Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая.

ФЛЕШБЕК. МАША.

Вода была чёрной и холодной, как сама смерть, и Маша больше не боролась с ней.

Стрела сидела в груди — Маша чувствовала её даже здесь, в реке, как чувствуют забытый в теле осколок. Течение крутило, тянуло вниз, к камням, к тьме. Лёгкие горели. Сознание распадалось на слои, и каждый уносил по кусочку: сначала боль, потом холод, потом страх. Осталось только время. Оно перестало течь вперёд и потекло назад, разматываясь, будто плёнка в обратную сторону.

И Маша начала вспоминать.

Ей было шестнадцать, когда её жизнь свернула не туда — и она об этом даже не догадывалась.

Детдом пах хлоркой, варёной капустой и мокрыми тряпками, которыми мыли коридоры. Этот запах въедался в кожу, в волосы, и казалось — останется навсегда, как клеймо. Они с Лерой держались друг друга, спали на соседних койках, шептались по ночам, чтобы не услышала воспитательница. Две одинаковые девочки с одинаковыми холодными глазами, которых сторонились даже старшие.

Маша так и не узнала всех деталей — узнала позже, по обрывкам. Богатый человек по фамилии, которую тогда ещё не выучила, искал девочку для удочерения. Тихую. Без громкой родни. Без хвоста из бумаг, который потом будет тянуться. Заведующая детдома — женщина с приторной улыбкой и цепким взглядом — за конверт сделала так, чтобы хвоста не было вовсе. Ни записи о поступлении. Ни записи об удочерении. Ничего. Будто девочки и не было.

И выбрали сначала не Машу. Выбрали Леру.

Маша помнила тот день плохо и ясно одновременно. Помнила, как Лера перехватила её в коридоре — резко, цепко, своими ледяными пальцами. И проговорила ровно, буднично, как о пустяке — Тебя заведующая зовёт. Сказать что-то хочет. Иди, Маш.

— А ты? — не поняла тогда Маша.

— А я тут. Иди уже. — Лера легонько подтолкнула её в спину.

Ни слова про чужих людей за дверью. Ни слова про бумаги, про фамилию, про машину с тонированными стёклами у ворот. Маша никогда бы не пошла, если бы знала, — она вцепилась бы в сестру и не разжала рук. Лера это понимала. Поэтому и солгала — коротко, спокойно, не дрогнув ни одной чёрточкой лица.

Маша зашла в кабинет. И уже не вышла.

Там ждали — мужчина в дорогом пальто и женщина с усталыми тёплыми глазами. Заведующая с приторной улыбкой кивнула: «вот она». Бумаг, которые они подписывали, Маша не видела — да их толком и не было, всё уладил конверт. Её взяли за плечо, мягко, по-хозяйски, и повели к выходу через другую дверь — ту, что вела сразу во двор, к воротам.

Она обернулась один раз. Искала Леру взглядом в коридоре — и не нашла. Лера уже спряталась. В бойлерной, в подвале, где её не отыщут до завтрашнего утра, — чтобы не передумать, чтобы не выбежать, не вцепиться, не всё испортить.

Так Маша уехала — без следа, без бумаги, без адреса. Тенью. И только годы спустя, складывая всё своим холодным умом, Маша поняла, что сделала сестра в тот день. Богатую семью предложили Лере. Лера могла уехать сама — в белый дом за высоким забором. К жизни.

Она отдала это Маше.

Не потому, что боялась чужих. Не потому, что не хотела тепла, — она хотела его, как хочет любой ребёнок. Просто из них двоих она выбрала не себя. Холодная, резкая Лера, которая улыбалась редко и натужно, сделала единственную по-настоящему тёплую вещь в своей жизни — солгала любимой сестре в лицо и затолкала её в чужое счастье, а сама ушла в темноту, в детдом, в одиночество. Чтобы хотя бы у одной из них всё сложилось.

Документы тогда оформили быстро, тихо, без лишних бумаг. Ильхам заплатил. За то, чтобы не осталось ни единой записи — ни о поступлении в детдом, ни об удочерении. Будто её стёрли. Будто её никогда не существовало.

Тогда это казалось подарком судьбы. И лишь спустя годы, перерывая архивы, базы, запросы, Маша осознает, что именно эта тишина и развела их с Лерой навсегда. Сестра искала тень. А тени не оставляют следов.

Женщина исчезла — позже выяснится, что её убил один из тех, на кого охотилась сама Маша, тихий аккуратный убийца с делом о вырезанных сердцах. Единственная, знавшая, куда уехала девочка-без-документов, лёг в безымянную землю. И с ней умерла последняя ниточка.

Поэтому Лера не могла найти Машу. Не потому, что не искала, — потому что искать было негде. Ни записи, ни следа, ни имени. Сестра-тень растворилась в чужой фамилии, в чужом посёлке за высоким забором, и мир сомкнулся над этим, как вода над камнем.

Дом, в который её привезли, стоял на въезде в посёлок — белый камень, панорамные окна, лужайка, которую подстригал приходящий садовник. Ильхам Аббасович держал недвижимость: участки, склады, торговые площади — половина района значилась в его бумагах.

Ильхама Аббасовича она поначалу боялась. Высокий, с тяжёлыми бровями и негромким голосом, он напоминал ей всех мужчин, которых стоило опасаться. Но он ни разу не поднял на неё руки, ни разу не повысил тона. Дарил ей подарки. Учил ее водить машину. Называл — дочкой.

В семье уже жила девочка — Айсель. Родная дочь Ильхама от первого брака, двенадцатилетняя, с торчащими косичками и щербинкой между передними зубами. Она ходила за Машей хвостом и таскала облезлого плюшевого зайца, у которого не хватало уха. Забиралась к Маше под одеяло, когда снились кошмары, таскала ей конфеты, забиралась под бок во время мультиков, звала «апа» — старшая сестра. Рассказывала по секрету свои детские тайны. Маша обнимала её — тонкую, тёплую, доверчивую.

Незадолго до пожара отец стал хмурым. Маша слышала обрывки — телефонные разговоры на повышенных, слово «свалка», слово «полигон». Конкурент давил на Ильхама полгода: хотел выкупить большой участок за посёлком — под мусорный полигон, под деньги, которые пахли куда жирнее закона. Ильхам Аббасович не продавал. «Это земля, Регина, а не помойка под их карманы», — выговаривал он за ужином, и желваки ходили у него под смуглой кожей.

За три дня до той ужасной ночи в их переулке стояла серая машина с вмятиной на правом крыле. Маша заметила её — она замечала всё.

Пожар случился зимой, через месяц после того, как Маше исполнилось девятнадцать.

Она проснулась оттого, что дышать стало нечем. Дым стоял в комнате плотной горячей стеной, ел глаза, драл горло. Внизу что-то трещало, лопалось, ревело — живое и голодное. Маша помнила это рваными вспышками: коридор в огне, жар, обжигающий лёгкие изнутри, собственный крик — «Айсель!». Раскалённая дверная ручка, кожа, прилипшая к металлу. Девочка, забившаяся в угол, прижимающая к груди зайца с одним ухом, с расширенными от ужаса глазами.

— Иди ко мне. Иди, маленькая, ну.

Маша завернула её в одеяло, прижала к себе и пошла сквозь огонь. Не помнила, как нашла лестницу, как они оказались на снегу. Помнила только звёзды — невозможно яркие, чистые, равнодушные — и Айсель, кашляющую у неё на руках, живую.

А Ильхам и Регина остались внутри.

Маша сидела на снегу, держала Айсель, смотрела, как рушится крыша дома, в котором её любили, и не плакала. Слёзы выгорели вместе с домом. Полиция приехала, осмотрела, развела руками. Замыкание, заявили они. Старая проводка. Несчастный случай.

Но Маша уже умела видеть. Она нашла канистру в сугробе за забором — пустую. Нашла, кому мешал Ильхам: конкуренту, который годами облизывался на лес за усадьбой — хотел вырубить его под свалку, а Ильхам не продавал, не отдавал, стоял стеной. Маша собрала всё: имена, маршруты, свидетеля, видевшего чужую машину в ту ночь. Принесла следователю папку, аккуратную, как обвинительное заключение.

Через неделю папка исчезла. Свидетель «передумал». Дело о замыкании закрыли.

Тогда что-то внутри Маши тронулось с места — медленно, как трогается лавина. Не ярость. Хуже. Понимание.

Справедливости нет, есть лишь те, у кого денег и власти больше. И если так — стеной придётся стать кому-то другому.

Поджигателя она не тронула. Не решилась, не созрела ещё. А через год его машина слетит с трассы в реку, и он захлебнётся в собственном салоне — медленно, в темноте и холоде, точно так же, как захлёбывалась в дыму её приёмная семья. Маша узнает об этом из новостей и не почувствует ничего. Ни радости, ни торжества. Только смутную мысль, что у мира всё-таки есть счёты, которые он порой сводит сам.

Айсель забрали через три дня. Маша знала, что так и будет. Не надеялась — знала. Она была чужой по крови, её ведь и на свете официально не существовало, а у Айсель оставалась родная мать — первая жена Ильхама, которая теперь вернулась за дочерью. По крови. По праву.

Та приехала в светлом пальто, с лицом растерянным и одновременно решительным. Айсель плакала, цеплялась за Машу — за рукав, за пальцы.

— Я не хочу. Я хочу с тобой. Маша.

И Маша сделала то единственное, что умела делать с любовью, — отпустила её. Присела на корточки, заправила девочке прядь за ухо, улыбнулась так, чтобы Айсель поверила.

— Поезжай. Там твоя мама. Там будет безопасно. — Голос не дрогнул, она за этим следила. — А видеться будем. Я приеду.

Это была добрая, спасительная ложь, в которую так хотелось верить им обеим. Маша вложила зайца с одним ухом девочке в руки и легонько подтолкнула к двери.

Машина уехала. И стало очень тихо. Маша осталась одна. Совсем. Родителей забрал огонь, сестру когда-то увезла чужая машина из детдома, а теперь и последнее тепло увезли в светлом пальто. Каждый раз, когда она кого-то любила, мир приходил и отнимал.

Она перебралась в загородный дом — летнюю усадьбу Ильхама на краю леса, куда раньше ездили только в каникулы. В гараже до сих пор стояли его вещи: удочки, инструменты, канистры с керосином для генератора. Запах нагретого солнцем дерева, бензина и сухой травы — запах счастливых августов, которых больше не будет.

Прошло полгода. Зима сошла, отшумела весна, наступило лето — серое и пустое для Маши, как и всё это время. Она почти не спала и много бегала вечерами по лесу, до изнеможения, чтобы хоть на час заглушить то, что копилось внутри.

В ту тёплую июльскую ночь она тоже бежала. Хвоя, нагретая за день земля, грибная прель, стрёкот в траве. И вдруг сквозь этот привычный, живой запах — крик. Женский. Рваный.

Дальше всё отпечаталось в ней в первый раз и навсегда — но не как последовательность движений, а как одно сплошное переживание.

Трое. Девушку — незнакомую, чужую, никакую ей — волокут в чей-то дом. Один смеётся. Другой снимает на телефон. Маша метнулась назад, к усадьбе, за ружьём Ильхама. Вернулась. Вошла.

Один насиловал. Двое снимали.

Она навела ружьё, велела остановиться. Тот, что с телефоном, потянулся за пистолетом, выстрелил — и пуля чиркнула её по левому боку, распорола кожу. И вот тут случилось то, чего Маша не забудет до самой реки, до самого дна. Боли не было. Был жар. Он хлынул из распоротого бока вверх, по всему телу, до кончиков пальцев — горячий, тяжёлый, как расплавленный металл. И вместе с ним пришла сила, которой Маша в себе не знала. Что-то щёлкнуло — тихо, окончательно, точно замок встал на место. Будто всю жизнь она ходила с вывихнутым суставом, а сейчас кость с хрустом вернулась в гнездо.

Она выстрелила насильнику в грудь — он отлетел к стене. Снимавшему — в спину, и тот рухнул в коридоре, и кровь толчками пошла у него изо рта. Третий рванул прочь, в лес. Патроны кончились. Маша побежала за ним.

Догнала легко — пьяный, грузный, он спотыкался о корни. Подножка. Он упал лицом в землю. Маша села сверху, коленями вдавила его руки в холодную землю, сомкнула пальцы на горле. Он бился, царапал ей руки — борозды потом будут кровоточить целую неделю. Но Маша держала. В её руках жила та самая сила — больше человеческой, та, что хлынула из распоротого бока, — и пальцы не разжимались, физически не могли, пока под ней не перестало дёргаться.

А потом наступила тишина.

И в этой тишине Маша впервые за полгода — за всю жизнь — выдохнула. Это было… облегчение. Вот что её потрясло. Не ужас, не отвращение, не раскаяние. Облегчение. Будто кто-то снял с её груди ту самую горящую крышу особняка, которую она таскала на себе всё это время. Внутри стало пусто и ясно — холодно и чисто, как небо в ночь над сгоревшим домом. Звёзды. Тишина. Покой.

Маша сидела над бездыханным телом и думала с пугающим, почти детским удивлением: «От чего такое удовлетворение и неожиданное облегчение».

Девушка к тому времени убежала — пока Маша гналась за третьим, та растворилась в темноте.

Маша вернулась к дому. Втащила тело третьего к двум первым. Сходила в гараж — за керосином Ильхама, тем самым, из счастливых августов. Облила всё: тела, пол, стены. Стянула с себя одежду в бурых пятнах, кинула в общую кучу. Чиркнула спичкой.

Огонь поднялся жадно, с гулом, и Маша смотрела в него — в тот самый огонь, что забрал её семью. Только теперь он работал на неё. Гарь, керосин, горящая плоть — этот запах больше не пугал её. Он стал её запахом.

Облегчение оказалось не лекарством. Оно оказалось потребностью.

Тишина внутри держалась недолго — пол года. А потом то, что Маша звала голодом, поднималось снова. И всякий раз мир услужливо подсовывал ей того, на кого его можно было направить. Маша заметила закономерность скоро: тех, кого она находила, всегда что-то прикрывало. Деньги. Власть. Погоны. Связи. Закон отворачивался от них с той же готовностью, с какой отвернулся от сгоревшего Ильхама.

Была прокурорша — холёная, в дорогом седане. Ночью на пустой дороге она сбила насмерть женщину с дочкой-первоклассницей и уехала, не сбавив хода. Дело рассыпалось само собой: то ли камер не оказалось, то ли камеры «не сохранились», то ли свидетели вдруг разучились говорить. Маша нашла её сама. И сделала так, что прокурорша больше никого никуда не повезёт. Снова — облегчение, тишина, чистое холодное небо внутри.

Были двое мажоров. Сыновья нужных людей, они забавы ради облили двух бездомных бензином и подожгли — снимали на телефон, как те катаются по асфальту живыми факелами. Их даже не задержали толком: подержали для виду и отпустили под подписку, к папиным адвокатам. Маша отыскала видео, отыскала их самих. И огонь, которым они так любили играть, в ту ночь нашёл наконец достойных хозяев.

С каждым разом она замечала за собой страшную, простую вещь: за каждым убитым ею стояло чьё-то горе. Раздавленная на дороге девочка. Двое сожжённых заживо, которых даже не считали за людей. Сломанная любовь, оборванная жизнь, мать, потерявшая ребёнка. Маша била не людей — она била по той силе, что приходит и отнимает у людей всё хорошее. По той самой силе, что забрала родителей, Айсель.

Жестокость не была удовольствием. Она была болью — её собственной болью, размазанной по тем, кто эту боль порождал. Но это было единственное, что заглушало гарь, навсегда осевшую у Маши в лёгких.

Так она и стала такой. Не злодейкой из сказки. Просто девочкой, у которой слишком много раз отняли — и которая перестала отдавать без боя.

А потом рядом начали появляться другие — те, кого она спасала и оставляла при себе.

Софью она встретила случайно — и страшнее всего. Маша шла по делу — очередной извращенец. Дом на окраине, поздний вечер. Она вошла на звук — и увидела не того, за кем пришла. Над телом мужчины стояла молодая женщина с дробовиком в трясущихся руках. Лейтенант полиции — Маша поняла это по форменной рубашке, брошенной на спинку стула. Только в тот миг в ней не было ничего от служительницы закона. Только человек, доведённый до самого края.

Это был её отчим. После смерти матери он насиловал Софью с пятнадцати лет, годами. Она терпела, замкнулась, выросла, надела погоны — будто пыталась встать на сторону закона, который её саму так и не спас. А выстрелила она не за себя. Софья узнала, что он не остановился на ней: завёл в дом новую жертву, ещё одну девочку, такую же, какой когда-то была сама Софья. И вот тогда что-то в ней сломалось окончательно. Она пришла и сделала то, чего не сделал за неё никто.

Маша помогла ей. Они были ровесницами — обеим по двадцать шесть. С тех пор они стали единомышленниками. Софья останется в участке — и оттуда станет тихо передавать Маше дела, которые закон бросил умирать в архивной пыли. Лейтенант, ведущая двойную жизнь: днём — погон, ночью — наводчица для той, кто доводит до конца недоделанное системой.

Зарину они вытащили вместе. Софья принесла дело первой: две пропавшие девушки, заявление, спущенное на тормозах. Маша и Софья распутали то, что официальное следствие распутывать не стало, — и вышли на насильника, три месяца державшего обеих взаперти в подвале. Успели не для обеих. Подругу Зарины спасти было уже поздно. Но тоненькую, в очках, едва живую Зарину вынесли на руках. Та отплатит даром, какого у Маши не было, — умением видеть мир сквозь любые камеры, пароли и чужие тайны.

Настю Маша спасла одна. В баре пьяная девчонка плакалась подруге: тренер фотографировал её, трогал, а потом просил молчать перед родителями. Маша расслышала это сквозь гомон и пошла к нему — просто убить, без затей, как ходила всегда. Но в доме тренера, уже занеся руку, она различила слабый стук по трубе из подвала. Там, в темноте, без воды и еды, доходила Настя — чемпионка, гроза ринга. Тренер оказался её парнем. Она нашла у него фотографии девочек — десятки детских снимков, спрятанных там, где никто не должен был искать. А он, чтобы заткнуть её навсегда, запер умирать. Маша вынесла не грозную бойчиху с афиш — она спасла сломленную, ту, из кого уже вынули всё, ради чего встают по утрам. Потому что сама знала, каково это.

Так и собралась её команда. Из спасённых. Из тех, у кого мир тоже отнял всё.

А была ещё Айсель. О ней Маша вспоминала иначе, чем обо всех остальных, — не болью, а теплом, которое тут же оборачивалось болью.

Айсель была единственным человеком на свете, которого Маша любила без оговорок, без расчёта, всем тем живым, что в ней ещё оставалось. Для Маши она всегда была маленькой, с торчащими косичками и щербинкой между зубами, с облезлым зайцем под мышкой. Которую Маша гладила по голове.

Айсель убили иначе. Сначала — изнасиловали. Маша узнает это много позже, по крупицам, и каждая крупица будет резать. Айсель возвращалась с олимпиады — умница, гордость, ехала с победой, с тетрадями, с планами на будущее, с целой жизнью впереди. Совсем юная, девятнадцать лет, светлая, ничего не подозревающая. Их было трое. Они отняли у неё всё в одну ночь — на обратной дороге.

Айсель не сказала Маше ни слова. Ни звонка, ни намёка. Несла это в себе одна — может, стыдилась. А через неделю — повесилась. Тихо, как умела всё делать тихо. Девочка, которая когда-то засыпала у Маши на плече.

Маша узнала правду от патологоанатома. Она пришла к нему сама. Заплатила — щедро, не торгуясь, отдала бы вдвое, вдесятеро. И он, оглядываясь на дверь, достал то, что обязан был уничтожить: образцы. ДНК трёх мужчин, оставшаяся на теле Айсель. Три профиля. Три тени без лиц.

С этого начались самые долгие три года в жизни Маши. Вчетвером— она, Настя, Софья со своими полицейскими допусками, Зарина со своими экранами и алгоритмами — они вычисляли этих троих. По крохам, по обрывкам, по совпадениям в чужих базах. Один из насильников оказался сыном генерала.

Они нашли насильников, когда у них появилась новая жертва. Ещё одна девочка. Грязный плацкарт, трое подонков и девушка, которую они волокут, как когда-то волокли ту, незнакомую, в лесу. Как когда-то — на тёмной дороге с олимпиады — волокли Айсель.

Они готовили план мести месяцами. Без спешки, без ярости напоказ. Продумали всё. Пути отхода, одежду, которую сожгут, слепую станцию на которой все произойдет, билеты на несуществующую девушку в хиджабе.

Это была не охота вслепую и не вспышка. Это был приговор — за Айсель. За её косички, за её щербинку, за её «ты ведь никогда не уедешь». За девочку, которая засыпала у Маши на плече и верила, что мир добрый.

Мир оказался не добрый. И там, среди запаха железа, шпал и крови, Маша снова увидит лицо, как у себя в зеркале. И всё начнётся по-настоящему.

Глава 1. «Река принесла»

Горная река на Бали рождалась высоко в вулканических склонах, где облака цеплялись за чёрные камни, и неслась вниз, через джунгли, через пороги, унося с собой всё, что попадало в её холодные объятия.

Арья проснулся ещё до рассвета, как просыпался каждое утро.

За окном хижины было темно и влажно. Воздух наполняли стрекот цикад и далёкий рокот воды. Арья сел на циновке, провёл ладонями по лицу и тихо, чтобы не разбудить дочь, поднялся.

В углу, свернувшись калачиком под тонким одеялом, спала Лия. Её десятилетнее тело казалось совсем маленьким в полумраке. Арья замер на секунду, глядя на неё. Эта девочка была его единственной причиной жить дальше в мире, который три года назад отнял у него жену.

Он вышел во двор. Воздух был прохладным и пах мокрой землёй. Арья развернул молитвенный коврик в сторону Мекки и начал молитву. После молитвы он взял сети, перекинул их через плечо и пошёл вниз по тропе к реке. Утренний улов кормил их с Лией. Излишек он продавал на рынке в соседней деревне. Жизнь была простой и честной. Пустой без той, кого он любил, — но он научился носить эту пустоту, как старую рану, которая больше не кровоточит, но никогда не заживет.

Тропа спускалась к излучине, где река разливалась широко и мелко. Здесь на рассвете рыба ходила косяками. Арья знал тут каждый камень. Поэтому он сразу заметил то, чего быть не должно.

На песчаной отмели, у самой кромки воды, лежало тело. Арья застыл. Первая мысль была привычной и холодной — утопленник. Но он всё равно подошёл, ступая по влажному песку.

Женщина. Молодая. Светлая кожа. Волосы спутались с илом и водорослями. Одежда изорвана. А над сердцем, прямо в груди, торчало древко стрелы. Стрела вошла высоко, чуть выше сердца. Кровь вокруг раны давно засохла, смешалась с речной грязью.

Он опустился на колени и приложил два пальца к её шее. Долгая, бесконечная секунда. И — слабый, прерывистый удар. Ещё один. Пауза. Ещё.

— Ты живая, — выдохнул он.

Это было невозможно. Стрела в груди, ледяная вода, неизвестно сколько времени в реке. По всем законам этого мира она должна была быть мертва. Но её сердце упрямо билось.

Арья много повидал. Он бился на ринге, где соперники выходили против него, чтобы убить. Он видел смерть вблизи. И теперь, глядя на эту израненную незнакомку, он чувствовал странное — будто какая-то сила внутри неё отказывалась её отпускать.

Он не стал трогать стрелу. Он осторожно подхватил женщину на руки. Она была лёгкой, как птица с перебитыми крыльями. Голова безвольно откинулась ему на плечо.

— Держись, — сказал он по-индонезийски, зная, что она не слышит. — Держись.

И он понёс её вверх по тропе, к дому, стараясь не задеть стрелу. Лия проснулась от того, что отец плечом толкнул дверь — руки у него были заняты.

— Папа?.. — она села, протёрла глаза и тут же замерла, увидев ношу в его руках. — Кто это?!

— Беги к соседу, — коротко бросил Арья, опуская женщину на циновку. — Скажи Кетуту, пусть заводит машину. Срочно. Скажи, человек умирает. Беги, Лия!

Девочка не задавала вопросов. В моменты, когда нужно действовать, в ней включалось что-то взрослое и собранное. Она вылетела за дверь босиком.

Арья опустился на колени рядом с женщиной. Он не решался ничего делать со стрелой. Только прижал чистую ткань вокруг древка, чтобы хоть как-то остановить кровь, и накрыл её пледом. Кожа у неё была ледяная.

— Кто же тебя так? — пробормотал он, глядя на стрелу.

Через несколько минут во двор, тарахтя, въехал старый пикап соседа Кетута. Лия бежала следом.

— Что случилось? — Кетут заглянул в дом и отшатнулся. — Это… откуда она?

— Река принесла, — сказал Арья. — Помоги донести. Только осторожно, не задень стрелу.

Вдвоём они перенесли женщину в кузов, подложив одеяла. Лия забралась рядом, придерживая голову незнакомки на коленях. Арья сел рядом тоже.

— В город? — спросил Кетут, садясь за руль.

— Нет, — твёрдо ответил Арья. — В соседнюю деревню. К Вайану.

Кетут обернулся, удивлённый.

— К Вайану? Но это же маленькая больничка. У него там два стола да аптечка.

— Вайан хороший хирург. Он работал в большом госпитале в Денпасаре, ты знаешь. И он мой друг. — Арья посмотрел на бледное лицо женщины. — А в городе её заберут.

Кетут не стал спорить. Он знал Арью много лет и знал: если тот что-то решил, спорить бесполезно. Старый пикап рванул по разбитой грунтовой дороге в сторону соседней деревни.