Лейси. Львёнок, который не вырос

Лейси

Привет, милый друг!

Меня зовут Лейси, и я самое безбашенное и подавленное «я» шизанутой, о которой написано в книге. Чудным образом мне удалось свистнуть ее дневник, который я сейчас и хочу тебе представить. Оговорюсь: перед тобой художественное произведение в виде дневника. Вот такая чудесатая форма!

Здесь будет много жутко-тоскливого треша, и рейтинг на обложке 18+ – соответственно, а не выпендрежа ради. Подбешивают хомы, которые лезут напролом, минуя ограничения, и визжат: фууу, что за дичь, какого ху-у-у-дожника, аффтор пси-и-и-х, и прочее.

Хочется спросить, а что ты, голубец мой (я прост люблю голубцы), ожидал от такой книги? Кого хотел здесь увидеть? Е*****о из сказки «Морозко»?! Прости хоспаде, сказка-то шедевральная, просто к слову пришлась!

Восемнадцать плюс размывает границы! Не готов – без обид – иди в поле – собирай ромашки!

Короче, я предупредила: особо впечатлительным меланхоликам не лезть (хотя моя «шизанутая» сама из тех же)! Никаких сюси-пуси и ванильных кексов здесь не завалялось, только хардкор. Перед тобой артхаус дикий, и если решился читать – читай, а не ной.

Ну, что, погнали! Выход моей хозяюшки!

Хозяйка

Есть у меня один смешной стикер ВКонтакте, там скелетик, вальяжно развалившись в открытом гробу, приветливо машет костлявой рукой: доброго жития! Я осмелилась написать понравившемуся парню, и отправила ему этот злосчастный стикер, а парень удалил меня из друзей (видимо, испугался), а я ещё несколько дней думала о причинах его поступка, пока не спросила у коллеги по работе, что бы она подумала, если бы ей послали такой стикер? А она, скажу я тебе, дама экстравагантная (немного «того», не совсем, как я, конечно, но с причудами). И даже она сказала, что это крипово, и жесть, короче. Но человек в хронической меланхолии (я) находит это забавным, милым и даже родным…

Я в очередной раз удручённо вздохнула: мои странности за пределами привычного, человеческого, стандартного, и мне очень тяжело уживаться в «пределах нормы». Маленькие примеры: когда-то я плакала под песню КиШ «проклятый старый дом», потому что очень понимала героя, и вообще эта песня до сих пор причиняет мне боль.

Первый рассказ Лавкрафта «зверь в подземелье» вызывает во мне подобные ощущения: при первом прочтении я навзрыд разрыдалась в самом конце и долго не могла успокоиться…

А вообще причём тут стикеры? Если бы можно было поставить здесь тот стикер со скелетом в гробу, я бы поставила, дорогой дневник, и не испугалась, если бы однажды тебя кто-то прочитал и в ужасе сбежал, не оценив злосчастный стикер. Что ж я пойму, не обижусь, но, может, его наоборот привлекли бы мои странности, и он решил почитать меня?

В таком случае – здравствуй и живи, невидимый читатель!

Я люблю рассуждать о смерти, извращенцах и первертах (изучать их мотивы), жестоких убийствах, маньяках, и на Ютубе мой любимый канал «дневник криминалиста».

Мой любимый персонаж (именно персонаж: в жизни я не поклонница таких э-э-э особенных мужчин) – Ганнибал Лектор. Мне сносит крышу от такого адского замеса: безумия, интеллекта, невероятной харизмы и, вместе с тем, способностью сопереживать главной героине (но мы-то знаем, что психопаты ещё те актёры).

В душе я шизанутый циник-меланхолик, но меня всегда считали жизнерадостной. В детстве мамаша любила наряжать меня и фотографировать.

«Улыбайся, улыбайся!» – велела она.

Я научилась улыбаться и засмеивать все подряд. Единственная эмоция, которой потворствовала мамаша – радость. Остальные – фу.

Очень страшная насмешка судьбы (если она существует): родиться в семье психопатов. Вернее, не совсем страшная, если ты сам психопат, я же настолько чувствительная и ранимая, что, кажется, родилась без кожи. Иногда мне даже бывает телесно неприятно от яркого света или громких звуков. Моя же бабка по материнской линии (царствие ей небесное) была женщиной э-э-э, мягко говоря, странненькой. Очень красивой, эффектной, любвеобильной, и, вместе с тем, будто не от мира сего. Именно от нее мне и досталась леворукость, за что я ей бесконечно благодарна, но речь не об этом. Бабуля не очень любила животных. У нас была кошка Анфиса – необычайной красоты пятицветка. Анфиса была очень неприхотливой, послушной, и удобной, даже для моих родителей-психопатов, кошкой. Но бабке она почему-то мешала, и однажды она засунула ее в мешок и утащила далеко-далеко в какой-то сад и выпустила. Дорогу домой Анфиса не нашла. Я тогда очень горевала и скучала по ней.

Зачем бабка сделала это?

Я жаловалась на нее матери, а та особо не сокрушалась…

Ещё помню одну жуткую историю (она тоже в копилке моих психотравм, благодаря которым я и стала писать дневники).

Бабуля снова в главной роли.

Не помню, какая у нас тогда жила кошка, наверное, это было после Анфисы, короче, она родила котят. Мне тогда было лет тринадцать. Котята были никому не нужны, и бабуля живенько от них избавилась. К слову, она это делала всегда, и это был не первый ее помёт.

Что же делала бабуля?!

Она брала большой носок и запихивала в него визжащих, только что родившихся малышей. Потом завязывала его и шла в огород. Там закапывала новорожденных котят, как картошку… Так вот то захоронение живых котят оказалось судьбоносным для меня. Конечно, я не видела, как бабка закапывала их, но в тот же день, чуть позже, я гуляла в саду и услышала жуткий писк, который доносился от гигантской кучи навоза. Я замерла, а потом подошла ближе и вообще оцепенела: один котёнок наполовину выбрался из-под навоза и оглушительно мяукал. Оцепенение прошло, я быстро откопала малыша и, прижав к груди, побежала домой, чтобы отдать кошке. До сих пор помню, какой он был холодный… Я подложила его кошке, но вскоре он умер…

Жуткая история.

А ещё помню, как у нас появился щенок. Мне тогда было лет шесть, а младшему брату четыре. Мы игрались с щенком полдня. Как счастливы мы были!

К вечеру пришёл отец и басом велел вышвырнуть щенка в сарай…

Мы с братом очень грустили. На дворе была зима. К утру щенок замёрз до смерти. Боже, мое сердце разрывается от боли…

Да, страшно родиться живой и ранимой в семье психопатов.

Мысли о смерти меня забавляют и даже веселят (из той же оперы криповые стикеры Вконтакте: смерть с косой, скелетики).

Однажды я ударилась на работе о стол, и у меня появился синяк. Я рассматривала его и усмехалась: интересно, если я помру, что бы о нём подумал патологоанатом, делающий вскрытие моего тела? Или в очередной раз нарастив ресницы, я гляжу на себя в зеркало и удручённо думаю, зачем мне в гробу наращённые ресницы?! Хотя, я хочу, чтобы мое тело кремировали, но уже фиолетово: пусть закапывают. Или представляю, как тот же патологоанатом открывает мои веки и обнаруживает линзы на глазах. Или гляжу на удачное селфи и думаю, что оно хорошо бы смотрелось на моей могильной плите. Только вряд ли именно ее бы выбрали: меня как всегда не спросят, скорее всего, выберут какую-нибудь неудачную, ну, знаешь, как фото в паспорте…

Звучит дико, но я люблю об этом фантазировать, и мне хочется поделиться, но как ты уже догадался, друзей у меня нет. Честно говоря, мне очень хочется обсуждать это с близким человеком, который не станет дичиться. Эта потребность в безопасном близком друге-любовнике, а потом и муже, настолько велика, но я сомневаюсь, что встречу его когда-нибудь… 

Мой внутренний мир ужасен, страшен, жуток. Кто добровольно захочет познакомиться с ним?

Боже, как мне одиноко!

Ладно, хватит самокопания, вернусь к дневнику.

Эта книга-дневник о жизни, и ты, мой милый воображаемый читатель, здравствуй и живи! Как я счастлива, что ты читаешь меня (или нет)!

Перелистывай страницу, пора знакомиться с Лейси! Я ее очень люблю, но она довольно вспыльчивая, и у нее хронический словесный понос – заранее прошу за нее прощение. Но догадываюсь, что она уже успела с тобой познакомиться: в груди вдруг стало тепло. Надеюсь, она не материлась.

Хозяйка

Самое страшное – умирать в одиночестве. Хоть кто-нибудь был бы рядом, хоть муха или комар пролетели, хоть солнце бы показалось из-за облака, хоть птица бы примостилась на подоконнике. Но все тихо и пусто. Вокруг стерильная холодная пустота процедурного кабинета. И я жалостливо забормотала:

– Только не в одиночестве, только не в одиночку, не оставляйте меня одну, будьте со мной, до конца, до последнего, не бросайте, сжимайте руку, пока теплится, говорите, а я отвечу, пока отвечается, гладьте лоб, пока теплый, глядите в глаза, пока светятся… Только не бросайте меня, никогда не бросайте. Жизнь моя была в одиночестве, умирать же в нем ещё страшнее. И помните меня, всегда помните, читайте, любите… Только не сокрушайтесь, не говорите пустых бестолковых фраз «такая молодая, как же так?! Зачем?!»

Я не прошу понимать меня, вы не поймёте. Лучше плачьте, если плачется. И любите меня.

Речь моя лилась ручьём, я будто много раз репетировала, но это был экспромт на последнем издыхании.

О чем думают люди в предсмертной агонии? О ком они говорят, кого зовут? Может, просят прощение? Я же паниковала. Мне было так страшно, что хотелось обнять что-то большое, теплое и живое и раствориться в нем.

Мне удалось кое-как приподняться и стянуть с манипуляционного столика резиновый валик. Я жадно обхватила его и стала медленно покачиваться на холодном кафеле.

В горле хрипело, я почувствовала, как изо рта потекла густоватая горькая слюна. Она залила весь валик. Жутко тошнило. Почему же я не засыпаю?

Так больно, когда сначала умирает тело, а сознание остаётся ясным. Я думала все будет наоборот: я бы уснула и не проснулась. Странно ощущать, как ноги перестают быть твоими, а потом и туловище, и руки, а глаза открыты… Это сравнимо с маленькой комнаткой, в которой ярко горит свет. Он освещает каждый уголок, каждую пылинку, но вот он постепенно гаснет, углы темнеют, их совсем не видно, а свет, будто окружность, уменьшается и уменьшается и сосредотачивается на середине. Так и тело «гаснет», но пока сознание-свет ясно, ты не умер… И вот я не ощущаю ничего: у меня нет тела.

Может, вот она и осталась – моя душа? Может, я наконец узнаю, что будет после смерти?

Только бы свечение в комнате не погасло. Я назвала его пламенем:

– Пламя, пламя нам нужно успеть!

Я должна, я должна узнать, что будет после! Пламя, не подводи, не бросай меня, прошу, мне так страшно, очень страшно! Я не хочу исчезнуть в безызвестности…

Свет уже уместился у моей груди и проник в неё. Сердцу словно стало тесно в грудной клетке. Казалось, оно сейчас выскочит, а в воображении представился мешок с котёнком, который скулит и карабкается внутри, пытаясь выбраться, но жестокая хозяйка решила-таки утопить его…

Я кричу, но крик вылетает сипло и скребёт горло. Я задыхаюсь – пламя подергивается. Я в панике. Что происходит? Моя душа покидает мертвое тело? Но почему мне так страшно?

Потому что я не знаю, что будет дальше.

Но вот свет опасливо заколыхался, а я почувствовала, как жуткая скованность охватила шею. Я закашлялась скребущим кашлем, будто древний старик.

Пламя все дрожало.

Вот-вот я, наконец, узнаю, что будет после. И вот пламя остановилось: моя шея отяжелела и замерла на вдохе, а я онемевшими губами прошептала:

– Любите меня…

В комнате темно.

Хозяйка

Яркий свет резко осветил мне путь.

Я остановилась и огляделась по сторонам. Как я здесь оказалась? И почему я бежала? Неужели я во сне удирала от кого-то, а сейчас на полпути проснулась?! Ощущения были именно такие!

Я посмотрела на свои руки и ужаснулась: я почти прозрачная! Я призрак?! Но куда делось мое тело?

«Оно очень утомилось, а сейчас лежит и отдыхает» – тут же ответила я сама себе.

Удивительно: моя душа далеко от тела, но я чувствую, каким тяжелым и чужим оно стало. Оно будто где-то рядом, но я не вижу его. Оно, словно… мертвое! Случилось что-то страшное, и я не смогла вынести присутствия в нем и трусливо удрала.

Хотя мне все равно, где оно! Без него легче!

Но где же я?

Мой любимый парк на озере. Не зря я прибежала сюда: тут тихо, к тому же сегодня будний день. Здесь почти никого нет.

Солнечные лучи ласково согревали мои щеки, словно теплые ладони верного друга. Природа посыпалась от зимней спячки, и я вместе с ней.

Весна спасла меня. Я словно прямо сейчас выздоровела от тяжелого недуга. Прохладный, не совсем весенний ветерок завывал, напоминая о болезни, но ей меня не убить: ясное небо и солнце здесь главные.

Как легко парить призраком, едва притрагиваясь стопами к земле!

Я медленно побрела по широкому тротуару и, пройдя мимо больших круглых лавочек, напоминавших гигантские пепельницы, поднялась на небольшой мостик.

Отсюда открывался прелестный вид на замёрзшее озеро, но я опустила голову, рассматривая кованые перила.

Узоры на них причудливо закручивались, словно вьюнок.

Вот бы уменьшиться до размера с палец и покататься по этим «кудрям», словно по горкам! Хотя катание обернулось бы трагедией: я бы врезалась в один из гигантских замков, которыми, буквально, кишели перила. По одному, а то и по два-три, на каждой кованой кудре. Их здесь сотня, как минимум. От удара с замком я бы превратилась в оладушек. Или разлетелась на сотни крохотных сердечек: это ведь замки влюбленных! На них были выгравированы имена. Каких только замочков я не увидела: один больше, другой меньше, третий в форме сердца, четвёртый вообще, как будто от сарая: огромный, ржавый и вовсе не романтичный.

Я заглянула за перила.

Как красиво!

Багряные листья ещё в ноябре упали в озеро, а зима, не желая расставаться с осенью, покрыла толстым льдом ее красно-оранжевых детишек прямо над поверхностью водоема! Замуровала до самого марта!

Я так долго разглядывала мозаику из листьев, что у меня закружилась голова, и я увидела что-то странное во льду. Вперемешку с листьями были замурованы маленькие листочки от блокнотика. Их было много, и на каждом написано по одной букве.

Мне удалось их разобрать: т, н, л, и, е, м, б, ю, я, е.

Я сильно зажмурилась и раскрыла глаза – галлюцинация прошла.

Привидится же!

Я спустилась с мостика и медленно прошла немного вперёд. Лед покрыл не все озеро, кое-где плавали птицы. Получился водяной островок, четко ограниченный ото льда. Я остановилась перед каменными перилами.

По краю маленькими лапками осторожно и медленно ступали чайки и вороны. В воде резвились утки, селезни и лебеди.

Я достала из рюкзака багет. Странный из меня призрак получился: как по волшебству в рюкзаке завалялся багет, а я могу спокойно до него дотрагиваться, как и до рюкзака! И тут меня охватила догадка – может, я сплю?! Я отмахнулась от надоедливой мысли и, отрывая по маленькому кусочку от хлеба, бросала в воду.

По-моему, я где-то читала, что птиц нельзя кормить хлебом: заворот кишок будет. Хотя птицы все равно ненастоящие – не страшно.

То ли голодная зима сказалась, то ли мне с птицами не повезло, но я раньше не сталкивалась с такими наглыми летающими особами!

Насколько красивы чайки, настолько и крикливы. Орущие невоспитанные вурдалаки с привлекательной наружностью! Они ловили хлеб прямо в воздухе. Это, конечно, эффектно, но только им и досталось мое угощение. Но одному ловкому и хитрому селезню удалось отхватить большой кусок. Чайки устроили бедолаге настоящую войну! Пять штук гонялось за бедным селезнем, пока тот удирал по всему водяному острову, создавая крохотное цунами размахом крыльев!

Но трофей всё-таки оказался в желудке у селезня.

Белоснежные лебеди же, как нарисованные, медленно передвигались по воде. На бесплатный куш они и не рассчитывали. С аристократической сдержанностью птицы несли свои сказочно-красивые тела по воде. А утки занимали промежуточную часть между благородством лебедей и сумасбродством чаек. Достанется хлеб – хорошо, не достанется – не страшно.

Вот угощение закончилось.

Медленным шагом я направилась к выходу.

Куда идти? Не могу же я вечно находиться в парке!

Я побрела на автобусную остановку…

Лейси

Эх, наконец-то я родилась!

А какой сегодня день? И почему моя хозяйка такая большая? Она уже взрослая – я это чувствую. К тому же маленькие человеческие особи не могут гулять одни, а хозяйка только что гуляла по парку и разглядывала смешных бешеных птиц! И рассуждала о каких-то листьях от блокнота во льду…

Моя хозяйка здорова?! Сомневаюсь…

Зверь (это я), живущий внутри человека, должен быть одного с ним возраста, а я маленькая. И клетка закрыта. Что происходит?

Как же тесно!

Я метаюсь и места себе не нахожу! Я задыхаюсь! Играть не с кем, и я почти до крови догрызла свою мохнатую лапку. Открыла бы, наконец, хозяйка проклятую клетку и потискала меня. Я такая плюшевая и мягкая, что однажды взяв меня на руки, она и отпустить не захочет. Внутри нее маленькая царица поселилась, а она даже не догадывается о моем существовании. Я проснулась, свернувшись клубком в своей царской короне, которую должна носить на голове! Вот какой я должна быть большой, учитывая возраст моей хозяйки! Как же она выживала без меня?

Моя хозяйка, настолько сапиенснутая, что забыла про свою животную природу. Ее разум так меня задушил, что в случае опасности, хозяйка даже бежать не сможет!

Я ощущаю, что годы проспала в клетке!

Эх, ну, хоть на других поглазеть не запрещено.

Хозяйка зашла в автобус. Народу тьма.

У всех хомов в районе груди есть невидимая клетка, а в ней сидит зверь или зверёк. Я, например, ещё зверёк. Хотя, может быть, и птица, или другое живое существо – в зависимости от характера и внешних данных хомо.

Например, напротив хозяйки сидел хомо женского пола. Она напоминала пучеглазую разукрашенную тетку, сбежавшую из цирка. Наверное, бедняжке пришлось использовать кучу папильоток, чтобы ее оранжевые волосы так торчали, но выглядело впечатляюще.

Щеки в румянах, походили на сплющенные пережаренные оладьи, а глазищи как будто из орбит сейчас вывалятся!

И хлопали так забавно – дринь-дринь.

Посмотрев на ее туловище, я совсем не удивилась. Внутри клетки в аквариуме плавал телескоп: пучеглазая рыба. Я подмигнула ей и упала на спину, задравши кверху лапки: хохотала безудержно. Увидев меня, рыбёшка ещё больше (куда ещё?!) вытаращила глазищи со страху. Смешно до колик!

Между прочим, глазастая тетка с телескопом-то дружит, холит его и лелеет. А обо мне никто не заботится!

Я ухватилась лапками за крепкие решетки и печально разглядывала хомов.

Удивительно: большинство пассажиров в автобусе давно померли. Все разные, но лица одинаковые: пустые и мёртвые. Звери в их клетках давно очерствели и превратились в одичавших существ. А некоторые впали в спячку и обернулись в гигантский кокон. Но вряд ли он превратится в бабочку – дело плохо. Это конечная станция.

Как мне страшно! Я не хочу такой стать!

Эй, хозяйка, проснись! Ты ведь живая ещё! Ты молодая особь! Отключи сапиенснутый мозг и выпусти меня. Ничего страшного не случится, и ты не превратишься в животное, но мы с твоим сапиенснутым мозгом подружимся, и будем ладить.

Тут я резко подскочила в клетке. Встав на задние лапки, открыв от изумления пасть и высунув язык, я разглядывала чудо, что присело рядом с хозяйкой. Какой необыкновенный хомо! Она не мертвая, как большинство в автобусе. Ее клетка открылась, и на плечо вспорхнула птица.

На коленях у хомо лежал большой рюкзак, а из бокового кармашка торчала бутылочка с водой и один банан. На рюкзаке, словно корона, лежала книга, которую она читала.

Моя хозяйка поглядывала на страницы: ее явно заинтересовало. Она пыталась разобрать хоть строчку, может быть, тоже читала это произведение? Если бы она меня выпустила, и на мгновение отключила сапиенснутый мозг, спросила бы что это за книга – поддалась бы инстинкту. Но разум твердил, что это неприлично и вообще не ее дело, какую книгу читал этот красивый хомо, одетый в длинное платье с красочной вышивкой и такое же яркое пальто!

Я переключилась на зверя хома, вернее, на птицу – впервые видела такую красивую птицу! Интересно, как ее зовут?!

– Амадина! – чирикнула она.

– Лейси! – рыкнула я.

Боже, как она красива! Грудка была лиловая, брюшко ярко-желтое, перышки зеленые, а на хвосте голубые!

Я с завистью разглядывала красавицу. Нет, вообще-то я тоже красивая! Завидовала я ее свободе и взаимопониманию, которое так и чувствовалось между хомо и ее птицей.

– У вас есть карандаш?!

Хомо птицы обратилась к хозяйке.

Она сделала это непринужденно и легко, просто потому что захотела, а мой хомо, мягко говоря, обалдела, и опять включила сапиенснутый мозг.

– Нет! – Сказала она.

Но у тебя же есть карандаш! Почему бы не дать его девушке?! Проклятый сапиенснутый мозг! Хозяйка, лучше выпусти меня, иначе моя ненависть к нему возрастет ещё больше!

Я встала на задние лапки и судорожно начала трясти клетку. Как капризный малыш, с которым никто не хотел играть, я визжала и бесилась. Открой проклятую клетку!

От безысходности я заметалась по всей клетке и даже подпрыгнула вверх.

Наверное, я так высоко взлетела, что достала до сапиенснутых мозгов и хорошенько их встряхнула. Я навалилась на решетки и кубарем скатилась вниз!

Господи, как же я испугалась!

М-да, иногда сбывшиеся страстные мечты могут хорошо напугать.

Я живехонько залезла обратно, но дверцу оставила слегка приоткрытой.

А с моим сиюминутным путешествием одновременно произошло следующее…

Хозяйка

… Удивительно, с чего бы у меня быть карандашу? Но у меня есть карандаш! Я же всегда ношу с собой малиновый силиконовый пенал в форме львенка. Меня охватило странное волшебное чувство. Внутри словно произошла драка, не пойми кого с кем, и из груди вывалилось что-то живое, смелое и игривое.

– Погодите! – сказала я. – Вам нужен простой карандаш?

Девушка кивнула.

– У меня есть!

Я дала ей карандаш, а она что-то отметила в книге.

Огромные серые глаза девушки ярко светились. Никто так не глядел в автобусе, как эта девушка – беззаботно и радостно – резкий контраст среди унылых лиц в транспорте.

Я прислонила руку к груди. Там как будто кто-то сидел. Кто-то маленький, пушистый, словно плюшевый!

Я погладила рукой по груди.

Ха-ха-ха – мурлычет!

Лейси

Наконец-то, хозяйка обнаружила меня, как я счастлива!

Но ее странностям не устаю удивляться, и происходит что-то необъяснимое.

Вот она вышла из автобуса. Исчезла улица, дорога, люди, машины, вновь расстелился парк, где хозяйка видела бешеных птиц. Только сейчас… лето!

Настоящее лето! Как это возможно?!

Я поняла, хозяйка видела чудное сновидение! Ну-ка, покопаюсь я в сапиенснутых мозгах…

Интересно, в какой момент я умерла? Вернее, в какой момент я должна была родиться, но не родилась? Что поспособствовало моему не рождению? И почему я родилась именно сейчас?

Хотя это и неважно, главное, что я вообще родилась.

Бывает, что зверек так и не проявляется, и это самое страшное.

Я уже говорила однажды про зверей в вечной спячке. Если в свое время он не просыпается и не выбирается из кокона, начинает гнить и отравлять жизнь хома.

Нерастраченная подавленная сила наваливается на кокон, который по идее должен руководить ею! С помощью нее хозяин чувствует себя живым, сильным, чувствующим, но она же может его убить. Все «разлагается» на крепко спящем звере. Хомо проглатывает чувства и считает, что те растворились и исчезли, но они не могут испариться.

На внешности хома это отражается. Они обычно очень хмурые, вечно недовольные, с серым или желтоватым лицом. И частенько у них что-то болит внутри: мертвый зверь отравляет хозяина ядами, и случается беда. Злость, которую хомо вовремя не проявил, превращается в испепеляющую ярость.

Обычно хомы выбирают несколько путей, как от нее все-таки избавиться.

Например, можно убивать других хомов, или направить гниение в клетке ещё глубже и дальше в себя. То есть вредить себе: рисовать на теле булавками, гвоздями и даже убить себя.