Спецслужба Императрицы. Альтернативная история
- -
- 100%
- +
Раз! Таня вдохнула воздух. Середина груди заняла почти всё поле зрения. Два! Таня задержала дыхание и выбрала слабину спускового крючка. Три! Выдохнув, спустила курок. В тишине морозного утра выстрел грохнул совершенно оглушительно. В прицел было видно, как пуля ударила чуть левее грудины, вызвав лёгкий фонтанчик пыли. А в следующий момент из спины изверглось облако рубиновых брызг. Женщина как бы сломалась пополам и упала навзничь.
– Уходим! – негромко скомандовал Волбин, намереваясь взять винтовку.
Все трое мужчин на мгновение застыли в причудливых позах, но Кочетов вдруг тыкнул пальцем, как показалось Тане, прямо ей в нос, и ринулся к воротам.
«Ой! Удрать не успеем!»
Решение пришло мгновенно. Девушка, с неизвестно откуда нахлынувшим хладнокровием, перезарядила винтовку и прицелилась. Кочетов успел пробежать аршин тридцать. Выстрел! Снова фонтанчик пыли и облако крови из спины. Волбин схватил Таню за руку и потащил к лестнице, закинув винтовку за спину. Спустившись во двор, они, спотыкаясь, побежали к калитке, ведущей из сада в переулок, где ждали сани. Но один из мужчин неожиданно выскочил наперерез из-за угла. Он был безоружен, но лицо его пылало яростью и решимостью.
– Стоять! – крикнул он, подбегая к Тане, – Сука!
Волбин попытался ударить его прикладом, но безуспешно. Мужчина оказался проворным: увернулся и сбил агента с ног приёмом английского бокса. Затем обернулся к Тане, протягивая руки, чтобы схватить её. Но девушка уже достала дерринджер. Выстрел в упор, ещё один… Препятствие было устранено. Волбин поднялся на ноги, потирая челюсть.
– Как вы его, барышня… – с изумлением пробормотал он.
– А нечего было обзываться!
Добежав до саней, Таня плюхнулась в мягкое сено (сани были крестьянские) и накрылась рогожей с головой. Волбин, одетый в драный полушубок и треух, прыгнул рядом, и они не спеша поехали от этого страшного места. На сани никто не обратил внимания.
Таню трясло всю дорогу. Придя домой, она, едва переодевшись, подошла к буфету и взяла бутылку шустовского коньяку, который так любил папа. Поколебавшись, налила себе половину чайного стакана и выпила залпом. Коньяк горячим шариком упал в желудок и растёкся там нирваной. Дрожь моментально прошла, на душе стало легко. Проснулся аппетит.
– Матрёша! – позвала Таня горничную, – Подавай, милая, завтрак!
От взора Матрёны, служившей в семье Веберов уже десять лет, не укрылось, что барышня пьяна.
«И что с ней содеялось? Ночь не ночевала, пришла пьяная… Ой, не по кривой ли дорожке наша Танечка пошла? Были бы родители живы, не допустили бы…»
Мать Тани скончалась четыре года назад от болезни сердца, а отца, как мы знаем, застрелил террорист Весьегонов.
– Вот, Конрад Карлович, – докладывал Золотов, – сегодня новые убийства: три человека на Заневском проспекте. Мещанка Серафима Витальевна Полторацкая, пятидесяти шести лет, мещанин Кочетов Павел Иванов, студент, и крестьянин Толканин Антип Потапов, часовой мастер. Полторацая и Кочетов убиты из винтовки, по всей видимости, пулею дум-дум. Анатом позже скажет. А Толканин застрелен в саду дома напротив из пистолета. Что интересно: на месте убийства обнаружено изрядное количество монет и банкнот рублёвого и трёхрублёвого достоинства, а также открытка с Немезидой.
– Опять?! – поразился фон Клюге.
– Да-с, опять. Мы, на всякий случай, связались с Охранным, и те установили, что Полторацкая отнюдь не Полторацкая, а известная анархистка Маргарита Пфальц-Пшедецкая. Видимо, она и являлась целью убийцы, хотя его мотивы совершенно не ясны.
– А двое других? Их-то за что?
– Я мыслю, что дело было так: убийца или его сообщник нарочно рассыпал деньги у порога, чтобы выманить Пфальц-Пшедецкую из дому. Установлено, что засада была устроена на чердаке дома напротив, пустовавшего несколько дней. Видимо, Кочетов и Толканин заметили убийцу и побежали его скрутить. Ну, и нарвались на пулю, причём Толканин даже на две.
Фон Клюге открыл было рот, чтобы задать вопрос, но тут в дверь просунулась голова секретаря:
– Прошу прощения, ваше превосходительство, тут следователь Егоров. Срочное у него что-то.
– Впусти!
В кабинет вошел человек в поношенной шинели.
– Здравия желаю, ваше превосходительство! – гаркнул он, отдавая честь.
– А! Говори толком! – поморщился фон Клюге и вынул из кедровой шкатулки сигару.
– При осмотре места происшествия установлено следующее: на чердаке дома, принадлежащего коллежскому асессору Кирееву, обнаружены две гильзы от винтовки Бердана №2. Также обнаружена дамская беличья муфта…
– Что?! – хором воскликнули фон Клюге и Золотов.
– Да-с, муфта. И ещё подмётка от валенка. Это позволяет заключить, что убийц было двое, женщина и мужчина. Сие подтвердилось двумя парами следов, ведущих через сад к задней калитке. Убийцы столкнулись с выскочившим из-за угла Толканиным, сбившим с ног мужчину. Видимо, он попытался также схватить женщину, и был застрелен в упор. У калитки беглецов ждали сани. К сожалению, свидетелей видевших их отъезд, нет. Опрошенная свидетельница – крестьянка Лаврухина, кухарка, показала, что выйдя утром во двор, она увидела разбросанные деньги, и позвала хозяйку и её сожителя Кочетова. Гостившие у Пфальц-Пшедецкой Толканин и дворянин Збарский также выбежали и принялись подбирать деньги. И тут грянул выстрел! Кочетов заметил вспышку в чердачном окне, бросился к воротам и был сражён вторым винтовочным выстрелом. Не испугавшись, Толканин побежал во двор дома Киреева, чтобы перехватить негодяев. Отчаянной храбрости человек был, ваше превосходительство! Безоружный, раздетый…
– А третий, как его… Збарский? Он что? – подался вперёд Золотов.
– Он, прошу прощения, от испуга того… обмарался.
На протяжении всего доклада фон Клюге грыз незажжённую сигару и превратил её в лохмотья. С отвращением отшвырнув её, он достал другую и закурил. Подумав, предложил и Золотову.
– Так… Что мы имеем? Очередное убийство с участием фотографии Немезиды. Убитая – известная анархистка. Сожитель… застрелен на всякий случай. Свидетель убит в видах самообороны… И стрелок – женщина! Невероятно! Это же умудриться надо: на двухстах аршинах двумя выстрелами двоих положить насмерть!
– Возможно, стрелявшая воспользовалась оптическим прицелом, Конрад Карлович, – предположил Золотов.
– Оптический прицел! – фыркнул полицеймейстер, – Вы сами его хоть раз видели?
– Нет-с, не видал.
– Вот, то-то и оно! Вещь редкая, даже в армии искусством его применения владеют единицы. А тут женщина! Неужели это она и в Пскове тоже? Ножичком двоих мужчин, а? И за что она мстит? Ну, в последнем случае, возможно, из ревности…
– Нет, в Пскове кавказец был в папахе и с кинжалом.
– Переоделась!
– А усы, Конрад Карлович? Приклеила?
Фон Клюге схватился за голову.
– Не по-ни-ма-ю!
– Вы забыли случай с Никоновым, Конрад Карлович, на которого было совершено целых два покушения. Убит же слабоумным мальчишкой, отнюдь не женщиной, – деликатно напомнил Золотов.
– Во, вообще никуда не пристегнёшь, мальчишку этого. Он задание получил от фальшивого Ангела, отнюдь не от бабы…
В ажитации генерал ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу, и пространно выбранился по матери, присовокупив к запретным словам ещё и богохульство.
«Не надо бы, так-то!» – мысленно попенял ему Золотов, у которого уши в трубочку завернулись, но вслух промолчал.
«Следствие зашло в тупик» – сообразил следователь Егоров.
Глава третья
Штабс-капитан Петровский, уныло опустив усы, сидел в кабинете Редрикова и подвергался порке. Фигурально выражаясь, конечно.
– Плохо, сударь мой. Неправильного исполнителя подобрали. Ну, что это: недоумок какой-то! И вас чуть не подставил. Вот была бы потеха: воскресшего ворюгу Ангела судят за подстрекательство к убийству!
– Виноват, ваше высокоблагородие…
Полковник вздохнул и протянул подчинённому портсигар в знак того, что более не сердится. Оба закурили. Табак у полковника был хорош: египетский.
– Идея искать исполнителей за деньги хорошая… Как татары говорят: нам что дрова рубить, что головы. Лишь бы деньги платили.
Выпустив струйку дыма, полковник предложил:
– А что, если поискать среди самих террористов?
– Как это? – изумился Петровский.
– А так! Сейчас, например, ждёт виселицы некий Воронин. Ну, тот, что в нашего фон Клюге стрелял. А сам жить сильно хочет: пять прошений о помиловании сочинил. Жалостливые такие: и в дурную компанию его вовлекли, и влиянию он поддался, и раскаялся-то он… Поработайте с ним, голубчик.
Воронин сидел в Петропавловской крепости. В каземате, а как же! Как к нему подобраться? Петровский думал, думал, и – придумал!
В понедельник, с утра пораньше, он, под видом адвоката, испросил разрешения на свидание с клиентом. Разрешение было дано, ибо Петровский предъявил подлинные адвокатские документы. Правда, на другую фамилию.
Войдя в камеру для допросов, штабс-капитан окинул приговорённого к виселице террориста внимательным взглядом, применив метод Чезаре Ломброзо: форма лба говорила об упрямстве, подбородок же – о слабом характере. Уши с большими козелками прямо-таки кричали о трусости. Что ж, типаж подходящий!
– А где мой прежний защитник, господин Ларский? – растерянно спросил Воронин.
– С ним случилось несчастье: ногу сломал, – соврал Петровский, – Теперь ваши интересы буду представлять я. Позвольте отрекомендоваться: Глинский, Яков Семёнович.
Воронин насупился:
– Еврей?
«О! Он, ко всему прочему, ещё и юдофоб? Совсем хорошо!»
Среди революционеров евреев было много!
Фальшивый Глинский изобразил на лице удивление.
– Разве я похож на семита? Посмотрите на мой овал лица! На мой нос! – с этими словами он повернулся в профиль, – К вашему сведению, милостивый государь, я почти дворянин!
Воронин не стал уточнять, что значит «почти дворянин», но профиль «адвоката» внушил доверие.
– Я тут ещё одно прошение сочинил, Яков Семёнович. Вот, посмотрите.
Взяв протянутую бумагу, Петровский прочитал её сквозь лорнет. Вздохнул:
– К сожалению, вы тут ничего нового и убедительного не написали. Разве что, о больной матушке, которая вашу казнь не переживёт. Государь отказался вас помиловать. И знаете, почему?
– Почему? – заинтересовался Воронин.
– Сказал, что, пардон, рожа у вас противная.
– Да он же меня не видел!
– Портрет ваш видел в газете. Судебный художник, помните, на процессе вас рисовал?
Воронин поник.
– Что же делать, Яков Семёнович? Неужто, никакой надежды? Ведь, я этого сатрапа даже не ранил!
Петровский, сообразив, что наступил подходящий момент, нагнулся поближе и прошептал:
– Есть люди, заинтересованные в вашем освобождении!
В глазах «подзащитного» загорелась яростная надежда.
– Побег! – ещё тише прошептал искуситель.
Воронин воодушевился:
– А как? Подкоп рыть?! Как в романе сочинителя Александра Дюма «Граф Монте-Кристо»?
– Как, как… Каком кверху! Вас завернут в парусину, привяжут к ногам ядро и бросят в море.
– Но я плавать не умею!
– Я пошутил. Короче: вас выдернут отсюда, но не задаром. Ву компренэ?
– Да я… отслужу! – задохнулся от радости Воронин, – Всё, что угодно!
– В самом деле? А убить, на кого укажут, сможете?
– Это кого это?
– Кого укажут. Ну, скажем, Шабалина.
Шабалин являлся лидером народовольческого кружка, в который входил и Воронин. Подобраться к нему было очень сложно: осторожен был до чрезвычайности, конспирировался постоянно. В квартиру к себе впускал только лично ему знакомых людей. Однажды жандармы попытались его арестовать, но Шабалин открыл ураганный огонь из двух револьверов, убил двоих и ещё двоих ранил, а потом ушёл через потайной ход. Лишь четыре дня назад его снова нашли. Но не жандармы, а сыщики службы «Л».
– Э-э… Смогу!
– Тогда слушайте: вас снабдят видом, фальшивым, конечно. Жить будете бесплатно на безопасной квартире. Вам будут платить жалованье.
– Жалованье?!
– Да-с. Но за это вы должны быть готовым к акции в любую минуту. Если же, паче чаяния, вы попытаетесь увильнуть, сбежать в другой город или за границу, то ваши бывшие товарищи будут извещены о вашем двурушничестве. И тогда, сами понимаете, спастись уже не удастся.
Петровский закурил и продолжил.
– Короче, будете секретным агентом.
– Это, чьим же?
– Чьим надо. Не надо лишних вопросов. Я обеспечу вам полную поддержку, если вас поймают: лучший адвокат, побег с каторги, документы.
– Где расписаться? – деловито спросил Воронин.
– А нигде! Мы заключили устное джентльменское соглашение. Засим, разрешите откланяться.
Петровский встал.
– До свидания на воле!
– До свидания, Яков Семёнович!
Вызволить Воронина из темницы оказалось до смешного просто: дали денег начальнику караула. Много. И тёмной ночью он вывел трясущегося от счастья Воронина к воротам крепости, где ждал замаскированный под извозчика Петровский. Воронин его не узнал.
– Отвези-ка, меня, братец, в кабак какой-нибудь!
Сани тронулись. Седок громко запел:
– Бежал из тюрьмы тёмной ночью. В тюрьме он за правду страдал!
– Потише, любезный, – посоветовал Петровский.
– Чего-о? Это ты мне?! – окрысился Воронин.
– Тебе, тебе! Потише, говорю, спалиться можем.
Тут Воронин узнал своего благодетеля-спасителя.
– Ой! Яков Семёнович!
Они приехали в извозчицкий трактир. Воронин спросил полштофа водки и ветчины с хреном, хотя день был постный. Петровский ограничился чаем и бубликами.
– Что дальше, Яков Семёнович? – поинтересовался захмелевший Воронин через полчаса.
– Дальше… Отвезу вас на квартиру, а утром пойдёте на дело.
– Прямо так, сразу?! – поразился секретный агент.
– Да-с. Зачем оттягивать?
– А… оружие?
– Утром получите.
Похмелившийся и умытый Воронин сидел на кровати и внимательно слушал инструктаж. Петровский говорил раздельно и внятно, для пущей убедительности перейдя на «Ты»:
– Постучишься, назовёшься. Скажешь, что бежал из крепости, и тебе нужно пересидеть два-три дня. Он тебя впустит. За чаем незаметно подсыплешь ему в стакан вот этот порошок. Это опиум. Когда объект уснёт, зайдёшь сбоку и выстрелишь в голову, в упор. Ну, как будто он самоубился! Затем положишь на стол вот это, – в руку Воронина легла четвертушка бумаги с написанной на ней предсмертной запиской:
«Умираю, потому что разочаровался в светлой идее коммунизма. Он никогда не наступит, ибо нельзя достичь гармонии в обществе методами терроризма и насилия. И. В. Шабалин»
Записка была написана почерком Шабалина. Имелся в службе «Л» и такой специалист.
– Вот это тоже положишь, – Петровский протянул открытку с Немезидой.
Воронин почесал в затылке:
– Неубедительно как-то… Откуда бы я его новый адрес узнал?
– А от товарищей по борьбе с самодержавием, которые тебя из Петропавловки вытащили!
– Это, какие же товарищи? – удивился Воронин и развязно взял со стола без спросу штабс-капитанскую пахитосу.
– Ну, как же! Нуйкин и Ляхов! Денег караульному начальнику дали – он тебя и выпустил.
– Нифига себе! Откуда у них столько?
– Специально банк ограбили. В смысле, экспроприировали.
Ограбление «Международнаго Коммѣрческаго банка» и впрямь имело место три дня назад. Представив, что ради него товарищи аж банк ограбили, Воронин приосанился.
– Вот машинка, – Петровский положил на стол американский капсюльный револьвер Ле Матт с барабаном на девять камор и вторым стволом двадцатого калибра под картечь.
– Убойная штука, – одобрил Воронин, засовывая прибор за поясной ремень.
Петровский, подождав, пока догорит пахитоса, спросил:
– Вопросы есть?
– Нету вопросов, Яков Семёнович. Вернее, есть один: как я туда попаду? Я на Васильевском ни разу не был, могу заблудиться.
– Я извозчик, не забыл? Лично тебя отвезу.
И они поехали.
По дороге Воронин нервничал. Канючил, что от холода сводит руки, что щемит сердце.
– У меня ревматизм, а от него порок сердца, между прочим!
– А чем лечишься? – поинтересовался штабс-извозчик, пошевеливая вожжами.
– Настойкою дигиталиса. Только, у меня её в тюрьме отобрали…
Помолчав, Воронин добавил:
– Валерьяновые капли тоже хорошо помогают, успокаивают пульс. И салицилат натрия надо постоянно принимать от ревматизма.
– Вот, сделаешь дело, я тебе всё это куплю.
– А рецепт?
– Будет рецепт, не волнуйся, – ухмыльнулся Петровский.
Для человека, организовавшего предсмертную записку, написанную почерком жертвы, сфабриковать какой-то там рецепт – это такой пустяк, что…
К нужному дому подъехали в девять утра. Дом был из категории так называемых «доходных». Четырёхэтажный, на восемь квартир.
– Его квартира нумер четыре. Второй этаж направо. Ну, пошёл!
Но Воронин не сдвинулся с места.
– Выпить бы, Яков Семёнович… Куражу для.
Ругнувшись, штабс-капитан полез за пазуху и достал серебряную фляжку с коньяком.
– Вот, глотни. Настоящий «Мартель».
Воронин отвинтил крышечку и надолго присосался к горлышку.
– Эй-эй! Хватит, хватит! – встревожился Петровский, – Окосеешь, промахнёшься!
Террорист сделал ещё глоток и внимательно прочитал гравировку:
«Дорогому Николеньке в День Ангела от любящей В. С.»
Присмотрелся получше и хмыкнул:
– О, и герб!
– Это не моя, – попытался отбрехаться Николенька, отбирая фляжку.
– Почти дворянин… – саркастически бормотнул Воронин и вылез из саней.
Слегка неверными шагами он направился к парадному.
«Перебрал, всё-таки!» – с досадой скривился Петровский, – «Ну, да, на старые дрожжи полфляги вылакал!»
Устроившись поудобнее, запахнулся в тулуп поплотнее и принялся ждать. Мороз для Санкт-Петербурга был весьма неслабый: градусов двадцать по Реомюру, поэтому на усах и бровях обильно оседал иней. Мёрз нос. Нервы тоже были натянуты, как канаты. Хотелось выпить, но, несмотря на то, что коньяку во фляжке оставалось ещё много, дворянин Петровский брезговал пить после больного ревматизмом Воронина. Вдруг у него слюни заразные? Нащупав в кармане брегет, нажал кнопочку репетира. Часы отзвонили девять часов, куранты отыграли четверть часа, затем тоненько продзинькали ещё шесть минут.
«Во, всего двадцать минут сижу, а кажется – два часа!» – поразился наш конспиратор.
От дома напротив к саням быстрым шагом подошёл могучего сложения флотский офицер, лейтенант.
– А ну, гони в Адмиралтейство! – приказал он, плюхнувшись в сани, – Рупь с полтиною!
– Заняты мы, ваше благородие! – виновато втянул голову в плечи фальшивый извозчик, – Седока жду!
– Какого-такого, к свиньям холерным, седока? – нахмурился лейтенант.
– Дык, вон в тот дом ушёл! Сказал: жди, щас выйду.
– Нахрен его! – махнул рукой флотский, – Другого ваньку найдёт! Поехали, тороплюсь я!
– Да он не расплатимшись! – попытался трепыхнуться Петровский.
Лейтенант начал закипать:
– Сколь он тебе должен-то?
– Восемьдесят копеек…
– Короче: трёшка! Вот, держи!
– Никак невозможно, ваше благородие! Он ходики в залог оставил!
Для обозрения был предъявлен брегет. Золотой, французский.
– А, чтоб тебя через бом-брам-стеньгу неструганную к кашалоту в клюв затащило! – выбранился лейтенант, – Последний раз спрашиваю: поедешь?
– Нет!
– Ну, тогда вот тебе, мужик!
Последовал сокрушительный удар кулаком прямо в нос, от которого изображающий мужика дворянин Петровский свалился с козел.
«Убью мерзавца! На дуэль вызову!» – такая мелькнула мысль.
Вскочив, дуэлянт высморкался кровью на снег и завопил фальцетом:
– Требую сатисфакции!
– Чего-чего требуешь? – вытаращил глаза офицер.
Но Петровский уже опомнился и втянулся обратно в образ извозчика. Секретная миссия, нельзя себя раскрывать.
– Ну, как же, ваше благородие, – заныл он, – За побои конь… коньпиньсировать извольте! Вы, может статься, мне нос сломали! А за што? Я ж со всем уважением вам обсказал, что, да почему! Впору городового скричать!
Городовой стоял шагах в пятидесяти и с интересом наблюдал за конфликтом. Однако не вмешивался, справедливо рассудив, что эти двое сами разберутся.
– Пёс с тобой, – угрюмо буркнул лейтенант, остывая.
Он сообразил, что, ежели сейчас вмешается городовой, то за избиение ваньки могут быть неприятности, вплоть до гауптвахты. Порывшись в кармане, вытащил монету:
– Вот, держи за свою носяру!
И быстрым шагом пошёл к перекрёстку.
Петровский вгляделся в монету: полуимпериал! Вздохнув, спрятал в кошелёк. Зачерпнул снега и приложил к распухшему носу, чтобы остановить кровь.
Ждать пришлось ещё более получаса. Наконец из парадного вышел Воронин. Петровский удивился, что не было слышно выстрела.
– Поехали! – выдохнул Воронин, садясь в сани.
– Дело-то, сделал?
– Да…
Сани тронулись. Медленно, чтобы не привлекать внимания.
– Не дадите ли ещё коньячку, Яков Семёнович? Силь ву пле!
Не оборачиваясь, штабс-капитан протянул фляжку. Послышались гулкие глотки.
– Мерси боку́.
Спрятав опустевший сосуд, Петровский спросил:
– Ну?
– Ну, впустил он меня. Как, спрашивает, меня нашёл? Я и говорю: Нуйкин и Ляхов. Они меня с Петропавловки выкупили, но у них спрятаться опасно. Ладно, говорит. Садись, рассказывай. А у самого самовар на столе. Я сел, себе чаю налил – остывший оказался. Принялся рассказывать. А он как к лавке прирос: ни на секунду не отлучится. Я уже нервничать начал. Наконец, встал он за папиросами. Тут я порошок и подсыпал. А он сидит, курит, а чай не пьёт. А я уже всё рассказал, тоже сижу, молчу. Он и говорит: ладно, спрячу тебя, но долго не получится, дня два. А там придётся тебе другую квартиру искать. Сейчас отдыхай, а мне сходить кое-куда надо. Допил чай и пошёл одеваться. Я растерялся: что делать? Засыпать и не собирается… Он уже вышел на лестницу, как вдруг что-то загремело. Я выглянул: Шабалин об корыто какое-то споткнулся и упал. Лежит без сознания, а может – спит, я не понял. Так я его обратно в квартиру втащил, уложил на диван (чуть поясницу не свихнул, между прочим!), револьвер к виску приставил, двумя подушками накрыл да и стрельнул. С большого ствола, картечью, значит. Полбашки снесло, меня аж замутило. Всё на стол положил: и записку, и открытку. Револьвер ему в руку вложил. А подушку через чёрный ход на помойку вынес и в костёр бросил. Там дворник мусор какой-то жёг…
– Правильно! – воскликнул Петровский, – Огонь покроет все следы!
При этом он впервые повернулся к седоку.
– Ой, Яков Семёнович! Кто это вас так? Нос – как слива!
– А, пустяки. Несчастный случай.
Привезя изрядно пьяного Воронина на квартиру, снятую для него службой «Л», Петровский выдал ему паспорт на имя мещанина Сидорова Кузьмы Прохорова с видом на жительство, выписанным в этой полицейской части.
– … и вот тебе жалование за этот месяц: триста рублей, плюс ещё сотня премии за выполненное задание. Сиди тихо. Жди письма.
Воронин выглядел чрезвычайно довольным!
На следующий день Путилин, начальник Сыскной части, докладывал фон Клюге:
– На Васильевском в собственной квартире найден труп известного террориста Шабалина. Сегодня утром баба-молочница обнаружила. Мы приехали и сразу его опознали по ориентировке из Жандармского. Застрелился, понимаете ли, и записку оставил. Вот, извольте.
Фон Клюге прочитал записку:
– Надо же! Разочаровался в светлой идее коммунизма… А почему вы с этим ко мне, Иван Дмитриевич? Дело-то ясное! Самоубился – и всё тут.
– К сожалению, не всё так просто, Конрад Карлович. Во-первых, ни пера, ни чернил, ни какой-либо другой бумаги в квартире не найдено от слова «вообще». Во-вторых, помимо сей записки, найдена открытка с Немезидой. В-третьих, голову разнесло вдребезги картечью из ствола…
– Картечью?!
– Да, револьвер Ле Мат. У него второй ствол под картечь. Так, значит, разнесло голову, а куда кровь и мозги выплеснулись – непонятно. Должны были в подушку, но оная отсутствует. Всё вместе говорит о том, что самоубийство… имитировано.
– Гм… И Немезида эта… Не будет же человек сам себе мстить?
– Вот и я так думаю.
Экстренный выпуск газеты «Санктъ-Петербугскiя Вѣдомости» вышел с сенсационным заголовком:
«Террорист отомстил сам себе!
Сегодня утром молочница, приносившая молоко, нашла в доходном доме Нерымова, что на Васильевском острове, труп своего постоянного заказчика. Следователь с командою опознал в мертвеце террориста Шабалина, не далее, как месяц назад застрелившего двух жандармов и ранивший ещё двоих. Труп лежал на диване с простреленной из револьвера головою. На столе же лежала предсмертная записка, гласившая: