. — Женщина в теле — это правильно. Это здоровье, это жизнь. А то понасмотрятся в своих городах на моделей, ходят как былинки, ветер дунул — сломались. А ты — настоящая, русская, красивая. Щеки румяные, глаза ясные. Бабушка твоя, небось, тоже радуется, что ты не тощая.

Маша, привыкшая к косым взглядам и шепоткам за спиной в городских кафе, почувствовала, как к горлу подступает ком благодарности. Эти огромные, суровые мужчины смотрели на нее не как на «толстушку», а как на женщину. В их взглядах было простое, здоровое восхищение и забота. Она улыбнулась, смахивая крошку с губ, и кивнула, продолжая уплетать ароматное рагу.

Когда с едой было покончено, Илья разлил по кружкам горячий чай. Он был темным, почти черным, и пах мятой, зверобоем и какими-то незнакомыми Маше травами.

— Это наш лесной сбор, — объяснил Илья, пододвигая к ней сахарницу с рафинадом. — Зверобой для крови, мята для нервов, а еще лист смородины и чабрец. Пей, он силы восстанавливает и сон дает крепкий.

Маша пила чай маленькими глотками, обжигая губы. Сладкий, терпкий напиток разливался по венам горячим теплом. В доме становилось все уютнее. За окном сгущались сумерки, лес за стеной начинал шуметь, просыпаясь для ночной жизни. Где-то далеко, на болотах, ухала сова, а ближе, у самого крыльца, стрекотали кузнечики. Буржуйка потрескивала, отдавая мягкое, сухое тепло.

Братья негромко разговаривали между собой, обсуждая какие-то свои лесные дела: где прошла стая кабанов, где нужно починить просеку, где заметили следы чужого костра. Их голоса, низкие и спокойные, сливались в убаюкивающий гул. Маша слушала их, но слова начинали расплываться.

Усталость, которую она так долго гнала от себя адреналином страха, теперь, когда она была в безопасности, сыта и согрета, обрушилась на нее тяжелой, свинцовой волной. Ноги гудели, спина ныла, веки стали неподъемными. Маша моргнула, пытаясь сосредоточиться на лице Романа, который что-то рассказывал, но его черты поплыли. Голова стала тяжелой, она медленно опустилась на сложенные прямо на столе руки.

— Умаялась девчонка, — тихо произнес Глеб. Его голос доносился словно из-под воды. — Натерпелась страху-то. Лес не прощает, когда его не уважают, а она еще молодая, неопытная.

— Ничего, выспится. Завтра до Заречья проводим, — ответил Илья.

Маша хотела сказать, что ей нужно встать, что она сама дойдет до лавки, но тело не слушалось. Сон накрывал ее с головой, теплый и вязкий, как мед. Она чувствовала, как ее щека лежит на прохладной клеенке стола, как пахнет хлебом и травами.

Вдруг свет в комнате померк. Маша смутно осознавала, что кто-то встал рядом с ней. Скрипнул табурет. Затем сильные, бережные руки подхватили ее. Одна рука скользнула ей под колени, другая — под спину, поддерживая тяжелые, пышные плечи. Маша невольно всхлипнула во сне, но руки не дрогнули. Они были твердыми, как стволы деревьев, и невероятно надежными.

Ее подняли в воздух. Маша чувствовала, как ее прижали к широкой, горячей груди. От мужчины пахло дымом, хвоей и тем самым, терпким мужским потом, который теперь казался ей самым успокаивающим запахом на свете. Она уткнулась носом в мягкую ткань его футболки, чувствуя, как мощно и ровно бьется его сердце. Шаги были мягкими, почти бесшумными, несмотря на вес, который он нес.

Ее аккуратно опустили. Под спиной оказалась не жесткая лавка, а пружинящий матрас, застеленный чем-то мягким и прохладным — наверное, чистой простыней. Кто-то бережно снял с нее грязные резиновые сапоги, поставив их на пол. Затем на нее легло тяжелое, стеганое одеяло, пахнущее солнцем и сухими травами. Оно укрыло ее до самого подбородка, создавая кокон абсолютной безопасности.

Чья-то большая, шершавая от мозолей ладонь на секунду коснулась ее волос, легонько погладив по макушке, словно успокаивая испуганного зверька.

— Спи, Машенька. Лес тебя отпустил, — прошептал в темноте низкий голос Глеба.

Маша слабо улыбнулась, не открывая глаз. В ее сознании мелькнула мысль о том, что бабушка будет волноваться, что нужно будет возвращаться в город, к диетам и косым взглядам. Но сейчас это не имело никакого значения. Сейчас она была в сердце леса, в доме трех братьев-великанов, которые накормили ее, согрели и защитили. И, укутанная в тяжелое одеяло, под мерный шум сосен за окном, Маша окончательно провалилась в глубокий, сладкий, целительный сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.