Ведьмина дочка. Практическое руководство по ссылке в деревню

— Метка, — сказала она. — Родовая. Это хорошо.

— Это хорошо? Я проснулась с выжженной спиной, у меня в кровати кот с одним глазом и меня, кажется, записали в секту. Что здесь хорошего?!

— Тебя записали не в секту. Тебя записали в род. — Баба Вера кивнула на кота. — А спину спрашивай с него. Это его работа.

— Работа? — Маша посмотрела на кота. Тот смотрел в ответ, не мигая.

— Перо, — сказала Маша медленно. — Во сне. Вы коснулись им лба.

— Воронье, — баба Вера сказала это так, как говорят «мука ржаная». — Проводник между тут и там. Такое не носят и не берегут: само ходит, само приходит. Налетело ко мне на ночь — значит, ночь была воронья.

— То есть это вы мне записали?

— Я записывать не умею, — баба Вера развела руками. — Лечить — умею. Говорить — умею. Ругать — тем более. А записывать в род умеет только род. Или тот, кто при счёте стоит. — Она кивнула на кота. — До срока сила принимается только во сне: пока спишь — не споришь. Вот он и положил тебе метку, пока ты спала. Спину спрашивай с него. Это его работа.

— А почему на спине?

— Лицо показывают всем. Спину показывают только своим, — баба Вера шагнула ближе и посмотрела не на Машу, а за неё, между лопаток, туда, где горела руна. — Руна на спине — запись в счёт. Счёт наш род ведёт не в тетради. Его дуб ведёт: одна отметина на каждого, кто держал. Свежие горят, старые седеют, самые старые — разглаживаются. Теперь твоя будет гореть.

Маша подумала, что она уже третья в этом счёте, которую видела. И первая, которую чувствует на собственной коже.

«Что за бред? Может, это просто горячка? Или я ударилась головой, когда падала с автобуса? Нет, метка настоящая... Но ведьм не существует! Это всё совпадения. Завтра пойду к врачу, проверю спину. А баба Вера — просто сумасшедшая старуха с тремя зубами».

— А глаз его? Почему один?

— Потому что второй он оставил в Нави. Когда выводил меня. Заплатил. Духи не берут просто так. Всегда плата. У Борисыча — глаз. У меня — три зуба, оставшиеся ты видела.

Баба Вера оскалилась. Маша подумала, что если бы бабку показывали в кино, оскал сопровождался бы драматической музыкой и зумом камеры. Но музыки не было. Была только тишина, и пахнущие травами стены, и кот с одним глазом, и всё это вместе было настолько далёким от её московской жизни, что казалось, будто она провалилась в книгу, которую кто-то написал неправильно, но убедительно.

— Сначала их было пять, — продолжила баба Вера. — Два я отдала, когда лечила деда Гришу от рака. Он не знает, но я знаю. Сила требует жертвы. Всегда.

Маша смотрела на свои руки. Потом на спину, которую не видела, но чувствовала — тёплую, как ожог от пера. У кота — глаз. У бабки — зубы. У прабабки, судя по всему, была вся оставшаяся жизнь.

Счёт, за который не платишь деньгами, — самый дорогой счёт на свете.

— Спи давай, — баба Вера вышла, и в дверях остался запах трав и дыма. — Завтра крапива ждать не будет. Она вообще ничего не ждёт. Она жжёт.

4. Крапива учит

Баба Вера разбудила Машу в шесть утра. Голосом.

— Подъём, поганка. Коза ждать не станет.

Маша приоткрыла один глаз. За окном светало туманно и безнадёжно, как в операционной перед наркозом.

— Который час?!

— Утро. — Баба Вера вышла из комнаты. Разговор был окончен. Голос у неё работал так: сказал — и закрыл, как дверь на щеколду.

Дальше последовал огород. Огород оказался не «полить цветочки», а войной на три фронта: репа, лук и то, что Маша приняла за сорняк, а баба Вера назвала лекарством. Все три армии были зелёные. Это Машу не спасало.

— Эта — сорняк. Эта — лебеда. Эта — спорыш. А эта... — баба Вера ткнула кочергой в крапиву, — эта тебе уже знакома.

— Крапива, — сказала Маша. — Догадалась. Она первая.

— Догадалась. — Баба Вера хмыкнула тремя зубами. — Теперь здоровайся.

— Чего?

— Здоровайся. С крапивой. Каждый раз, когда мимо пойдёшь. Поклона не надо — слово давай.

Маша посмотрела по сторонам. Курица. Петух. Облака. Свидетелей не было.

— Здравствуй, крапива, — сказала она шёпотом. И потрогала стебель — через силу, как трогают выключатель, когда не уверен, что сработает.

Крапива не ожгла.

Вообще. Лист задел запястье и отпустил — вежливо, как чужой в лифте.

Маша потёрла руки. Не от ожога — от гордости.

«Слушай, может, я сплю? Может, это всё нереально? Крапива не жжётся, старуха несёт чушь про силу... Ты вообще существуешь или это плод моего воспалённого воображения?»

— Я гений, — сообщила она бабе Вере.

— Ты городская, — поправила баба Вера. — Гений не жуёт гадость, как ты.

Маша решила не отвечать. У гениев есть право на молчание.

Козу звали Гадость.

— Почему Гадость? — спросила Маша, когда её втолкнули в хлев.

— Потому что Гадость, — сказала баба Вера. — Имя дали, когда она годовалая была. С тех пор она его отработала. С процентами.

Гадость лежала в сене и смотрела на Машу жёлтым зрачком — не как коза на человека, а как кредитор на должника. По Маше это было понятно. Она сама последнее время смотрела на жизнь так же.

— Доить будешь, — сказала баба Вера и вышла. Не «научу», не «покажу». Просто констатация факта.

«Нет, это слишком странно. Я не верю. Козы не поддаются, когда их не боятся. Это совпадение. Просто совпадение».

Маша взялась за вымя так, как берутся за чужой телефон — осторожно, но с ощущением, что сейчас будет скандал.

Гадость лягнула ведро.

Ведро загремело, молоко ушло в солому. Коза посмотрела на Машу взглядом, который на языке коз означал примерно: «Ну, идиотка». Ровно тем же взглядом, каким смотрел Борисыч. Маша начала подозревать, что в Заречье этот взгляд входит в базовый пакет.

— Держи крепче! — крикнула баба Вера с улицы. — Она страх чует!

— А что мне делать?!

— Как с собой. Силишься — бьёт. Перестанешь — даст.

Маша силилась ещё пять минут. Пять минут Гадость выражала своё мнение копытами, хвостом и одним очень длинным взглядом. За это время Маша успела захотеть вернуться в Москву, продать козу на мясо, продать бабу Веру в цирк и написать маме, что в деревне терроризм.

Потом выдохнула.

Просто встала. Просто положила руку. Без плана, без злости, без «щас я тебе». Как мимо проходила. Между делом.

Гадость посмотрела на неё жёлтым глазом. Подумала — Маша почти видела, как коза думает: медленно, с усилием, как телега на подъёме. И дала молоко.

— Во, — сказала баба Вера из дверей, где, оказывается, стояла всё это время. — Учись, поганка. Это первый урок. Он же — последний.

— Это почему последний?

— Потому что остальные — те же самые. С крапивой, с лесом, с собой. Урок один. Предметов много.

Маша несла ведро с молоком через двор, гордая и злая одновременно. Она проиграла драку козе.

И это была первая победа за три года.

Назавтра крапива ожгла её в том же месте. Левое запястье. Ровно там, где вчера отпустила.

— Я же здоровалась! — Маша трясла рукой, как после укола.

— Здоровалась, — согласилась баба Вера, не поднимая глаз от корзины. — А голова у тебя где была? В телефоне.

— При чём тут телефон?!

— Крапива вранья не слушает. Она вес берёт. Пока ты здоровалась для зрителей — она тебя примеряла. А сегодня проверила: запомнишь ли.

— И что теперь?

— Теперь будешь здороваться по-честному. Не для неё, а для себя. Пока с крапивой врать не перестанешь, с собой разговаривать рано.

Вечером Маша смотрела, как баба Вера рвала крапиву на сушку — голыми руками, быстрыми, ровными движениями, будто щипала не крапиву, а крыжовник.

— Чего ты рукавиц не надеваешь? — не выдержала Маша. — Я обожглась. Тебе-то за что?

— Как раз за то, — согласилась баба Вера, не прерываясь. — С незнакомой крапивой — обязательно. Рукавицы — это вежливость с чужой. Со своей — вежливость лишняя.

— А своя что знает?

— Знает, что я ей не вру. — Баба Вера отряхнула пучок о землю. — Крапива счёт словами не ведёт, поганка. Ожог — это квитанция: пришла, оплатила, ушла. Пока у тебя ожоги — счёт открыт, и это честно. У меня тридцать лет их нет. Не значит, что я её перехитрила. Значит — перестала брать у неё то, что вернуть не могу.

— А если я счёт никогда не закрою?

— Ну и не закрывай, — баба Вера пожала плечами. — Соседский счёт сразу не закрывают. Живёшь — и оно живёт. Главное — не укради.

Маша посмотрела на запястье: две светлые полосы, почти сошедшие. И поймала себя на том, что гладит их — как гладят шишку после падения.

«С крапивой врать не перестанешь». Маша завела бы эту фразу в статус, если бы у кого-то в Заречье был интернет. Но интернет ловил только на крыше сарая, под углом сорок пять градусов, в ясную погоду и по вторникам, когда планета был настроена благосклонно.

К вечеру воскресенья она поняла ещё одну вещь.

Мать звонила по воскресеньям. Всегда. Ровно после утренней смены, в восемь. Спрашивала про уроки — из тех уроков, которые давно закончились вместе со школой. Слушала ответ четыре секунды. Вешала трубку. Это называлось «переживать за дочь».

Сегодня было воскресенье.

Телефон молчал.

Маша проверила звук три раза. Написала «привет» — стёрла. Написала «как дела» — стёрла. Написала «всё нормально» — отправила.

Ответа не было. Маша положила телефон на подоконник экраном вниз и села на лавку. Крапива во дворе стояла ровно, как солдаты на параде, — и Маша подумала: может, она просто свихнулась? Может, крапива не жжётся, потому что день туманный, влажный, а не потому что она «здоровалась по-честному»? Может, бабка просто впихивает ей свою шизофрению, а она, как последняя дура, подыгрывает? В Москве сказали бы — бред. В Москве сказали бы — мама, заберите ребёнка. А маме всё равно. Маме главное, что проблема решена. Борисыч лежал на подоконнике, положив голову на лапы, и смотрел на неё единственным глазом. Маша показала ему язык. Кот не ответил. Он вообще перестал отвечать на жесты — только на вопросы. Может, это тоже было частью шизофрении. А может — нет.

Она легла спать, не дожидаясь ответа — ни от телефона, ни от кота.

Глава 5. Первые клиенты

Утром баба Вера вручила Маше список. Бумага, огрызок карандаша, почерк как будто писали во время падения.

— Соль. Спички. Нитки суровые. Мука, если будет. — Баба Вера глянула поверх списка. — И улыбку не забудь. У тебя она казённая.

— У меня нет улыбки.

— Я и говорю: казённая. Будто её в магазине выдают вместе с чеком.

Магазин в Заречье один. Он совмещал в себе функции супермаркета, клуба, телецентра и суда присяжных. Причём суда самого строгого — без оправдательных.

За прилавком стояла тётя Зоя. Волосы у неё были перекрашены в такой рыжий, что его было видно из космоса. А значит — и из Москвы, где Маша была уверена, что деревня этого не заслуживает.

— О-о-о, городская! — обрадовалась тётя Зоя так, как обрадовались бы новостному телеканалу. — А я думала, ты до вторника не дойдёшь. Здесь три километра, но дорога — дура, ям нет, смотреть не на что, идёшь и стыдишься, что идёшь.

Свежий хлеб привозили по вторникам. По остальным дням продавали тот же хлеб, просто он ежедневно назывался свежим — общественный договор, как у соседей не включать перфоратор после десяти.

Маша положила список на прилавок. Пока тётя Зоя собирала заказ со скоростью, с которой в столице выдают гражданство, Маша слушала лавку у окна.

Лавка у магазина — это не мебель. Это орган власти.

— Шишов-то опять к Лукерье в огород лез, — говорила баба с платком в цветочек. — Всех по головам пересчитал. Как перепись.

— Сорняки у неё списывал?

— Сорняки-то... У неё бельё на верёвке сушилось. Он и бельё переписал. Две простыни, одна наволочка. Записал куда-то.

— А ты видела, куда он по вечерам ходит? — спросила вторая баба. Голос ниже. Тона на два.

И лавка замолчала. Резко, как врубили рубильник. Даже курица, лазившая в хвосте тети Зоиной тележки, притихла.

— Не видела, — сказала первая. Так, что было ясно: видела.

Маша не выдержала:

— А куда он ходит?

Бабки переглянулись между собой, словно поделившись неким секретом.

— Опять наш участковый по своим делам шастает, — проворчала тётя Зоя, стуча весами. — Муки, говоришь? Нету муки, дитё. Весь запас, видать, в пекарне закончился.

— А куда он ходит? — не утерпела Маша.

— Куда-куда... — протянула одна из бабок. — Туда. На кладбище то ходит, дитё. По вечерам.

Тётя Зоя резко стукнула весами:

— Не твоё то дело, девка. Не суй нос, куда не просят.

— Он не глядит на живых, — добавила вторая бабка тихо. — Только на могилы.

Маша замерла, но бабки уже переключились на следующий разговор, будто забыв о ней.

В разговорах о Шишове «туда» было географическим понятием, универсумом, куда всех тянуло и куда никто не смотрел.

Дверь звякнула. В магазин вошёл мужчина лет пятидесяти. Невысокий, кряжистый, с лицом, будто из болотного ореха вырезали, морщин много, смысла немного. На голове — кепка. С крабом.

Краб смотрел куда-то мимо. Так же, как смотрел сам Шишов — мимо всего, что не было в его уголовном деле.

— Папирос, спичек и уксуса, — сказал он. Голос деревянный. Дерево сухое.

Он взял товар, положил деньги, точно, без сдачи, и только тогда посмотрел на Машу. Долго. Снизу вверх, сверху вниз, как на опознание.

— Новая? — спросил он. Не у тёти Зои. У Маши.

— Да.

— Чья?

— Бабы Веры.

— Понятно.

Он сказал «понятно» так, как в городах произносят «я всё понял, а спрошу потом». И вышел.

Дверь звякнула за ним. Краб на кепке прощально смотрел мимо.

— Не гляди ему в спину, девка, — шепнула тётя Зоя.

— А чего?

— Он не в глаза смотрит. Он сквозь смотрит. Как будто человек — стекло, а за ним учёт. Такой человек и доброе слово запишет, и худое — в ту же тетрадь.

Маша вышла из магазина с пакетом и ощущением, что её только что взвесили. Не как вещь — как улов.

Вечером к бабе Вере пришла клиентка.

Маша поняла это по звуку: калитка скрипнула дважды — вошла чужая. Борисыч с крыльца проводил гостью взглядом единственного глаза и не двинулся. Для кота это было знаком: «свой человек». Или «неинтересный человек» — Маша пока не различала.

Гостья была маленькая, круглая, в платке того же цвета, что и собственные щёки. Баба Нюра. Колени.

— Колени, Верка, — сказала она сразу, без приветствия. — К дождю ломит. К сухому ломит. К чему ни приложи — ломит.

— Садись, — сказала баба Вера. — Поганка, чай. Нюре — с брусникой.

Дальше Маша смотрела из-за угла, честно признаваясь себе, что подглядывает.

Это была не магия из кино. Ни огня, ни звёзд, ни свечей до потолка. Баба Вера дала Нюре отвар, порубила что-то коричневое в ступке, приложила к коленям тряпицу и сидела рядом. Просто сидела, как сидят со старой подругой, и говорила о том, что у Киреевых корова отелилась, а у Матвеевны картошка в цвет пошла.

Полчаса.

Нюра уходила прямо. Почти.

— Ты чего это... бесплатно? — спросила Маша, когда дверь закрылась. На столе осталась бутылка подсолнечного масла и связка лука.

— Дается не за деньги, — сказала баба Вера, убирая ступку. — За деньги — городу. А тут счёт, который не деньгами платится.

— А как платится?

— Тем, что берёшь и помнишь. Лук — это помнишь. Масло — это помнишь. А деньги, поганка, — это как раз чтобы не помнить.

На пороге Нюра обернулась:

— А это у вас новая?

— Новая.

— Поглядим, — сказала Нюра.

И ушла.

«Поглядим» в деревне — это не «подождём». Это «уже решили, а вам не сказали». Что я вообще делаю? Лечить людей какими-то отварами? Это же средневековье! Мама была права — я сошла с ума. Надо позвонить ей, рассказать... Нет, она только подтвердит, что я спятила».

Глава 6. Хозяин

До вечера Маша ждала, что баба Вера скажет про лес. Про ночь. Про что угодно.

Баба Вера молчала. Перебирала травы на просушку, ворошила в печи угли, трижды выходила во двор и трижды возвращалась, каждый раз глянув на небо, как шеф-повар глядит на часы перед банкетом.

А потом стемнело — внезапно, как в кино по щелчку, — и баба Вера сказала:

— Идём.

Баба Вера остановилась на пороге. Завязала платок под подбородком, накинула куртку — и заговорила негромко, как говорят, когда повторяют не для другой, а для себя:

— Правила. В Навь ходят молча. Дорогу не спрашивай — неверную укажут, да ещё и с удовольствием. Что само не даётся — не брать: у тамошних подарок весит больше долга. Что далося — благодарить не словами: слова у них тяжёлые.

И Маша поднялась.

Половицы под босыми ногами скрипнули, как всегда по ночам, в одних и тех же местах. Дом вздыхал под ними, как старый человек, которого поднимают ночью по нужде. На пороге Маша остановилась: доска под левой пяткой была холодной.

— А если я заблужусь?

— Не заблудишься. Тебя поведут, — баба Вера кивнула на кота, уже сидевшего у калитки. — Правило — молчать, а не сопротивляться, когда ведут. И помни: крапива на границе — экзаменатор. Узнала — идёшь. Не узнала — ждёшь до утра. В Москве ждать ты не умеешь, поганка. Тут ожидание — тоже вопрос. А на неправильные вопросы в Нави не отвечают.

И это было правильно. Так и должно быть. Земля в Яви холодная.

Земля в Яви честная.

— Сейчас? Ночью? — всё-таки сказала она. — Вы же сами говорили, что ночью в лес ходить — дурной тон. Даже у местных бабок тон строже, чем у моей классной руководительницы.

— У бабок — тон, — баба Вера застёгивала пальто, не глядя. — У леса — время. Пойдём.

Ночь была безлунной.

Но Маша видела.

Не так, как днём. По-другому: каждый ствол был обведён по контуру, каждый камень тлел изнутри слабым зелёным — как мох, только мох был ещё впереди. Маша поднесла руку к лицу. Пальцы — свои, все десять. А вот ноги уже чувствовались как-то издалека. Не онемели. Просто — стали не совсем её.

На краю леса крапива стояла стеной. По пояс. Злорадная, как в первый день, когда Маша думала, что тут можно спрятать труп. Или банду.

Маша привычно вжалась в плечи, приготовилась — и шагнула прямо в неё.

Ничего.

Крапива не ожгла. Вовсе. Листья задели голые колени и отпустили. Маша остановилась посреди зарослей, которые днём глотали кеды целиком, и не могла понять, что страшнее: ожог или его отсутствие.