- -
- 100%
- +
Глава 1. В ожидании бури
Снег валил уже третьи сутки так, будто кто-то на небесах решил стереть с лица земли само понятие о дорогах и цивилизации.
Частный детектив Инга Ярцева сидела на заднем сиденье видавшего виды «УАЗа». Водитель дядя Миша, заросший густой чёрной бородой и усами, ласково называл свой вездеход «буханочка» — пусть и старая, но надёжная машина, которая служит верой и правдой, а главное – ремонтируется практически «на коленях».
Инга уныло смотрела на чёрный лес, мелькающий за запотевшим окном. Вокруг высились сосны и ели, укутанные в снежные саваны. Ничего живого в этой безмолвной пустыне — только снег и стволы, чёрные на белом, и тишина.
«Как я здесь оказалась?» — в тысячный раз спрашивала она себя, но ответа не было. Вернее, ответ был, но он совершенно выбивался из привычной логики, требующей причин и следствий — только одно письмо, пришедшее на электронную почту детективного агентства «Синг» три дня назад: «Инга, срочно приезжай. Степан». И адрес — без объяснений того, зачем она понадобилась человеку, которого видела всего дважды в жизни.
***
Накануне Инга отложила все важные дела и начала собираться в дорогу. И ради чего, спрашивается? Ради странного приглашения от дальнего родственника, чьё лицо она помнила смутно, а голос и вовсе не помнила.
«Ты сошла с ума», — сказала она себе тогда, перед отъездом. — «Ты окончательно и бесповоротно сошла с ума». Но руки уже сами собирали чемодан, а ноги несли её к двери, потому что было в том письме что-то такое, чему она не могла найти объяснение. Чутьё — то самое, которое она научилась слушать, даже когда оно противоречило здравому смыслу, говорило: «поезжай», и она поехала.
***
— Скоро, барышня, — проскрипел дядя Миша, выворачивая баранку. Его руки — крупные, с набухшими венами, лежали на руле с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, всю жизнь проведших на этих дорогах. — Там, за поворотом, его хоромы. Степан Палыч, он с размахом живет...
— С размахом? — переспросила Инга, всматриваясь в снежную пелену. — Я думала, он просто одинокий старик, живущий тихо и скромно.
Дядя Миша хмыкнул так, как хмыкают люди, знающие о жизни больше, чем говорят. Почесал щетинистый подбородок — жест старый, привычный, доведённый до автоматизма, — и ответил, не оборачиваясь:
— Для нас он Палыч. Для вас, может, и родственник, а для нас — хозяин. — Пауза. В машине было относительно тихо — тише, чем снаружи, потому что снаружи выла метель, а внутри только скрипели рессоры да слышались редкие вздохи водителя. — Только ты там смотри, будь поосторожнее… родня у него своеобразная. В прошлый раз, когда они съезжались, дело дошло до того, что стёкла в оранжерее выбили.
Инга ничего не ответила, а достала из кармана пальто старую, местами пожелтевшую, фотографию. Края её обтрепались, уголок надорван — видимо, много лет назад кто-то неаккуратно вытащил снимок из альбома. На фотографии мама — молодая, смеющаяся, с запрокинутой головой и раскинутыми руками, обнимающими весь мир. Рядом с ней стоял мужчина, очень похожий на Степана, но с другими глазами. Не с цепкими, ястребиными, а мягкими, почти печальными. Тот же разрез, тот же цвет, но выражение — иное.
«Другой человек», — подумала Инга. — «Или тот же, но до того, как жизнь его сломала?»
Так это или иначе — она не знала. Фотографию прислал Степан вслед за телеграммой, без объяснений, без сопроводительных записок. Просто — старый снимок в конверте. Инга долго рассматривала его, пытаясь понять, что он хочет ей сказать. «Посмотри, откуда ты родом? Посмотри, кем была твоя мама? Или — посмотри, кем был я? Сплошные вопросы…»
Она спрятала фотографию обратно в карман.
— Что за компанию я вскоре пополню? — спросила она вслух, но не дядю Мишу, а себя. — Семью или сборище стервятников?
Дядя Миша не ответил — только понимающе усмехнулся уголком рта. Машина насилу выползла из леса. «Насилу» — потому что колёса то и дело пробуксовывали, мотор надрывно рычал, а дядя Миша матерился — негромко, но весьма смачно. Наконец «буханка», сделав последнее усилие, вырвалась из снежного плена и остановилась. Выйдя из машины, Инга невольно замерла: перед ней возвышался особняк, напоминающий небольшой замок.
Назвать его просто «домом» не поворачивался язык, даже у неё — человека, который видел особняки, пахнущие кровью, замки с привидениями и виллы, где стены помнят чужие крики. Это сооружение было иным — оно не просило восхищения — оно требовало его: не вписывалось в пейзаж, а царило над ним.
Тёмный кирпич, кованое железо, стиль северного модерна — тяжёлый, угловатый, с налётом средневековой мрачности. Два этажа, остроконечные крыши с башенками, высокие стрельчатые окна, больше похожие на бойницы, чем на источники света. Снежные шапки на башенках напоминали белые ночные колпаки — нелепые, почти комичные, но от этого ещё более жуткие, потому что они придавали дому сходство со спящим великаном, которого лучше не будить, потому что неизвестно, что он сделает, проснувшись.
Вокруг высились вековые сосны. Их лапы гнулись под тяжестью снега — низко, почти до земли, и казалось, что деревья кланяются особняку и замирают в этом поклоне, не смея выпрямиться. Особняк не стоял среди них — он вырос из недр земли, как часть этого лесного пейзажа.
«Красиво», — подумала Инга. —«Но мрачновато…»
«Буханка» остановилась перед массивными дубовыми воротами. Инга расплатилась — не глядя, сунула дяде Мише несколько купюр, и, подхватив чемодан, направилась к крыльцу. Ветер тут же бросил ей в лицо пригоршню колючих снежинок — маленьких, острых, как тысячи иголок. Она на миг зажмурилась, чувствуя, как холод пробирается под воротник пальто, заползает за шиворот, добирается до позвоночника.
«Здесь холодно даже внутри», — подумала она. — «И я не о погоде…»
Дверь открылась прежде, чем она успела постучать. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Седую бороду клинышком он носил с той тщательностью, которая выдаёт человека, привыкшего к дисциплине — либо военной, либо собственной, внутренней. Глаза — цепкие, как у ястреба, — впились в Ингу, ощупали с ног до головы, оценили, классифицировали и, видимо, одобрили. Одет он был в дорогой, но старомодный охотничий костюм, из-под воротника которого виднелся шёлковый платок — тёмно-бордовый, с едва заметной вышивкой.
Степан Бражник, собственной персоной — её троюродный дядя. Богатый, эксцентричный и, по слухам, слегка тронувшийся после смерти жены. Он жил отшельником в этом впечатляющем доме, выстроенном по собственному проекту, в богом забытой глуши Тверской губернии — недаром регион входит в двадцатку самых лесных территорий России. И вдруг — телеграммы всем: «Приезжайте».
«Зачем?» — спросила себя Инга в сотый раз. Степан ответил раньше, чем она успела открыть рот.
— Инга, — произнёс он голосом, не терпящим возражений. Голос был низким, грудным, с хрипотцой — такой бывает у людей, которые много курили, а потом бросили, но лёгкие так и не восстановились. — Добралась наконец, отлично, ты последняя.
— Здравствуйте, Степан… — начала она, но он уже схватил её за локоть.
Схватил крепко — пальцы впились в руку выше локтя, там, где кожа особенно чувствительна. И втянул внутрь — резко, нетерпеливо, точно боялся, что её тоже унесёт буран. Или что она сама раздумает входить и уедет обратно.
«Поздно», — подумала Инга, переступая порог. — «Я уже здесь».
Холодный воздух остался снаружи, а внутри было вполне тепло.
Инга оказалась в большом холле, занимавшем почти половину первого этажа, тёмном, но не мрачном.
Полы из тёмного дуба, отполированные до зеркального блеска, отражали пламя камина, пылающего в дальней стене. Отражение получалось искажённым, зыбким — огонь плясал на тёмной поверхности, превращаясь в причудливые тени. Инга на секунду поймала себя на мысли, что смотрит и не на пол вовсе, а на чёрную воду, в которой горят странные негасимые костры.
«Хватит», — одёрнула она себя. — «Ты не в готическом романе, а в обычном, хоть и богатом, доме».
В центре холла висела тяжёлая бронзовая люстра, но её не зажигали, предпочитая уютный полумрак свечей и камина. И в этом был свой смысл — или свой намёк. «Мы не хотим видеть друг друга слишком хорошо», — говорил этот полумрак. — «Мы предпочитаем оставаться в тени, каждый — в своей».
В помещении достаточно сильно пахло деревом и воском — тем самым, которым натирают полы и мебель, чтобы они блестели. И ещё чем-то сладковатым, похожим на ладан.
«Свечи», — поняла Инга. — «Ароматические свечи — Новый год, как-никак».
Запах проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая смутную тревогу — ту самую, которая не имеет причин, но от этого становится только сильнее.
— Проходи в свою комнату, она на втором этаже, первая справа по коридору.
Степан махнул рукой в сторону лестницы, ведущей на второй этаж.
— Все соберутся в столовой, через пару часов, к праздничному ужину. — продолжил Степан, не глядя на неё. — Ты отдохни, переоденься и спускайся вниз, к родственникам. Только не жди от них радости…
— Радости? — переспросила Инга, стягивая пальто. — Я и не жду. Но зачем я здесь? Вы не ответили…
Степан обернулся. На секунду — всего на секунду — его лицо исказила гримаса… нет, не гнева, не раздражения — боли. Такой боли, которую человек носит в себе годами, а потом внезапно всё выплёскивается наружу, обжигая окружающих.
— Узнаешь за ужином, — сказал он тихо. — Отдохни от поездки, детка, время есть.
— Филипп тебя проводит, — указал рукой Степан на стоявшего чуть поодаль пожилого дворецкого.
Он развернулся и быстро, с лёгким прихрамыванием, ушёл в коридор, ведущий в правую часть дома. Инга заметила эту хромоту только сейчас. «Старая травма? Или что-то недавнее?»
Хотя холл и казался пустым, но она чувствовала — кожей, затылком, тем самым шестым чувством, которое не обманывало никогда, — как дом дышит. Где-то тикали часы и поскрипывали половицы — негромко, осторожно. Тени от камина плясали на стенах, и на мгновение Инге почудилось, что лосиные рога на стене шевелятся — медленно, тягуче, как ветви подводных растений, — превращаясь в руки, тянущиеся к ней.
«Стоп», — приказала она себе. — «Ты не нервничаешь и не боишься: ты — профессионал».
Тем временем дворецкий молча подхватил чемодан Инги, и они поднялись на второй этаж по изящной лестнице с коваными перилами, украшенными замысловатым узором из виноградных лоз и гроздьев. Наверху темнел длинный коридор без окон, с несколькими дверями по обе стороны — все закрытые, все одинаковые, все молчаливые. Дверь в комнату гостьи оказалась заперта, но в замке торчал изящный ключ.
Филипп повернул ключ, и дверь мягко отворилась. Дворецкий занёс чемодан в комнату и также молча удалился.
«Немногословный, однако», - подумала Инга и оглядела комнату, оказавшуюся светлой, уютной и разительно отличающейся от довольно мрачной обстановки первого этажа дома.
Стены здесь были выкрашены в нежный кремовый цвет, а не затянуты тёмными обоями, как в коридорах. Вместо тяжёлых портьер на окнах висели лёгкие льняные занавески. В углу тепло мерцал небольшой камин — электрический, но с удивительно живой, убаюкивающей имитацией пламени. От обычной электрической лампочки в светильнике на стене исходил тёплый золотистый свет. Всё здесь дышало покоем: пушистый ковёр на полу, удобное кресло у окна, широкая кровать, застеленная свежим бельём, прикроватный столик с настольной лампой под абажуром. Рядом с гардеробной, скрытой за резной ширмой старинной работы — тёмное дерево, инкрустация перламутром, сцены из античных мифов — она заметила дверь, ведущую в небольшую, но очень чистую туалетную комнату. Оттуда выглядывали край современной душевой кабины из матового стекла, белоснежная раковина-тюльпан и небольшая ванна на изогнутых ножках. «Наконец-то можно будет смыть с себя дорожную пыль и напряжение», — с облегчением подумала Инга, закрывая за собой дверь.
Она приняла душ, переоделась в сухое и тёплое платье цвета лесной хвои, расчесала волосы и позволила себе просто посидеть в кресле у камина, глядя на пляшущие языки искусственного пламени. Дом за стеной жил своей жизнью — где-то хлопали двери, слышались приглушённые голоса, но здесь, в этой маленькой светлой бухте, было тихо и спокойно. Инга даже задремала на полчаса, чего с ней давно не случалось в чужих домах. Сквозь дрёму она слышала продолжающиеся завывания пурги. А снег всё кружился в своём холодном танце и падал, укутывая спящую землю в белую ватную тишину.
Спустя два часа, отдохнувшая и посвежевшая, Инга спустилась вниз, легко ступая по лестнице и чувствуя, как усталость отпускает мышцы, а голова проясняется. Инга уже хотела направиться в столовую, как вдруг из-за угла, из маленькой гостиной, появилась высокая женщина в ярко-красном платье.
— Инга! Слава богу!
Голос — звонкий, немного истеричный — ударил по ушам, когда она уже собиралась идти в столовую. К ней метнулась высокая женщина лет тридцати, с короткой стрижкой и острыми скулами — Стелла Бражник, родная сестра хозяина дома, значительно моложе брата и почти не похожая на него — настолько, что в их родстве можно и усомниться, если бы не одинаковый разрез глаз и одинаковая манера смотреть исподлобья. На Стелле было ярко-красное платье, полностью диссонирующее с общей атмосферой дома. Оно словно кричало: «Я здесь! Я жива! Я не боюсь!» — но кричало слишком громко, слишком настойчиво, так что Инга сразу поняла: боится… и очень сильно.
— Представляешь? — затараторила Стелла, хватая Ингу за руку и ведя в сторону столовой. — Собрал всех, как грибы в корзину. Семейный совет! Ты же детектив? Ты хоть что-то понимаешь?
— Пока нет, — честно ответила Инга.
— Этот старый дурак, кажется, окончательно съехал с катушек, — Стелла говорила быстро, глотая окончания, чтобы успеть высказаться. — Он последний год ни с кем не общался, сидел тут, что-то строил, перестраивал. Говорят, даже тайную комнату оборудовал, за библиотекой…
Инга насторожилась.
— Тайную комнату?
— О да! — Стелла закатила глаза как-то уж совсем театрально, но в ней чувствовалась неподдельная тревога. — У него здесь сейф в стене, подвал, в котором можно заблудиться, и куча чуланов. Параноик какой-то… — Она помолчала секунду, потом добавила уже тише: — Но деньги, Инга, деньги у него огромные. И поэтому…
— Поэтому что?
— Поэтому здесь собрались не самые приятные люди, — прошептала Стелла, без особого усилия толкая массивную дверь, открывшуюся совершенно беззвучно — петли были хорошо смазаны.
Столовая выглядела роскошной и холодной, с огромным столом в центре, изготовленным из карельской берёзы: светлого дерева, с тёмными прожилками, похожими на извилистые реки на карте. Рассчитанный на двенадцать персон, он ломился от закусок: икра, семга, буженина, соленья, грибы, пирожки с разной начинкой, — но атмосфера за ним царила кладбищенская.
Инга сразу окинула взглядом присутствующих, автоматически фиксируя каждую деталь — как учили, как привыкла, как умела. Лица, позы, жесты, то, как люди держат вилки и куда смотрят, когда молчат. Всё это улики — не те, что принимают в суде, а те, что подсказывают следователю, где копать.
Во главе стола массивный резной стул с высокой спинкой — трон, не иначе, — где должен восседать хозяин, пока пустовал. Степан, видимо, решил войти последним. Для эффекта? Или потому что не хотел ждать, как все?
Слева сидели двое мужчин, как две капли воды похожих друг на друга: близнецы Семён и Пётр Кривцовы — племянники Степана, тридцати лет от роду. Оба в дорогих одинаковых свитерах — тёмно-синих, с тонкой вязкой, и с одинаково тяжёлыми челюстями — такими, казалось, можно перекусить стальную проволоку. И оба с настороженным взглядом — не настороженностью жертвы, а настороженностью хищника, который не уверен, кто здесь главный.
Тот, что оказался ближе к Инге — Семён — нервно крутил в руке серебряную солонку. Крутил и ставил, крутил и ставил — бесконечный, монотонный ритуал, который выдавал в нём человека, привыкшего к контролю и потерявшего его. Пётр же, наоборот, сидел с каменным лицом, разглядывая вилку в своей руке.
«Близнецы, а разные», — отметила Инга. — «Один — огонь, другой — лёд… но оба опасны».
Рядом с ними — их двоюродный брат Виктор Садовский, мужчина лет сорока, обнявший за плечи свою хрупкую жену. Объятие было собственническим, почти душащим — Инга заметила, как Маша, жена Виктора, то и дело пыталась чуть отодвинуться, но муж каждый раз притягивал её обратно. Виктор улыбался как-то широко, маслянисто, с налётом фальши, а лоб его неприятно блестел, выдавая внутреннее волнение. «Скользский тип», — подумала Инга. — «Из тех, кто продаст родную мать и будет улыбаться, пока подписывает договор».
Маша Садовская напоминала испуганную мышку. Серое платье — слишком скромное для такого вечера, слишком мешковатое для её хрупкой фигуры. Воротник она поправляла каждые полминуты — то поднимала, то опускала и косилась на мужа — часто, испуганно, ожидая подвоха.
Но больше всего Ингу заинтересовал тот, кто сидел в самом тёмном углу стола, практически спиной к окну, за которым бушевала метель. Аркаша Зябов —двоюродный племянник, около двадцати пяти лет, но выглядевший на все сорок. Бледное, одутловатое лицо — такое лицо бывает у людей, которые давно не видели солнца и, возможно, уже не увидят никогда. Глубоко посаженные глаза с красными белками — воспалёнными, больными. И руки — трясущиеся, с обкусанными ногтями — он постоянно прятал их под стол.
Инга заметила, что он то и дело касается внутреннего кармана куртки. Один раз, другой, третий. Проверял — на месте ли что-то жизненно важное. «Наркотики?» — подумала она. — «Или оружие?» От него пахло не алкоголем, а чем-то химическим, горьким — резким, неприятным, въедающимся в ноздри.
«Метадон?» — предположила Инга. — «Или что-то тяжелее…»
Мрачный, опасный и непредсказуемый тип. Именно такие — в тихом омуте черти водятся — часто оказываются или главными злодеями, или первыми жертвами.
— А, сыщица пожаловала! — громко произнёс Виктор, растягивая губы в улыбке.
Инга почувствовала почти отвращение, но не от слов — от интонации. В ней было что-то слащаво-приторное и наигранное, как у человека, который слишком старается казаться дружелюбным и тем самым выдаёт свою враждебность.
— Ну, теперь точно все тайное станет явным, — продолжил Виктор, не дожидаясь ответа. — Степан, видимо, решил провести инвентаризацию душ перед праздником.
— Заткнись, Виктор, — бросил Семён, не переставая крутить солонку. — Не нагнетай.
— А что нагнетать? — вмешался Пётр, глядя на брата с холодной усмешкой. — Все и так понятно. Старик собирается делить имущество. Потому и позвал всю шушеру.
— Какую шушеру?! — взвизгнула Стелла, садясь на своё место. — Я его родная сестра!
— Родная сестра, которая живёт в Париже на его деньги, — парировал Семён, и в его голосе прозвучала такая откровенная злоба, что Инга невольно отметила: «этот ненавидит Стеллу. За что?»
— Господа, прошу всех быть сдержаннее! — тихо, но твёрдо сказала Инга, занимая свободное кресло между Машей и пустующим местом Степана.
Она не повысила голос и не приказала, просто — сказала. И в этой тишине, в этой спокойной уверенности было что-то такое, что заставило всех замолчать. Даже Семён перестал крутить солонку.
Маша благодарно кивнула Инге, быстро и почти незаметно — спасибо, которое боится, что его увидят.
Аркаша поднял на Ингу мутные глаза. И на секунду — всего на секунду — в них мелькнуло что-то осмысленное. Что-то живое, что не вязалось с его больным, опустошённым лицом. И странно — умоляющее. Как у человека, который хочет что-то сказать, но не может… или боится. Он тут же отвёл взгляд.
«О чём ты молчишь, Аркаша?» — подумала Инга. — «Что ты знаешь такого, чего не знаем мы?»
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. С грохотом — потому что Степан не стал её открывать плавно, как делают воспитанные люди, а толкнул с такой силой, что ручка ударилась в стену. И на пороге появился он — мрачнее тучи, держа в руке папку, тяжёлую, окованную медью, с потемневшими от времени углами. Очередная антикварная безделушка, которую он хранил в своём кабинете — и которая, наконец, пригодилась.
«Для чего?» — спросила себя Инга. — «Чтобы хранить бумаги? Или чтобы бить по головам?»
— Все здесь? — спросил Степан, обводя всех взглядом.
Вопрос был риторическим. Он и так видел — все здесь. Все, кого он позвал и кого хотел видеть в этот вечер. И, возможно, те, кого он хотел бы не видеть… никогда.
— Отлично.
Он прошёл к своему месту, но не сел. Положил папку на стол — тяжело, с глухим стуком, от которого звякнули бокалы, и заговорил.
Голос его звучал жестко, без тепла и сомнения, без той боли, которую Инга увидела мельком, в холле — остались только лед и сталь.
— Не буду ходить вокруг да около, — начал он. — Я собрал вас не просто на Новый год. Я собрал вас, чтобы объявить о моём завещании.
По столу прокатился вздох — общий, коллективный, как дыхание одного большого, испуганного зверя. Кто-то выдохнул с облегчением — значит, боялся худшего. Кто-то — с разочарованием — значит, надеялся на что-то другое. А кто-то, как показалось Инге, и вовсе затаил дыхание. Замер… превратился в камень.
«Тот, кому есть что скрывать», — подумала она. — «Тот, кто боится не завещания, а того, что будет после него».
— Я серьёзно болен, — продолжил Степан, и в комнате повисла мёртвая тишина.
Такая тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене и потрескивают свечи.
— Врачи дают неутешительный прогноз, мне осталось немного. Поэтому я хочу, чтобы после моей смерти не возникало споров и дрязг. Я хочу, чтобы вы знали — кому и что отходит.
— Степан, может, не за столом? — неуверенно произнесла Маша.
Голос её слегка дрожал — Инга не поняла, почему.
— Может, после ужина? Праздник всё-таки…
— Праздник? — Степан криво усмехнулся, и в этой странной усмешке не было иронии, не было горечи, не было ничего, кроме пустоты. Похоже, человек давно забыл, что такое праздник, и теперь только имитирует эмоцию, которую от него ждут.
— Для кого праздник? Для того, кто уже в мыслях вскрывает мой сейф?
Он бросил взгляд на Виктора. Короткий, колючий, как удар кинжала. Виктор побледнел — неуловимо, на долю секунды — но Инга заметила.
«Попал в точку», — подумала она. — «Виктор — главный претендент? Или в чём-то подозреваемый?»
— Нет, Маша, сейчас, — продолжил Степан. — Иначе я могу не успеть…
Инга заметила, как побелели костяшки пальцев Стеллы. Как Семён и Пётр переглянулись — быстрым, многозначительным взглядом, который мог означать и сговор, и взаимное предупреждение. Как Аркаша начал мелко-мелко трясти головой — беззвучно, почти незаметно.
— Впрочем, Маша права. Прежде чем я открою этот конверт… — Степан положил руку на папку.— Давайте поужинаем по-человечески, как семья. Возможно, в последний раз.
Он щёлкнул пальцами. Из кухонной двери выплыл дворецкий — благообразный и гладко выбритый пожилой мужчина, лет шестидесяти пяти, не меньше, но двигающийся по дому уверенно и почти бесшумно — очевидно, проработавший в доме не один год.
Дворецкий начал разливать вино отточенными, почти автоматическими движениями. Он наклонял бутылку, поворачивал её, поднимал — всё по правилам, всё как в учебниках по этикету. Красное вино — тёмное, густое, почти чёрное в полумраке свечей — наполняло бокалы, и в этом было что-то тревожное.
«Цвет крови», — подумала Инга.
Стелла нервно схватила свой бокал, как спасательный круг.
— Ну, за встречу! — выкрикнула она, пытаясь разрядить обстановку.
Голос её сорвался на высокой ноте. Все подняли бокалы: кто-то — с надеждой, кто-то — равнодушно, автоматически.
Инга поднесла вино к губам и вдруг остановилась, не сделав ни глотка. В горле пересохло — от напряжения и странного предчувствия. Внутреннее чутьё, не раз спасавшее её в сложных делах, вытаскивавшее из засад, подсказывавшее, кому верить, а кого бояться, — приказало: «Не пей. Смотри в оба».