Девушка-снайпер

Глава 1. Дорога

Сания научилась определять время не по солнцу, а по тому, когда мать разрешала съесть следующую крошку.

Последняя лепешка лежала в свертке под ее одеждой. Мать разделила ее еще утром: немного на сегодняшний день, немного на завтра и совсем тонкий обломок на послезавтра. Девятилетняя Сания знала, где спрятана еда, и старалась не смотреть на это место, но взгляд все равно возвращался к едва заметному бугорку под материнским платьем.

Желудок сжимался так сильно, будто внутри кто-то медленно скручивал его обеими руками. Боль то поднималась к груди, мешая дышать, то отпускала, оставляя после себя пустоту. Тогда начинало кружиться в голове, темнело в глазах, а ноги становились чужими.

Раньше Сания думала, что самое страшное в голоде это боль.

Теперь она знала: страшнее, когда боль исчезает.

Человек перестает просить еду, злиться и жаловаться. Просто ложится, закрывает глаза и больше не хочет вставать. Так умер старик из соседнего дома. Так пропала девочка, с которой Сания еще прошлым летом бегала к реке. Ее нашли за сараем, свернувшейся на земле, словно она просто уснула.

Иногда Сания думала, что, если не проглотить крошку сразу, она никогда не закончится. Можно держать ее на языке, перекатывать во рту и представлять, будто еды много. Но крошка все равно растворялась, и пустота возвращалась.

Сания прижала ладонь к животу и продолжила идти, крепко держась другой рукой за мать. Пальцы матери были сухими и холодными, но она не отпускала дочь ни на шаг.

Впереди отец нес на спине пятилетнего Марлена. Мальчик обхватил его шею тонкими руками и уткнулся лицом между лопаток. Иногда он засыпал прямо на ходу, и тогда его голова начинала тяжело покачиваться из стороны в сторону.

Отец нарочно делал несколько неровных шагов, будто под ним спотыкалась лошадь.

— Держись крепче, всадник.

Марлен сонно обхватывал его шею.

— Я не упаду.

— Все так говорят, пока не оказываются в пыли.

Мальчик тихо смеялся ему в плечо. Даже теперь отец умел на несколько секунд заставить его забыть, что они голодны.

Через каждые несколько минут он останавливался, осторожно ставил Марлена на землю и говорил, что мальчику нужно немного пройти самому.

Сания понимала: отдых нужен был не брату.

За последние месяцы отец сильно изменился. Одежда висела на нем слишком свободно, плечи опустились, лицо заострилось. Раньше он одним движением поднимал тяжелый мешок и перекидывал через плечо. Иногда возвращался с охоты с зайцем или степной птицей, и мать готовила мясо на всю семью.

Теперь все, что можно было поймать возле аула, давно исчезло. Голодные люди выбили мелкую дичь или распугали ее далеко от жилья. Ружье отец еще зимой обменял на мешок муки, а последние патроны отдал за молоко для Марлена.

Перед ними тянулась сухая степная дорога. Ветер нес пыль, забивал ее в глаза и рот. Земля растрескалась, прошлогодняя трава почернела, а вокруг не было видно ни скота, ни людей, ни дыма от далекого жилья.

Марлен снова начал отставать. Отец остановился и присел перед ним.

— Залезай.

Мальчик обхватил его за шею.

— Мы скоро придем?

— Скоро.

— Ты вчера тоже говорил, что скоро.

Отец попытался улыбнуться.

— Значит, сегодня мы еще ближе.

Марлен немного подумал и кивнул, будто это объяснение его устроило.

Шел 1932 год. Казахстан входил в состав Советского Союза и официально назывался Казахской Автономной Советской Социалистической Республикой. В газетах писали о коллективизации, новом порядке и преобразовании степи. Людей заставляли вступать в колхозы, отдавать скот государству и отказываться от прежнего образа жизни.

Для семьи Сании эти слова означали пустой загон.

Сначала в аул приехали люди со списками. Они пересчитали лошадей, коров и овец. Сказали, что большое хозяйство не может принадлежать одной семье, что скот теперь станет общим и будет служить государству.

Отец долго спорил с ними.

Сания тогда еще не понимала, почему мать так крепко прижимает к себе Марлена и почему взрослые говорят вполголоса. Она только видела, как со двора выводят их животных.

Последней увели бурую корову.

Корова упиралась, не хотела идти и все время поворачивала голову на голос матери. Мать плакала молча, прикрыв рот краем платка. Через несколько недель в доме закончилось молоко. Потом не осталось мяса. Потом закончилась мука.

Заготовки продолжались даже тогда, когда людям уже нечего было отдавать. Из аулов вывозили зерно, последних животных и все, что еще можно было записать в план. Тех, кто пытался спрятать пищу или не хотел отдавать скот, называли врагами нового порядка.

Казахские семьи веками жили за счет скотоводства. Животные давали им мясо, молоко, одежду и тепло. Вместе со стадами люди переходили туда, где оставались вода и пастбища. Теперь их заставляли оседать на одном месте, хотя рядом не хватало ни корма, ни воды, ни возможности прокормиться.

Сания не знала слов «коллективизация» и «принудительное оседание».

Она знала людей со списками.

Знала пустой загон.

Знала, как мать все тоньше раскатывала тесто, пока однажды раскатывать стало нечего.

Сначала ели корни, траву, редких сусликов и птиц, если кому-то везло их поймать. Потом собирали остатки зерна, вываривали кости, кипятили старые кожаные ремни и части конской сбруи. Кожу держали в воде часами, пока она хоть немного не размягчалась. Отвар пах дымом, горечью и старым потом, но другого ужина уже не было.

Потом исчезли и ремни.

Аул начал пустеть.

Одни семьи уходили к железнодорожным станциям, надеясь забраться в товарный вагон. Другие направлялись к городам. Некоторые пытались перейти границу.

Многие не доходили.

Сания быстро научилась отличать живого человека от мертвого.

Живые двигались хотя бы немного. Прикрывали лицо от ветра, стонали, подтягивали ноги к животу.

Мертвые лежали слишком спокойно.

В первые дни дороги она считала тела. Сначала мужчина у высохшего колодца. Потом женщина, лежавшая на боку рядом с пустым мешком. Чуть дальше старик и мальчик, прижавшиеся друг к другу.

Потом Сания сбилась.

Несколько дней назад они прошли мимо женщины, сидевшей у высохшего арыка. Ее голова была запрокинута, глаза оставались открытыми. У груди копошился младенец. Он тянул губами ткань платья, искал молоко и сердито хныкал, не понимая, почему мать не прижимает его к себе.

Сания остановилась.

— Надо взять его.

Отец крепче сжал ее руку.

— Мы не донесем.

— Но он умрет.

Отец ничего не ответил.

Мать отвернулась и повела детей дальше. Плач младенца еще долго слышался за спиной.

После этого Сания перестала считать мертвых.

Их семья покинула аул четыре дня назад. Отец решил идти в Алма-Ату. Кто-то рассказывал, что в городе еще работают предприятия, мужчинам иногда дают работу, а возле железнодорожной станции можно получить хлеб.

Отец собирался наняться грузчиком.

Мать говорила, что сможет стирать чужое белье или готовить в чьем-нибудь доме.

Сания снова пойдет учиться.

Марлен больше не будет засыпать с вопросом, будет ли завтра еда.

Они повторяли этот план каждый день, пока он не начал звучать почти как воспоминание.

Будто в Алма-Ате их уже ждала маленькая комната.

Будто отец каждый вечер приносил хлеб.

Будто мать ставила на стол горячий чай.

Будто нужно было только дойти.

— А что ты купишь, когда найдешь работу? — спросила Сания.

— Сначала хлеб.

— Это понятно. А потом?

Отец задумался.

— Гребень твоей матери.

Мать, шедшая впереди, не обернулась.

— Мне не нужен гребень.

— Нужен.

— Сначала детям обувь.

— И обувь купим.

— И комнату снимем, — добавила Сания.

— И комнату.

— И три лепешки.

— Пять.

— Зачем пять?

— Одну съем сразу, пока вы не отобрали.

Мать покачала головой, но Сания заметила, как дрогнули уголки ее губ.

— А Марлен когда вырастет, станет выше тебя? — спросила Сания.

Отец немного приподнял мальчика на спине.

— Конечно.

— Нет. Ты самый высокий.

— Пока самый высокий.

— И самый сильный.

Отец ничего не ответил.

Сания заметила, как он отвернул лицо, скрывая тяжелое дыхание.

Отец всегда говорил, что у нее слишком серьезное лицо для девятилетней девочки. Когда Сания сердилась, он касался пальцем складки между ее бровями и уверял, что там однажды поселится маленькая старуха.

Сания каждый раз отталкивала его руку, а потом все равно смеялась.

Теперь отец снова потянулся к ее лицу, но рука остановилась на полпути. Тогда Сания сама наклонилась ближе, позволяя ему коснуться лба.

— Вот, — сказал он. — Уже прячется.

— Кто?

— Старуха.

— Никакой старухи нет.

— В Алма-Ате проверим.

Сания улыбнулась.

Мать остановилась и оглядела дорогу. Вдали никого не было. Она осторожно достала из-под одежды сверток.

Марлен сразу поднял голову.

Сания отвернулась, стараясь показать, что ей все равно. Но во рту уже собралась слюна, а желудок снова болезненно сжался.

Мать присела на землю и развернула ткань. Внутри лежал кусок сухой лепешки размером с ладонь. Она долго смотрела на него, словно пыталась решить, можно ли отломить еще меньше.

Потом разделила на четыре части.

Самый большой кусок протянула Марлену.

— Ешь медленно.

Он сразу поднес лепешку ко рту, но отец удержал его руку.

— Не глотай целиком. Подержи во рту.

Марлен послушно откусил маленький край.

Мать дала кусок Сании. Он был таким тонким, что через него проходил свет. Девочка положила лепешку на язык и несколько секунд не жевала. Сухая крошка царапала небо. Ей хотелось проглотить все сразу, но она заставила себя откусывать понемногу.

Мать взяла свою часть.

Последний кусок протянула отцу.

— Ешь.

Он покачал головой.

— Не хочу.

— Ты со вчерашнего дня ничего не ел.

— В городе поем.

— До города еще далеко.

Отец отвернулся.

— Не лезет.

Мать смотрела на него несколько секунд. Потом хотела завернуть кусок обратно, но он забрал лепешку и зажал в ладони.

Они снова двинулись в путь.

Отец посадил Марлена на спину. Сания шла рядом с матерью, чувствуя, как та время от времени сжимает ее пальцы, словно проверяет, что дочь еще здесь.

Через некоторое время отец остановился и поставил Марлена на землю. Сказал, что мальчику нужно немного пройти самому, но Сания заметила, как дрожат его колени.

Когда мать ушла на несколько шагов вперед, отец подозвал детей.

Свою лепешку он разломил пополам.

Одну часть протянул Марлену.

Вторую Сании.

— Возьми.

— Это твое.

— Теперь твое.

Марлен забрал хлеб, даже не спросив почему.

Сания не двигалась.

— Папа, ты тоже голодный.

— Я уже наелся.

Она посмотрела ему в лицо.

Отец улыбался, но губы дрожали.

— Ты врешь.

— Не говори матери.

Сания оглянулась. Мать шла немного впереди, но по тому, как напряглась ее спина, было ясно: она все слышала.

— Когда доберемся до Алма-Аты, я съем сразу две лепешки, — сказал отец.

— Один?

— Один.

— Не поделишься?

— Даже не попрошу прощения.

Сания слабо улыбнулась.

— Я все равно отберу.

— Тогда придется купить три. Одну тебе, одну Марлену и одну спрятать от вас обоих.

Он положил ладонь ей на голову.

На мгновение Сания увидела прежнего отца. Того, который возвращался домой и поднимал обоих детей на руки. Который носил Марлена на плечах, дразнил Санию маленькой старухой и обещал купить ей новую тетрадь, когда она снова пойдет в школу.

Она прижалась щекой к его рукаву.

Он пах пылью, потом и домом, которого больше не было.

К вечеру ветер стих. Дорога прошла между низкими холмами. Марлен снова сидел на спине у отца, обхватив его шею. Мать держала Санию за руку.

Сания первой почувствовала запах.

Мясо.

Настоящее мясо.

Запах был слабым, но она сразу его узнала. Желудок сжался так резко, что девочка невольно остановилась. Она вдохнула глубже.

Жареное мясо.

Где-то совсем рядом.

Марлен тоже поднял голову.

— Мама…

Мать уже почувствовала запах. На ее лице появилось то же выражение, что и у Сании: надежда, страх и голод одновременно.

Отец медленно повернулся в сторону холма.

За ним поднимался тонкий дым.

— Там люди, — сказал он.

— Может, у них есть еда, — прошептала мать.

Отец долго смотрел на дым. Потом перевел взгляд на детей.

— Пойдем осторожно.

Они свернули с дороги.

С каждым шагом запах становился сильнее. Сания почти перестала чувствовать усталость. Перед глазами стоял кусок мяса, теплый, мягкий, с жиром по краям. Она не могла вспомнить, когда ела его в последний раз.

За холмом горел небольшой костер.

Рядом сидели двое мужчин.

Один держал над огнем куски мяса, нанизанные на тонкую палку. Второй жевал, отрывая волокна зубами.

Они были худыми, почти такими же истощенными, как отец. Одежда на них превратилась в грязные лохмотья. Лица заросли щетиной, глаза глубоко запали.

Увидев семью, мужчины замерли.

Потом тот, что сидел у костра, улыбнулся.

— Идите сюда. Есть будете?

Сания почувствовала, как мать сильнее сжала ее руку.

Отец не ответил сразу.

— Дети давно не ели.

— Садитесь. На всех хватит.

Они подошли ближе.

Мясо шипело над огнем. Жир капал на угли, и пламя вспыхивало ярче. Запах был таким сильным, что у Сании закружилась голова.

Мужчина снял один кусок и протянул Марлену.

Отец быстро перехватил его.

— Горячее. Я остужу.

Марлен облизнул губы.

— Где нашли? — спросил отец.

Мужчина пожал плечами.

— Повезло.

Сания заметила, что отец смотрит не на костер.

За спиной мужчин, чуть дальше в траве, лежал сверток, накрытый старым одеялом. Из-под ткани выступал сапог.

Сания сначала решила, что там спит еще один человек.

Потом увидела руку.

Она лежала ладонью вверх. На безымянном пальце оставалось медное кольцо.

Сания перевела взгляд на мясо.

Потом снова на руку.

Внутри все похолодело.

Один из мужчин заметил ее взгляд и быстро натянул одеяло выше.

— Ешьте, пока горячее.

Отец посмотрел на Санию.

Ничего не сказал.

Но она поняла.

Марлен потянулся к мясу.

— Я хочу.

Отец сжал кусок в руке.

— Подожди.

— Почему?

— Остынет.

Мужчина протянул еще один кусок матери. Она взяла его, и ее пальцы задрожали.

Сания смотрела на мясо в материнской ладони и чувствовала, как желудок все равно требует его. Это испугало ее сильнее человеческой руки в траве. Разум уже понял, что лежит перед ней, но тело продолжало хотеть есть.

Марлен снова потянулся к еде.

Сания схватила его за руку.

— Не трогай.

— Почему?

Он посмотрел на нее, потом на руку за костром.

Его лицо изменилось.

— Это…

Он начал плакать.

Отец мгновенно прижал Марлена к себе и закрыл ему рот ладонью.

— Тихо.

Мальчик вырывался, но отец держал крепко.

Мужчина с ножом перестал жевать.

— Что с ним?

— Испугался чужих, — ответил отец.

— Пусть ест. Перестанет.

— Его тошнит.

Наступила тишина.

Сания слышала только треск огня и приглушенные всхлипы Марлена.

Мужчина с ножом долго смотрел на отца.

— Не нравится наша еда?

— Нравится.

Отец поднес мясо к губам и сделал вид, что откусил.

Мать повторила за ним, прикрыв рот ладонью.

Один из мужчин посмотрел на Санию.

— Ешь.

Она взяла кусок. Мясо было теплым. Жир остался на пальцах.

Сания поднесла его к губам.

Перед глазами снова появилась рука с медным кольцом.

Она сделала вид, что откусила, и спрятала кусок в рукаве.

Отец поднялся первым.

— Нам нужно идти. До темноты хотим добраться до воды.

— Уже уходите?

— Дети устали.

Мужчина у костра встал и подошел к накрытому телу. Он откинул одеяло.

Сания увидела лицо мертвого человека и обнаженную ногу, из которой был вырезан большой кусок.

Мужчина поднял лежавшую рядом отрубленную руку.

— Возьмите в дорогу.

Он протянул ее отцу.

Марлен задрожал.

Мать прижала его голову к себе.

Отец несколько секунд не двигался.

Потом протянул руку и взял человеческую кисть за запястье.

— Спасибо.

Они медленно отошли от костра.

Никто не оборачивался.

Сания чувствовала взгляд мужчин на спине. Отец нес руку рядом с собой, будто это был обычный кусок мяса. Марлен всхлипывал в материнское плечо.

— Не бегите, — едва слышно сказал отец. — Пока не скроемся.

Они шли медленно.

Каждый шаг давался Сании труднее предыдущего.

Ей казалось, что мужчины идут следом. Что сейчас за спиной раздастся крик или быстрые шаги.

За холмом костер исчез из виду.

Отец сразу отбросил руку.

— Бегите.

Сания сорвалась с места.

Мать схватила ее за руку и потянула за собой. Отец подхватил Марлена на руки и побежал следом, несколько раз оглядываясь назад.

Они бежали, пока у Сании не потемнело в глазах.

Ноги подкашивались, в груди горело, пыль забивалась в рот. Марлен плакал и крепко держался за шею отца.

Отец начал отставать.

— Быстрее! — крикнул он.

В его голосе еще оставалась прежняя твердость, и Сания послушалась. Она пробежала несколько шагов и только потом поняла, что больше не слышит его дыхания за спиной.

Она обернулась.

Отец стоял посреди дороги, все еще удерживая Марлена на руках. Казалось, он хотел сделать еще один шаг, но не мог вспомнить, как это делается.

— Папа?

Он медленно опустил мальчика на землю.

Марлен сразу потянулся обратно.

— Понеси меня еще.

Отец провел ладонью по его волосам.

— Немного пройдешь сам, всадник.

— Я устал.

— Я тоже.

Он попытался улыбнуться, но улыбка не удержалась на лице.

Потом его колени подогнулись.

Сания вырвала руку из ладони матери и бросилась к нему. Отец упал не сразу. Сначала опустился на колени, затем уперся ладонями в землю, будто еще мог остановить собственное падение.

— Все хорошо, — сказал он, не поднимая головы. — Просто отдохну.

Мать присела рядом и взяла его за плечо.

— Посмотри на меня.

Отец поднял голову. Лицо стало серым, губы посинели. По вискам стекал холодный пот, хотя вечер оставался теплым.

— До города еще далеко? — спросил он.

Мать ничего не ответила.

Сания достала из свертка завтрашний кусок лепешки.

— Папа, поешь.

— Оставь детям.

— Мы поделимся.

Она размочила крошку во рту и положила ему на язык.

— Проглоти.

Отец попытался. Горло едва заметно дернулось, но хлеб остался во рту.

— Еще раз, — потребовала Сания.

Он посмотрел на нее с таким удивлением, будто только сейчас заметил.

Потом медленно поднял руку и коснулся пальцем складки между ее бровями.

— Опять пришла, — прошептал он.

— Кто?

— Маленькая старуха.

Сания хотела улыбнуться, но губы не послушались.

— Ты обещал проверить в Алма-Ате.

— Значит, проверим.

Его рука соскользнула с ее лица.

Марлен опустился рядом и потянул отца за рукав.

— Давай еще в лошадь.

Отец не ответил.

— Папа, я крепко держаться буду.

Мать резко отвернулась.

Сания снова вложила крошку отцу в рот.

— Проглоти.

Он лежал с закрытыми глазами. Грудь под рубахой почти не двигалась, но Сания убедила себя, что просто не может разглядеть дыхание в темноте.

Она положила голову ему на грудь.

Сначала услышала только собственное сердце. Оно билось так громко, что заглушало все вокруг.

— Он просто спит, — сказала Сания.

Мать молчала.

— Папа всегда так спит.

Мать отвернулась.

Сания прижалась ухом сильнее.

Где-то далеко за холмом кричала птица. Ветер шевелил сухую траву. Марлен продолжал тихо просить отца понести его.

Но из-под отцовской рубахи не доносилось ничего.

Сания все равно не подняла головы.

Ей казалось, стоит подождать еще немного, и знакомый стук обязательно вернется.

Глава 2. Трое

Сания не спала почти всю ночь.

Она лежала рядом с отцом, положив ладонь ему на грудь, и ждала.

Иногда собственный пульс отдавался в кончиках пальцев, и ей казалось, что под отцовской рубахой что-то толкнулось в ответ. Тогда она замирала, старалась не дышать и ждала следующего удара.

Но ничего не происходило.

Через некоторое время она начинала ждать снова.

Мать сидела по другую сторону от отца и плакала всю ночь, не пряча лица, не отворачиваясь. Иногда закрывала глаза ладонями, иногда брала мужа за руку и подолгу держала ее в своих, иногда наклонялась к нему и что-то шептала, но Сания не могла разобрать слов.

Сания все видела.

И понимала.

Но запрещала себе понимать.

Мама плачет, потому что боится.

Потому что папе плохо.

Потому что они все устали.

Только не потому, что он умер.

Если отец умер, мать должна сказать.

Если отец умер, что-то должно измениться.

А вокруг ничего не менялось.

Ветер по-прежнему шевелил сухую траву, где-то далеко кричала птица, а Марлен спал рядом с матерью, свернувшись на боку и подтянув колени к животу. Несколько раз во сне он звал отца, и каждый раз мать начинала плакать сильнее.

Сания отворачивалась.

Если не смотреть на мать, можно было продолжать ждать.

Если не смотреть на лицо отца, можно было представить, что он просто спит.

Если не произносить слово, ничего еще не случилось.

Под утро стало холоднее. Сания придвинулась к отцу и прижалась плечом к его боку.

Он был холодным.

Она сказала себе, что это из-за ночи.

Когда небо начало светлеть, лицо отца постепенно проступило из темноты. За ночь оно изменилось: кожа стала серой, губы потеряли цвет, скулы заострились сильнее, чем вчера.

На его щеку села муха.

Сания быстро отогнала ее.

Через несколько секунд муха вернулась.

— Уходи.

Она махнула рукой. Муха поднялась и опустилась отцу на лоб.

— Уходи!

Сания снова прогнала ее.

Отец не пошевелился.

Она посмотрела на мать. Та все еще плакала.