Шторм серебряных клятв

Глава 4

Я помню, как засыпала на мягком диване с пуховыми подушками. Они пахли цветами и порошком для стирки, а мои ноги приятно обдувал кондиционер. Помню ощущения расслабленности и волнения перед тем как очутилась здесь.

Мои глаза мгновенно распахнулись, как по команде. Подо мной уже не было комфортной мебели, лишь холодный, зернистый вулканический песок. Вокруг царил пронизывающий холод, оглушительный шум, а с моря неслось ледяное дыхание шквалистого ветра. Мне понадобилось еще несколько мучительных секунд, чтобы осознать: это — реальность, а не просто сон.

Я приняла сидячее положение и окинула взглядом окрестности, силясь зацепиться за хоть какую-нибудь знакомую деталь. Это чужое, враждебное место вызывало гнетущее ощущение: полного одиночества, приговора к изгнанию. И все же это немного утешало: по крайней мере, я не оказалась заперта в обществе ведьм. Если они все же скрываются в морской пучине, шансы на спасение — ничтожны.

Когда я встала на ноги, песок с юбки посыпался вниз. На самом деле я вся в песке: он в волосах, на теле и даже во рту. Жажда была почти безумной. Облизав иссушенные, потрескавшиеся губы, я разочарованно сглотнула — искать бутилированную воду в этом безжизненном песке было бессмысленно.

Шквалистый ветер, словно хищник, играл моими волосами, похищая каждый звук и унося его в черноту гор. Горы здесь черные и острые. Верхушки в серых облаках, и сквозь пелену я видела, как молнии бьют там одна за другой. К ветру добавился грохот, и следом огромные камни срывались вниз. У самого подножия их встречали волны, готовые поглотить, и унести в темную бездну моря. Чувство, что вода завладела всем пространством, не покидало: я оказалась на острове, навеки лишенном солнечного тепла.

Песок подо мной мягкий и без острых камешков — по нему приятно ходить. Закрой я глаза, вполне могла бы представить себя на безлюдных, несезонных Мальдивах.

Я упорно пыталась убедить себя в собственной безопасности и в существовании лазейки из этой ловушки. Шептала мантру о том, что Шадид непременно вызволит меня, стоит только чему-то пойти не по плану. Но невозможно обмануть инстинкты: они обернулись сначала ледяной растерянностью, а затем сокрушительной беспомощностью. Мои видения всегда отличались свойством поглощать, и на этот раз одного лишь искреннего желания проснуться могло оказаться недостаточно. В детстве все было проще: достаточно было встряхнуть головой, крепко зажмуриться или, на крайний случай, прошептать себе «это не по-настоящему» — и наваждение рассеивалось.

Я пришла к решению, что лучший метод убить время и хоть что-то разузнать — это безостановочное движение. Рано или поздно передо мной должна возникнуть какая-нибудь постройка. В классических фильмах ужасов всегда так: либо дом, либо встреча со злой женщиной. Хотя, вероятно, я замерзну здесь насмерть раньше, чем обрету убежище или живое существо. Потому в памяти всплывает непреложное правило выживания: движение — лучший способ противостоять холоду.

Еще раз кручу головой. Выбор невелик: слева — горы, справа — море. Сразу всплывает момент из фильма, когда Рон Уизли шел по дороге в Запретный лес и причитал: «Почему нельзя следовать за бабочками?»

— И куда же мне идти? — крикнула я, поднимая голову к серому небу, но услышала совсем другое. На миг мне показалось, что слух меня обманывает: голос принадлежал мне, но произнесенные слова прозвучали на совершенно неведомом языке. Я замерла, ошеломленная, а рука, повинуясь инстинкту, потянулась к горлу, под которым неистово грохотало сердце. — ¡Me cago en la leche!?

Волна паники захлестнула с головы до ног, выбивая воздух. Психика тщетно пыталась сохранить мое сознание, а мозг, в свою очередь, силился найти рациональное обоснование тому, почему мой собственный голос вдруг заговорил на чужеродном оба раза. Но искать логику здесь было бессмысленно: я пребывала в пространстве, где любая немыслимая вещь могла стать реальностью. Я уже встречалась с чудовищами в своих видениях, наблюдала со стороны за незнакомыми мне жизнями, слышала звуки, способные вызвать инсульт. Однако до этого дня я никогда не произносила ни слова на языке, не принадлежащем мне.

Услышав шорох, я обернулась на звук. В трех метрах от меня начало что-то шевелиться под песком и ползти в мою сторону. Я резко отпрыгнула назад и упала на локти, теряя равновесие. Холмик быстро приблизился, и остановившись, высунулись пара клешней. На секунду я испытала облегчение и даже обрадовалась: житель пляжа не собирался меня сожрать. Маленький крабик вынурнул из укрытия и смотрел на меня, приняв расслабленный вид, как сытый, довольный кот. Улыбнувшись и меняя позу на более удобную, я решила снова заговорить:

— Ты случайно не знаешь, где мы находимся?

Мой новообретенный компаньон хранил молчание, и сей факт, как ни странно, огорчал. Я была почти убеждена в его способности к ответу — говорящий краб вполне мог бы существовать в этом мире. В итоге мы лишь безмолвно смотрели друг на друга, но сумасшедшей считалась я.

— Мораэль…

Тихий, интимный шепот, прозвучавший у самого уха, разорвал наступившую тишину, вынуждая меня молниеносно обернуться. В первую секунду мысль о беседующем крабе показалась мне менее безумной, чем слуховая галлюцинация. Потерять здесь рассудок — перспектива недалекая, но шепот быстро набирал силу. И тогда я осознала: это не обман чувств. Голос был мужской.

Я вновь отчаянно огляделась, пытаясь вычислить источник этого пугающего зова. Имя повторялось вновь и вновь: сперва — нежно, лаская слух, затем — с нарастающей, почти требовательной настойчивостью. В последний раз оно стало душераздирающим воплем, чья вибрация имела такую физическую мощь, что, казалось, оседала прямо в костях.

Сорвавшись с места, я инстинктивно прикрыла уши руками, страшась оглохнуть. Ветер с каждой минутой только усиливался и молнии били особенно ярко, освещая все вокруг. Теперь посреди темного моря я видела белые гребни и высокий маяк. Он мигал желтым, подавая знак: «Плыви ко мне». Его свет скользил по воде и доходил до моих заледенелых ног.

«Мне туда не добраться», — мелькнуло в сознании, но я, не раздумывая, бросилась в его направлении. Ноги тонули в песке, и бежать становится труднее. Но иного пути не существовало. На миг вопль оборвался, даруя лишь краткую, призрачную передышку. Через несколько минут непрерывного бега я вновь услышала:

— Мораэль! — раздалось с силой, вдвое превосходящей прежнюю. Дрожь, подобная разряду электрошокера, пронзила насквозь. Впервые я смогла прочувствовать самую суть его страдания, ощущая и физически разделяя скорбь обладателя этого голоса.

В той глубине таилась боль, удерживаемая десятилетиями, и теперь, вырвавшись на волю, она сокрушала все преграды. Сердце мое разрывалось от этой чужой агонии, стуча, словно военный барабан, отбивающий марш. По щекам градом катились слезы, обжигая кожу.

Но я продолжала бежать. Бежала, потому что боль была нестерпима. Бежала, ища способ остановить эту невидимую силу, что перемалывала внутренности. Я стремилась спрятаться, чтобы навсегда избежать этих мук.

Когда же в сознании начали всплывать обрывки образов, я совершенно утратила способность различать реальность. Это окончательно подрывало все мои попытки к спасению. Я в чужом аду сгорала до пепла.

Тот голос продолжал выкрикивать имя, которое я уже не просто выучила — оно стало моим проклятием. Раскаты грома становились все более мощными и гулкими. Внезапно мелькнула мысль, что небесный свод расколется прямо надо мной, не выдержав чудовищных ударов. И в это мгновение меня пронзила ужасающая догадка: могу ли я погибнуть в этом месте? Неужели все завершится именно так?

Мне казалось, я вот-вот сдамся, но я одернула себя и продолжала бежать, уже не зная куда. Просто вперед. Без малейшего плана.

Волны набирали силу, омывая ноги и явно стремясь поглотить меня. В сознании звучала единственная мольба о прекращении этой пытки. Даже физическая боль почти не ощущалась — все внимание поглощено душевной. Ощущения были сродни тому, будто меня не просто заперли в чужом теле, а подключили к его страдающему сознанию. В теле, обреченном на муки.

— Мораэль! — очередной пронзительный вопль поглощал все звуки.

На одно лишь мгновение мир вокруг замер, и в этой тишине до меня донесся собственный, напуганный вздох. Затем земля под ногами заходила ходуном. В первую секунду я решила, что это прелюдия к потере сознания, но уже в следующую пляж треснул, как надколотый лед, и уровень воды резко поднялся.

Я не припомнила другого момента, когда ужас был бы столь всепоглощающим. В фильмах герои, не способные совладать с собой, молили о смерти. Тогда это представлялось мне чистой слабостью, и мне хотелось крикнуть им: «Немедленно возьми себя в руки!» Но теперь, испытав это на себе, я осознала: я готова была на убийство, лишь бы получить в награду освобождение.

Мой тихий плач перешел в беззвучные, конвульсивные рыдания. Я была истощена до предела. Жизнь моя держалась на тончайшей нити, каждый вдох грозил обернуться последним, а сердце билось еле слышно, поддерживая мое жалкое существование из последних сил.

— Прости…

— Пусть это прекратится… Пусть прекратится! Хватит! — закричала я, разрывая горло острой болью. Пальцы вцепились в виски, силясь выдавить из головы эту невыносимую муку.

Мир, сотрясаемый вокруг, внезапно разлетелся, словно хрупкое стекло, разбитое вдребезги. Свет, звуки, боль — все рухнуло, растворившись в пустоте

Глава 5

Первое, что я слышу, — это голос Джеймса. Он так близко, что ощущаю в воздухе его одеколон вперемешку с ванильным гелем для душа. Первое облегчение: я вернулась в мир живых и реалистичных проблем. Чувствую, как кончики пальцев покалывает, а ноги болят так, будто я пробежала марафон. На фоне Хепри и Шадид тихо переговариваются, и я замечаю нотки раздражения в голосе женщины.

— Селин, быстрее открывай глаза, иначе я точно сойду с ума, — Джеймс приоткрывает мне пальцами одно веко за другим, и я щурюсь от дневного света. — Твои ноги все в крови, а ладони поцарапаны, точно после схватки с диким зверем. Селин, открой свои чертовы глаза.

Сердце замирает, представляя, какую картину видит перед собой мой друг. А дальше — только шок. До меня доходит, почему я могу быть в таком состоянии.

Я несколько раз зажмуриваюсь и осторожно просыпаюсь. Все передо мной плывет: я вижу очертания лица Джеймса и комнаты, но все так кружится, что утренний кофе прокладывает себе путь наверх.

Воздух здесь прохладный и не такой промозглый, как в том месте, от которого у меня желудок делает сальто. Джеймс гладит меня пальцем по щеке и проверяет температуру.

— Насколько все плохо? — голос звучит мой. Еще одна волна облегчения омывает с головы до ног.

Он не сразу отвечает. Я слышу тяжелый вздох, вижу, как он осматривает меня.

— Сначала ничего не происходило. Доктор погрузил тебя в сон, и мы просто ждали. Но потом ты стала плакать, — он делает небольшую паузу, — скорее даже рыдать. И шептать что-то на непонятном языке. Я думал, ты спятила, и хотел тебя разбудить, но Шадид остановил и приказал сесть на место.

Я ничего не отвечаю. До сих пор не отошла от потрясения. Вся моя эмоциональная годичная норма осталась в тех краях — с темным морем и жутким ветром.

— О боги, прости. Ты, наверное, хочешь пить.

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо, как в пустыне Атакама. В ответ киваю и поднимаюсь на локтях — на что сил хватило. Джеймс быстро встает с кресла и возвращается с полным стаканом воды.

— Спасибо.

Я беру у него стакан, но ладони так саднит, что я почти опрокидываю его на ковер.

— ¡Mierda! — ругаюсь я. Ладони все в рваных порезах, кровь не до конца запеклась, и несколько капель потекли вниз по рукам. Джеймс успевает промокнуть их салфеткой, а я продолжаю осматривать себя.

— Что было дальше? — спрашиваю я, пока Джеймс пытается меня напоить.

— Я такое только в фильмах ужасов видел. На твоих руках стали появляться глубокие порезы, потом багровые синяки на коленях. Ты вся в слезах, Хепри орет, Шадид в шоке. У меня почти приступ! Но никто даже не пытается тебя разбудить, — друга как прорвало. — Ты продолжаешь шептать какую-то чушь, и в этот самый момент весь свет буквально исчезает из кабинета — кругом темнота, свечи не зажечь. Я думал, наступил апокалипсис. И виновата в этом моя подруга.

С его стороны это выглядело совсем по-другому. Я слабо смеюсь, но резкая боль заставляет скривиться.

— Сколько времени я была в отключке?

— Примерно минут десять, — пожимает он плечами.

— Не может быть. Я бегала по этому проклятому пляжу целую вечность! — Моему негодованию нет предела. Вся эта суматоха с попыткой побега из потусторонней реальности по моим меркам заняла час, а он говорит десять минут?!

— Пляж? То есть пока мы прощались с жизнью и я думал, что ты умрешь на этом диване, ты развлекалась на пляже? И какой напиток тебе подносили?

— Джеймс, я прошла через ад, — шепчу я, слабо хватаясь за его руку. На глаза тут же проступают горячие слезы, а горло сдавливает удушающей хваткой чьих-то сильных рук. В голове до сих пор отчетливо звучит имя Мораэль. Сердце помнит скорбь, а морально я на краю пропасти. Ощущения сродни тому, если бы я умирала вновь и вновь, а врачи спасали с того света.

Только я собираюсь заговорить вновь, чтобы рассказать, как вырвала руками возможность снова сидеть и разговаривать, как вдруг справа от нас вмешиваются еще одни слушатели.

— Про ад хотелось бы услышать поподробнее, — говорит доктор, и мы с Джеймсом одновременно оборачиваемся.

Я замечаю, как Шадид хмурится. От его спокойствия не осталось и следа: руки сложены на груди, а глаза, клянусь, стали более синего оттенка. Хепри же, видимо, тоже исчерпала лимит раздражения на сегодня. Она потрясена и теперь еще больше боится.

Кивнув, я спускаю ноги вниз, задержав на них внимание. Как и говорил Джеймс — все в крови. Педикюр слетел, ногти обломались, а лодыжки выглядели чуть хуже, чем руки. Надо бы извиниться и выписать чек за испорченную мебель.

Вся тройка садится напротив меня и начинает внимательно слушать. Шадид достает блокнот, Джеймс — свой: у нас там были наши заметки, которые потом превращались в детективную карту. Хепри же смотрит на меня, не мигая, ожидая, что я вскочу с места и начну все громить.

Я рассказываю им все чуть ли не поминутно: про шторм над горами и скалами, про неизвестный мне язык, как я встретила маленького крабика и от бессилия разговаривала с ним. И про жуткий зов не забываю, всепоглощающую агонию, отчаяние, панику. Глупые попытки спрятаться, землетрясение и как резко все закончилось, перевернув все во мне.

Когда заканчиваю рассказ, чувствую себя снова в эмоциональной мясорубке. Прокручиваю в голове образы, которые впечатались в память: вдруг что-то упустила? Возможно ли, что я была там не одна? Или путь до маяка не стоил бы больших усилий? И кто такая Мораэль? Почему ее оплакивали, желали и нуждались в ней так отчаянно?

Ее любили.

Осознание этого простого и очевидного факта заставляет пульс участиться. На какую-то секунду я чувствую укол ревности. Меня так не желали. Да, я была в отношениях, за мной красиво ухаживали. Прям как в лучших голливудских фильмах: с путешествиями в соседние страны, роскошными дорогими подарками, с песнями под гитару под луной. Но ни с кем — даже близко — я не чувствовала себя особенной. Даже состоя в отношениях — одинокой и непонятой. Прибавьте сюда мои постоянные видения и ночные крики — от меня сбегали. Оставляли в холодной постели в слезах, одаривая тысячами извинений и обещая позвонить завтра. «Завтра» не наступало.

А Мораэль любили. Сейчас я понимаю, что это была за боль.

— Селин, — усталый голос вытаскивает меня из моих переживаний. Я поднимаю голову и встречаюсь глазами с Шадидом. Он стоит, руки в боки, явно намереваясь перейти к делу. — Доктор Раан что-то рассказывал про мои практики?

Я мотаю головой.

— Я провожу практику «дыхание пустыни» последние пятнадцать лет. Никогда не даю точных гарантий, но семь из десяти клиентов уходят с ответами на свои вопросы. То, что произошло здесь, — это разминка. Видения могут стать ярче, ты можешь пребывать в состоянии транса дольше, чем сегодня. Но... — он замолкает и трет подбородок большим пальцем. — Я уверен: мы на верном пути.

Шадид плавно подводит меня к тому, что настоящий ад может ожидать в пустыне. И завтра я могу не только бегать по черному пляжу и загибаться в истерике от голоса в голове, но и вступить в контакт с кем-то, кто живет по ту сторону?

Спрашивать меня о решении в таком состоянии может стать провальной идеей. Но я и так почти всю жизнь иду по земле, напоминающей кладбище. Если это моя судьба — пусть завтра жизнь оборвется. А если нет — с радостью выпью виски, празднуя победу во имя нормальной жизни.

— Я хочу попробовать, — на последнем слове голос ломается, хоть я и стараюсь не выглядеть жалкой.

— Мне нужно получить от тебя полное согласие на то, что будет происходить завтра. Для этого необходимо подписать все документы и оплатить чек.

На секунду удивляюсь, почему все так официально, а потом вспоминаю, в каком дворце нахожусь. Уверена: Шадид любит точный счет, а во главе с ним — орда юристов, бухгалтеров и Хепри.

Ассистентка слышит команду и тут же идет к овальному столу, возвращаясь уже с договором. Доктор приглашает меня ознакомиться, прежде чем ставить подпись.

Обращаю внимание, что документ хорошо подготовлен: предмет, права и обязанности сторон, все существенные условия, формальные требования. Шадид подстраховался по всем фронтам. Я бы тоже так сделала, будь у меня дело с людьми вроде меня. К счастью, в договоре указано, что пациента возвращают в сознание, если что-то пойдет не так.

Последним пунктом замечаю стоимость и чуть ли не подрываюсь с места — это грабеж. Шадиду лучше бы молиться, чтобы я вспомнила не только прошлую жизнь, но и всю историю мира. Оплата за практику «дыхание пустыни» составляет шесть тысяч долларов наличными. Часть здравого смысла подбивает отказаться и поискать шамана подешевле. Другая, более доверчивая и обессиленная, — готова даже доплатить, если прогнозы доктора окажутся правдивыми и его чудо-средство сработает.

Если Шадид и понял причину моего колебания, то ничего не говорит — просто ждет. В кабинете гробовая тишина. Даже Джеймс притих, просто сидит на диване и смотрит на меня немигающим взглядом. И, готова поклясться, сгорает от любопытства.

И все же я достаю ручку из сумки, отсчитываю купюры и подписываю договор. Скажи я маме, что повелась на египетского шамана и на рассвете буду танцевать с бубном — она бы покрутила пальцем у виска. И я бы ее поняла.

— Практика состоится завтра в пустыне, в двадцати километрах к югу от Каира. Там совершенно безлюдно, — доктор берет со стола ручку и блокнот, что-то быстро записывает, а потом передает мне. — Это адрес моего головного офиса. Встречаемся на рассвете.

Киваю и говорю «спасибо». Мы с Джеймсом не знаем город, поэтому единственное спасение — такси. Не уверена, что брать машину на прокат при таком безумном трафике хорошая идея.

— Хепри, к сожалению, не сможет завтра забрать вас из отеля, но мы встретимся в моем офисе.

Стараюсь не сиять от счастья при мысли, что с утра не увижу Хепри, но, конечно, у меня это не выходит. И у Джеймса тоже: у него дрожат губы, и мы почти смеемся, как если бы этого сумасшествия не существовало. Моя первая искренняя улыбка за это утро.

Глава 6

Сквозь сон слышу, как по коридору едет телега с бокалами и напитками. Горничная отеля стучится в каждую дверь по очереди и предлагает угоститься соками или чем-то покрепче. Дверь Джеймса со скрипом приоткрывается и я слышу, как он отвечает девушке, а та смеется.

Понятно. Он в состоянии флиртовать.

Переворачиваюсь на правый бок и смотрю на пирамиды через открытый балкон. Легкая тюль еле заметно покачивается от прохладного ветерка, а свет луны красиво ложится на пол номера. Момент, который навсегда останется в памяти — крайняя спокойная ночь перед рассветом, который все перевернет. Хочется продлить этот миг тишины и покоя. Потому что знаю: дальше меня может ждать только тьма.

Мои меланхоличные мысли прерывает звук сообщения. Я беру телефон и вижу несколько сообщений от мамы и последнее от Джеймса.

— Спишь?

Улыбаюсь, потому что такие сообщения обычно пишут бывшие.

— Нет, меня разбудил твой флирт с горничной, и теперь я сгораю от ревности.

Вижу, как он печатает сообщение — три точки мелькают друг за другом.

— Я так и знал! Но тебе не о чем волноваться, детка, потому что я весь твой. Даже против своей воли.

Наглец. Улыбаюсь шире и собираюсь напечатать ответ, но Джеймс присылает следующее сообщение:

— Хочу перебить твой саркастичный ответ своим предложением. Новая знакомая подсказала хорошее место. Собирайся, идем напиваться в баре.

Еще раз перечитываю сообщение, потому что отказываюсь в это верить. Джеймс Миллер зовет меня в бар. День, будто сам сошел с ума. И если мы не сделаем там фото, мне точно никто не поверит.

Приподнимаюсь на локтях, все еще обескураженная и с улыбкой на лице. Минуту пялюсь в экран, думая, что Джеймс надо мной смеется и вот-вот придет сообщение, что это шутка. Но этого не происходит, поэтому спрыгиваю с кровати и несусь в душ.

Через полчаса я снова чистая, пахну лавандой и одета в новые вещи. Рискнуть надеть платье вечером не осмелилась — привлекать к себе внимание дело лишнее. Поэтому на мне джинсовые шорты до колена с глубокими карманами и черная футболка с эмблемой чикагского баскетбольного клуба на спине. Документы, карты и наличка были раскиданы по карманам.

Джеймс уже ждал у двери, уткнувшись в экран телефона. Мельком взглянул на меня, а потом снова начал что-то разглядывать, улыбаясь во весь рот.

— Мама прислала фотографии Хаоса. Он опять разгромил их сад, очень ждут нашего возвращения.

Я тихо хихикаю. Хаос — неугомонная собака Джеймса. Он взял ее из приюта совсем маленькой пару лет назад. Волонтер сразу предупредила: хаски — порода не из спокойных. Им нужно куда-то девать энергию и они нуждаются в дрессировке.

Джеймс показывает три фотографии в мессенджере: счастливый Хаос весь в грязи и песке, разгромленная кустовая роза и недовольное лицо его отца — именно в таком порядке.

Я снова смеюсь и вспоминаю, что мама мне тоже писала, но я так и не ответила. Скорее всего, она уже собирается на работу, и не стоит ее отвлекать. Отвечу позже. У нас всего три часа, чтобы провести их в баре, а потом вернуться и еще немного поспать перед практикой пустыни. О том, что произойдет здесь, она узнает от меня лично в Чикаго.

Мы сворачиваем в переулок и через пару минут оказываемся у дверей Pub 28. На секунду мне кажется, что мы попали не в Каир, а куда-то в Лондон — тусклый свет фонарей, витрина в деревянной раме, и через стекло видно: внутри шумно, но уютно. Горничная была права — кажется, тут неплохо.

— Похоже, мы по адресу, — кивает Джеймс и толкает дверь.

Внутри душновато и пахнет пивом, деревом и чем-то жареным. Типичный паб: деревянные столы, темные стены, немного затхлый воздух, но это только добавляет атмосферы. По углам играют музыканты — я не разбираю о чем они поют, но звучит приятно.

Мы оглядываемся в поиске свободных мест, но почти все занято. Кто-то смеется, кто-то пьет пиво в одиночку, кто-то спорит, размахивая руками, а кто-то играет в бильярд в углу бара. Джеймс находит глазами стол у стены и тянет меня туда.

— До сих пор не верится, что ты без пыток на это пошел, — смеюсь я и сажусь на стул.

Друг кивает, снимает ветровку и вешает ее на спинку. Стол грязноват, видимо, кто-то успел разлить пиво, но зато мы сидим. Не в пустыне, не в странной клинике в Удайпуре, не в кабинете шамана — уже неплохо.

— Может, тут наконец удастся просто выпить, — говорит он, и я вижу, как у него немного оттаивает лицо.

— И не видеть людей, которые хотят меня либо убить, либо исследовать для опытов, — добавляю я.

Мы переглядываемся и почти одновременно улыбаемся. Потом к нам подходит официант с меню, и я думаю: если тут есть двойной гамбургер с халапеньо и пиво с лаймом — я переживу и завтрашний ритуал.