Папенька, Вам конец!

Дорогие читатели!

События этого детективного романа происходят во времена правления Александра II в усадьбе купца первой гильдии Генриха Карловича Крамозова, неподалеку от уездного города Арзамас. Крепостное право уже отменено, а женское образование начинает приобретать популярность.

Все имена, персонажи и события вымышлены, но исторический контекст я постаралась передать достоверно.

Приятного чтения!

История выходит в рамках литмоба "Провинциальный детективъ"

https://litnet.com/shrt/_3YI

Глава 1

Дарья

Дорога от пансиона до нашей усадьбы занимала два дня, если гнать лошадей без передышки. Илья Ильич, новый личный секретарь папеньки, как я поняла, именно так и намеревался поступить.

– Давай живей! Кнута им всыпь! – беспрестанно высовывался из окна, покрикивая на кучера, этот долговязый, словно рыбья кость, молодой мужчина, отчего его тщательно уложенная прическа с прямым пробором вскоре превратилась в воронье гнездо, челка прилипла к вспотевшему лбу, а светлый галстук, завязанный простым узлом, сбился набок и болтался на шее, будто забытая салфетка.

От его окриков экипаж ненадолго ускорялся, подпрыгивая на ухабах, и тогда сидевшая напротив меня Аграфена Ивановна – экономка, которую папенька отрядил блюсти мою девичью честь – судорожно хваталась пухлыми пальцами за ременную петлю у окна, однако с секретарем она не спорила: лишь вздыхала, вздрагивая при его окриках, и неприязненно косилась.

«Интересно, почему она такая… дерганная? В моем детстве она была спокойнее…».

А за окном, словно в насмешку над этой лихорадочной суетой, пейзажи проплывали однообразные и унылые: вдоль тракта тянулись пустые поля с остатками снега, перемежающиеся пролесками с голыми ветками берез, а над всем этим великолепием нависало серое весеннее небо, навевая смутную тревогу.

– Дарья Генриховна, что такое? А может, перекусить снедью в экипаже? У нас с собой и пироги, и холодная телятина, и картошечка отварная… – заискивающе улыбался секретарь, когда мы остановились у харчевни, явно переживающей не лучшие свои годы, – До вечера всего ничего осталось.

– Вы, Илья Ильич, можете перекусить чем угодно и где угодно. Я же намерена пообедать как следует. И ночевать мы остановимся в приличном месте. С ужином и завтраком.

Он побледнел, а его глаза забегали.

– Но батюшка ждет-с и велел беречь деньги…

– Батюшка выдал деньги на мои расходы, – перебила я, не повышая голоса, – Если я буду голодна и больна от тряски, кто понесет ответ? Вы, Илья Ильич, можете не сомневаться, я нажалуюсь!

Я выдержала паузу, давая ему возможность представить эту картину: папенька, узнавший, что его дочь занемогла по дороге из-за скаредности секретаря.

Аграфена испуганно охнула. Илья Ильич скрипнул зубами, но кивнул, соглашаясь на мои условия, и к вечеру экипаж, наконец, остановился у крыльца вполне приличного постоялого двора с выцветшей вывеской.

Я накинула на плечи новенький расшитый торжокским шитьем платок. Маменьке и бабушке и я припасла такие же – непростительной глупостью было бы возвращаться из Тверской губернии без них. А еще я везла с собой целый ворох писем и рисунков от младших сестер, Анны и Вареньки, оставшихся доучиваться в пансионе.

В пансионе для купеческого сословия мы с сестрами изучали не только этикет, танцы и французский язык. Директриса мадам Леонтьева, статная женщина с острым взглядом, оказалась тайной суфражисткой, организовала для нас изучение экономических наук, но и, – что еще важнее, – старалась привить навык думать наперед в любой ситуации.

И сейчас, чтобы обдумать свое возвращение, мне нужно было чуть больше информации, чем из маменькиных писем о цветущих розах в саду. Убедившись, что папенькин секретарь смирился и позаботился о комфорте (ожидаемо, не забыв и о себе), я велела подать ужин в выделенные нам покои и пригласила экономку присоединиться ко мне за трапезой – специально, чтобы поговорить без помех и лишних ушей.

Комнаты были чистенькими, хоть и по-сиротски пустыми, но главное, что на столе уже дымился ужин: глиняная миска с горячей похлебкой, румяные ржаные лепешки, горка соленых огурцов и копченая грудинка на деревянной доске. Свеча в медном подсвечнике бросала дрожащие блики на стены, отбрасывая длинные тени от наших фигур.

Экономка сначала, конечно, отнекивалась, мол, не по чину ей с хозяйской дочкой ужинать, но все ж, было видно, что ей приятно такое внимание. А после сытных блюд, когда служанка убрала пустую посуду, я завела беседу с ней мягко, как с родной, стараясь расположить ее к откровенности.

– Аграфена Ивановна, а этот Илья Ильич… Давно он при папеньке? – он мне сразу не понравился, и я решила начать с него.

– Да уж года три, почитай… – по тому, как она поджала губы и едва заметно покачала головой, я поняла, что ее неодобрение мне не почудилось в дороге.

– Видно, батюшка ему доверяет? Только... не слишком ли он командовать взялся? Или это он всегда так?

Она покосилась на дверь, потом на меня.

– Доверяет… – неохотно протянула, – Молодой еще, а уж больно нос задирает. Когда за Вами ехали, будто барин, велел еще по делам в город заехать да задержался... А коней потом велел гнать нещадно, оплеух Прохору раздать пытался даже. Перед слугами таким гоголем ходит, что не приведи Господь. Того и гляди, скоро плевать свысока-то начнет на нас.

– А папенька позволяет, значит? – вкрадчиво уточнила я.

– Да будто дело ему... – буркнула Аграфена, но тут же спохватилась, – То есть… я не про то, барышня. Барин-то его ценит. Вот он и важность свою чует.

– А кто еще дома... покровительством у папеньки пользуется?

Экономка поджала губы, глядя в угол, где на обоях темнело подозрительное пятно.

– Ох, барышня, не губите... – прошептала она, и тут я поняла: это не просто молчаливость, это страх.

– Аграфеночка Ивановна, родненькая! Я ведь не со зла спрашиваю. Я восемь лет не была дома. Я ничего не знаю... Матушка писала, что все прекрасно, но я же вижу... Этот Илья Ильич... Да и Вы глаза при папенькином имени опускаете...

Экономка явно колебалась – говорить или нет. Я жалостливо заглядывала ей в глаза и выжидательно молчала. Наконец, она сдалась:

– Ну, есть там одна…

– Кто? – упавшим голосом тут же спросила я

Она замялась еще больше, явно уже жалея, что начала рассказывать. Сдобная, пышная, она всегда казалась мне воплощением домашнего уюта, но сейчас ее обычно добродушное лицо посуровело: брови сдвинулись, а губы неодобрительно поджались.

– Все равно ведь узнаю, – я потупилась, – а так, если готова буду к такому... может, дров не наломаю хоть...

– Марькой звать. Из бывших крепостных. Осенью еще в людской сидела, а нынче уж в гостиной чай пьет. Нос задрала, будто барыня, – проворчала она.

– Это папенька ее… приблизил?

– Можно и так сказать, да… Дура она, – Аграфена неожиданно зло усмехнулась, – Будто не догадывается, сколько таких до нее было. Как начнут наглеть – хозяин их в два счета вышвыривает.

– А матушка что? – осторожно уточнила я, – Видит это?

Она промолчала, но вздохнула так тяжело, что свеча дрогнула. «Не время эмоциям волю давать», – уговаривала я себя, чувствуя, как подступает к горлу совершенно неуместная для выпускницы пансиона злость пополам со слезами.

– А папенька как, здоров ли? Все так же гневлив?

– Ох, барышня… Зря я Вам рассказала... Вы уж не губите, да только папенька ваш… – она понизила голос до шепота, – характером еще хуже стал. Вы бы ему не перечили, если что...

– Благодарствую за совет, а маменьку он... сильно обижает? – это было чистой воды предположение, но судя по тому, как она дернулась, я угадала, – Вы уж скажите, как есть, я никому не выдам!

– Да что вы, барышня! – она перекрестилась, – Не надо так говорить. Просто… бывало, вспылит.

– Часто? – помертвевшим голосом спросила я, отказываясь до конца поверить во все это.

Она молчала, кусала губы, и я поняла, что тему пора менять.

– А купец Онищев? – спросила я, вспомнив имя, которое мелькало в последних письмах матери, – Маменька упоминала недавно, что он частый гость нынче у папеньки?

– Бывает, – подтвердила Аграфена, явно выдохнув, – батюшка Ваш его дюже привечает да за семейный стол приглашает. Видно дело общее у них намечается.

«Надо же, как совпало... прямо к моему приезду... И маменька про замужество речь завела... Только вот если папенька мечтал, что из меня вылепят безмолвную девицу, пригодную только для замужества, надо было лучше выбирать пансион!»

Мне же хотелось открыть аптекарскую лавку. В пансионе у нас был курс травничества, и я поняла, что это мое. Лекарства, сборы, помощь людям – честное, настоящее дело! Я представляла, как собственноручно готовлю успокоительный сбор: вот насыпаю в льняной мешочек золотистые головки ромашки, щепотку мяты, вяжу тесемку.... И возможно даже папенька бы мной гордился… Это ли не мечта?

Но теперь, глядя на испуганную экономку и вспоминая матушкины письма – всегда ровные, без единой жалобы, словно причесанные, – я почувствовала, как внутри все холодеет. Захотелось немедленно развернуть экипаж обратно в пансион, к сестрам, к запаху учебников и воска в коридорах, но я сжала зубы: «Я уже не та девочка, которую увезли восемь лет назад, нет-нет! Я приеду и все увижу своими глазами! И только потом буду делать выводы!».

– Спасибо, Аграфеночка Ивановна, – тихо сказала я, глядя на оплывающую свечу, – Иди отдыхай. Я... мне надо подумать...

Глава 2

На четвертый день пути случилось то, что Илья Ильич потом еще долго проклинал: экипаж остановился посреди дороги.

– Что там еще? – растрепанный секретарь выскочил наружу, как ошпаренный. Я приоткрыла шторку и выглянула, чтобы понаблюдать, как Прохор суетится вокруг лошади, а вокруг них нарезает круги папенькин помощничек. Оказалось, под подкову забилась щепа, оттого бедняжка захромала.

– Долго ты там возиться будешь еще?! – закричал секретарь, – Дай сюда нож!

Конюх протянул ему инструмент, Илья Ильич выхватил его и сам полез к лошадиному копыту.

– Коня лучше держите, дурень! – рявкнул он.

Он ковырял щепу, торопился, дергался. Лошадь нервничала все сильнее, прядала ушами. Внезапно она мотнула головой, дернула ногой, и господин секретарь вскрикнув, отдернул руку – с большого пальца правой руки хлестала кровь.

– Черт! – выругался он, тут же бросив нож, и вернулся в экипаж бледный, злой, с окровавленной рукой. Аграфена засуетилась, достала чистые тряпицы, принялась перевязывать. Илья Ильич шипел сквозь зубы, вытянув руку, как раненый генерал, и бросал на меня исподлобья злые взгляды, будто лично я одной рукой подсунула щепу под копыто, а второй – вручила ему тот нож. Лошадь после этого приключения захромала еще сильнее – видно, Илья Ильич все же сделал только хуже. Пришлось ехать медленнее.

А потом, словно в насмешку над секретаршескими планами, погода испортилась. Ветер поднялся внезапно, завыл, закрутил. Небо почернело, и через полчаса разразилась настоящая весенняя гроза. Громыхал гром, и лошади шарахались, от чего экипаж трясло немилосердно, а вспышки молний выхватывали из темноты испуганное лицо Аграфены Ивановны и злое – Ильи Ильича.

Ощутив все прелести весенней распутицы, мы въехали во двор усадьбы, когда до ужина оставалось всего пару часов.

– Дарьюшка!

Мать ждала меня в передней. Я бросилась ее обнимать, соскучившись после долгой разлуки, и только потом, уже отстраняясь, заметила желто-фиолетовые следы на запястьях, которые она тут же попыталась спрятать под кружевными манжетами.

– Маменька, что же это?

– Ах, глупости, – она отдернула руку и натянуто улыбнулась, – Поскользнулась на лестнице. Упала неудачно... ступеньки скользкие...

Я попыталась поймать ее взгляд: «Посмотри на меня... Скажи, что я напридумывала себе ужасов из-за глупой Аграфениной болтовни!». Но она смотрела куда угодно – на мое плечо, на дверной косяк, на суетящихся слуг, – только не в глаза. И в эту секунду во мне что-то оборвалось, словно туго натянутая струна лопнула с тихим звоном: «Значит, правда… Все правда!».

В прихожую уже вбегали слуги, суетились с багажом, кто-то спрашивал про ужин. Я стиснула зубы так, что заныли скулы, но заставила себя улыбнуться, – не при слугах же демонстрировать эмоции! – и остановила лакея, проходившего в тот момент мимо нас с моим саквояжем.

– Маменька, я привезла кое-что из пансиона, – сказала я, расстегивая ремни, – От Аннушки и Вареньки, – и достала аккуратно перевязанный бечевкой сверток – в него я завернула все накопленные за последние месяцы письма и рисунки, чтобы не помялись в дороге.

– Радость-то какая! И даже Варенька сама? – ахнула она, и ее голос сорвался на шепот.

– И Варенька, – я протянула сверток, – Она уже сама выводит буквы. Почти без клякс.

Маменька развязала бечевку дрожащими пальцами, и первое, что упало ей в руки, был рисунок – корявый домик с трубой, из которой валил дым, и три фигурки с огромными глазами и бантами на косах. Сверху неровными печатными буквами: «МАМЕНЬКЕ».

– Господи, – выдохнула она. Слезы блеснули на ее ресницах, но она быстро моргнула, пряча их, – И ты когда-то такие рисовала...

Она перебирала листки, словно не в силах оторваться. На пару мгновений ее пальцы задержались на одном из писем – аккуратным Аннушкиным почерком, без помарок, – и как счастливо она улыбнулась. Она листала их письма, рассматривала Варенькины каракули, а я не могла отделаться от мысли, что где-то в этом же доме ходит человек, который посмел поднять на нее руку. Я неловко переступила с ноги на ногу, и она тут же убрала письма обратно в сверток, прижав его к груди, словно это было самое дорогое сокровище на свете.

– Спасибо, Дарьюшка! Я потом все прочту. Пойдем, провожу тебя?

Я обняла маменьку вновь, ощутив себя так, словно вернулась на минутку в детство.

– Я пойду умоюсь с дороги, и к папеньке загляну.

– Да-да, он ждет, – закивала матушка, и мы вместе, не торопясь, пошли на третий этаж, где располагались спальни, – Только ты... ты уж не спорь с ним, Дарьюшка...

– Конечно, маменька.

Умылась холодной водой, переоделась в домашнее платье – строгое, закрытое, совсем не праздничное. Вдохнула и отправилась к нему.

– Явилась? Ну, здравствуй! – произнес он, не вставая из-за массивного стола, занимавшего полкабинета, и смерил меня тяжелым взглядом из‑под нависающих век с ног до головы. На его багровом лице с выступающими прожилками не отразилось ни тепла, ни радости.

– Здравствуйте, папенька, – присела я в реверансе, как учили, с прямой спиной и опущенным взглядом.

Я всматривалась в его лицо, пытаясь найти там хоть что-то от того человека, которого помнила с детских лет. Тогда он казался мне огромным, важным, как царь из сказки, а сейчас... «Почему я ничего не чувствую?» – мысль ударила под дых, и я едва не покачнулась, осознав ее, – «Он же мой отец! Я должна его любить и почитать…».Но, видимо, его коротких наставлений в конце маменьких писем оказалось недостаточно, чтобы хотя бы радость от встречи скрашивала наш разговор…

Я шагнула ближе и протянула отцу сверток:

– Папенька, Варенька и Аннушка передают Вам поклон. Рисунки и письма. Варенька теперь сама пишет, очень старательно.

Он взял сверток, повертел в руках, но развязывать не стал. Положил на край стола, прямо поверх страниц раскрытой учетной книги.

– Хорошо, – сказал он равнодушно и тут же, словно ничего и не было, продолжил, – Завтра к обеду прибудет Степан Парфенович Онищев. Достойный купец, вдовец к тому же. Ты будешь с ним вежлива и внимательна: я выбрал его в женихи тебе. Веди себя соответственно.

Я медленно выдохнула, глядя на сверток, который так и остался лежать не развязанным. Рисунки, которые Варенька медленно выводила, высунув язык от усердия. Письмо, которое Аннушка переписывала трижды, чтобы не было помарок. Все это оказалось на краю стола поверх раскрытых учетных книг, рядом с полупустым графином и рюмкой, словно папеньке не было до них никакого дела. Я медленно выдохнула, успокаивая нервы.

– Папенька, я хотела поговорить с Вами о другом.

– О чем же? – он налил себе в рюмку, ничуть меня не стесняясь.

«Вот он, мой шанс!»– внутри у меня все кипело, дерзость так и рвались наружу, хотелось воскликнуть: «Я не выйду за Вашего Онищева! Я не для того восемь лет училась разбираться в финансах, чтобы стать украшением гостиной!».

Я открыла рот. И тут же закрыла, вспомнив слова мадам Леонтьевой: «Девочки, криком вы ничего не добьетесь! Запомните: мужчины слышат только то, что похоже на их собственные мысли. Говорите коротко, внятно, логично!».

– Я хочу открыть аптекарскую лавку, – уверенным голосом начала я, – В пансионе меня учили не только танцам, но и травничеству, основам торгового дела. Я могла бы приносить доход семье, а не только требовать приданого.

– Лавку? – он резко перебил меня, нахмурившись, – Лавка – не женское дело. Выбрось эти глупости из головы!

В этот момент двери позади меня чуть скрипнули, и в кабинет, словно уж, проскользнул Илья Ильич. Он тут же пристроился у стены сбоку от меня и чуть склонил голову, словно в почтении, но краем глаза я заметила нескрываемое пренебрежение в его взгляде, направленном на меня.

– Совершенно верно-с, Генрих Карлович, – вкрадчиво поддакнул он, – Девкам не место в мужских делах!

«И как только у него спина не устает столько гнуться?!»– я метнула на него злобный взгляд, но он сделал вид, что не заметил.

– Но подумайте, батюшка, – я говорила спокойно и размеренно, – Вы вложили в мое образование деньги. Дайте мне возможность их преумножить! Открыть дело, которое будет приносить доход семье…

– Доход семье будет приносить твой брак с Онищевым! – рявкнул он, стуча кулаком по столу, – Хватит глупостей! Ступай в гостиную, там бабка твоя приехала, и этот… хромой черт тоже там торчит.

Илья Ильич, не дожидаясь приказа, поспешно шагнул к дверям и распахнул обе створки передо мной с преувеличенной почтительностью.

– Прошу Вас, барышня, – произнес он с едва уловимой насмешкой.

Мне стало горько. Совершенно очевидно, что спорить бесполезно, и я, сделав вежливый книксен, вышла и направилась обратно в свою комнату. «Выбрось из головы… – эхом звенело у меня в ушах, – Эти глупости! Моя жизнь, мечты и восемь лет трудов! – и я зажмурилась, считая до десяти, как учили в пансионе, когда хотелось расплакаться.

Моей выдержки хватило как раз, чтобы вернуться на третий этаж, аккуратно затворить за собой дверь и прижаться лбом к холодном стеклу, обхватив себя за плечи. Мадам Леонтьева, к которой я очень привязалась за эти восемь лет, просила писать ей письма, и я представила, как пишу ей: «Дорогая мадам Леонтьева, я только что применила Ваш урок на практике: чем громче мне хотелось кричать, тем тише и короче были мои слова. И знаете что? Отец все равно рявкнул и велел выбросить глупости из головы! Наверное, я что-то делаю не так…».Слезы все же выступили, но я нервно смахнула их, переводя взгляд на небо за окном: «Только не сейчас... Бабушка ждет в гостиной и, наверняка, расстроится, если увидит меня заплаканной!».

Наконец, успокоившись, я поправила выбившуюся прядь и поспешила вниз по лестнице.

В гостиной на первом этаже действительно обнаружилась бабушка по маменькиной линии, Маргарита Гавриловна, сидящая в кресле у камина, а напротив нее, в соседнем кресле, я увидела нашего соседа по усадьбе, Филиппа Ивановича, мужчину лет пятидесяти с тростью, прислоненной у подлокотника. «Вот уж над кем время не властно!» – промелькнула у меня мысль. Он по-прежнему, как и восемь лет назад, выглядел опрятно и подтянуто, и даже седина лишь едва затронула его виски.

– Добрый вечер! – я присела в реверансе.

– Внученька! – бабушка протянула руки, и я поспешила к ней, чмокнула в сухую морщинистую щеку.

– Как же я рада Вам, бабушка! – я задержалась в ее объятиях чуточку дольше, чем следовало по этикету, вдыхая такой родной и почти забытый запах.

– Ну-ка, дай поглядеть на тебя! – она отстранила меня, всматриваясь в лицо, и на мгновение ее взгляд стал острым, цепким. Мне вдруг показалось, что бабушке видны все мои мысли и чувства, как на ладони, но она ничего не сказала, только ласково погладила меня по щеке.

Затем я обернулась к Филиппу Ивановичу, который уже поднялся с кресла, опираясь левой рукой на трость:

– Филипп Иванович, здравствуйте, рада Вас видеть!

– Ах, барышня, с возвращением! – он слегка поклонился и с улыбкой басовито произнес, – Как же Вы повзрослели! Время летит незаметно…

– Ох, а что же у Вас с рукой? – я заметила, что его правая кисть перемотана белой тряпицей, сквозь которую на середине ладони проступает кровь, и тут же осеклась, осознав свою нетактичность, – Прошу прощения, я не должна была…

«Мадам бы меня убила за такое!» – пронеслось в голове.

– Полно Вам! Не извиняйтесь! – он приобрел смущенный вид, – Коляска моя сломалась неподалеку, – показывая направление, он махнул рукой с тростью, при этом чуть не задев подол моего платья, – Попытались на месте починить да не вышло… А поскольку я, как видите, хромаю, верхом отправиться не могу. Пришлось пешком идти сюда, к вам, и просить экипаж, дабы добраться домой. Но ваш, как оказалось, отправили за Вами. Меня любезно пригласили обождать и отужинать.

– И правильно сделали, – кивнула я, отступая на полшага назад.

Он же, видимо, приняв мой кивок за согласие услышать подробности, сделал шаг вперед, и принялся в деталях рассказывать мне о тонкостях устройства экипажей, размахивая при этом тростью, словно дирижер. Я сделала еще пару шагов назад, а бабушка негромко кашлянула. Но Филипп Иванович, обретя в моем лице крайне внимательного слушателя, не отступал и не смущался подобными мелочами. Он изображал в одном лице и себя, и кучера, описывая их спор о причинах поломки, чертил на полу воображаемые линии, чтобы я точно смогла оценить расстояние, которое он преодолел пешком, и только когда он, выдохнувшись, потянулся за чашкой чая, бабушка смогла его перебить:

– Филипп Иванович, нам, женщинам, сии материи слишком сложны, Вы уж нас простите... – улыбнулась она.

– Ох, простите великодушно, увлекся! Но эти экипажи и в правду довольно занимательно устроены... – развел руками смутившийся Филипп Иванович.

Я отвела взгляд и только тут заметила, что в нише для слуг у двери стоит незнакомый широкоплечий мужик с угрюмым взглядом исподлобья.

– А это, – бабушка перехватила мой взгляд, – Архипка, мой слуга и верный помощник. Помнишь, я писала в письме?

Я кивнула, припоминая: она действительно упоминала в одном из писем несколько лет назад, что нашла себе слугу – еще до отмены крепостного права – молчаливого мужика, которого выкупила у пьяницы-хозяина. «Понимает с полуслова и верный, как пес», – писала она тогда.

– Бедные мои ноги, – вздохнула бабушка, – Совсем не ходят. Без Архипа я бы и из комнаты не вышла. Он меня везде водит – и по дому, и в сад, если погода хорошая. Кстати, про погоду! Филипп Иванович, расскажите-ка лучше, как вам весна? На редкость дождливо, не находите?

Филипп Иванович с готовностью поддержал беседу, и я позволила себе, наконец, расслабиться. Треск камина, ровный голос соседа, присутствие бабушки – все это успокаивало.

Мы едва успели обсудить весеннюю распутицу, как в дверях показался лакей и объявил, что кушать подано.

Впереди был ужин с семьей, который бесповоротно изменил всю нашу спокойную жизнь.

Глава 3

За окнами бушевала гроза: молнии раздирали небо одна за другой, ветер швырял в стекла пригоршни дождя, и где-то в каминной трубе завывало так жалобно, словно там поселилась неприкаянная душа.

Мы сидели за столом чинно, как и подобает приличному семейству, но спустя пятнадцать минут папенька, видимо, устал от этикета:

– А что, Филипп Иванович, – начал папенька с набитым ртом, и я внутренне поморщилась. Кусочки пищи мелькали у него на языке, когда он говорил, – Как нынче заливные луга? Говорят, у вас вода стояла долго.

– Да, Генрих Карлович, – после небольшой заминки ответил тот, – Подтопило изрядно. Но теперь уже ушла.

– Это хорошо, – батюшка шумно отхлебнул из рюмки и тут же собственноручно наполняя ее снова, – Земля-то, она любит, когда ее вода поит. А Вы, кстати, слыхали, что Онищев новые покосы прикупил? Смекалистый мужик, хоть и купец, а в земле толк понимает…