Тридцать лет среди индейцев: Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера

Из Хопкинсвилла я отправился к мачехе, где стал готовиться к возвращению на Лесное озеро. Многие родственники, жившие по ту сторону Миссисипи, возвратились к себе домой, но брат и невестка настояли на том, чтобы ехать со мной. Из дома брата Эдуарда под Нью-Мадридом я вернулся в Джексон, где опять заболел. Между тем моё состояние благодаря добровольным пожертвованиям встретившихся мне гостеприимных и милосердных людей возросло до 500 долларов. Вот почему брат, опасаясь, как бы такая крупная сумма не навлекла на меня беды, если я поеду один, решил меня сопровождать.

Из Джексона мы отправились в Сент-Луис, где навестили губернатора Кларка, который уже во многом помог брату, когда тот меня разыскивал. Кларк встретил нас очень благожелательно и предложил сделать все, что мы сочтем необходимым, чтобы помочь вывезти мою семью из страны индейцев. Брат хотел отправиться со мной, захватив побольше людей, чтобы в случае необходимости забрать детей силой. Но я, улучив денек, пошел к губернатору Кларку один и попросил его не придавать значения словам брата, который не знал условий той местности, куда я направлялся, и не понимал, как можно добиться успеха в нашем предприятии. По правде говоря, я не хотел, чтобы меня сопровождал кто-нибудь из белых людей, будь то даже мой родной брат, так как хорошо понимал, что он не перенесет трудностей путешествия и не сможет, подобно мне, прожить всю зиму в индейской палатке. Более того, я считал, что брат будет для меня скорее помехой, чем помощником. Губернатор Кларк хотел доставить меня к Лесному озеру через верхнюю Миссисипи, но этот путь был для меня неприемлем, так как он пересекал страну сиу. Кларк дал мне маккинакскую лодку, вмещавшую 60 человек, с соответствующей командой и, кроме того, три бочки муки, две бочки сухарей, ружья, палатки, топоры и т.д. Уговорив наконец брата вернуться домой, я отправился в путь один. Из-за бурного течения Миссисипи ниже устья Миссури большая и тяжелая лодка вскоре оказалась негодной для такого путешествия. Поэтому я оставил ее у волока Сиу. Оттуда я с двумя мужчинами поплыл в маленьком каноэ к истокам реки Иллинойс у Чикаго.

Губернатор Кларк дал мне письмо к м-ру Мак-Кензи, местному представителю по делам индейцев. Но, так как в это время ни одно судно не отправлялось в Маккинак, Мак-Кензи дал мне каноэ из древесной коры с индейским экипажем. Однако индейцы вскоре решили остановиться и пропьянствовали несколько дней. А в это время мимо проходил возвращавшийся пароход, на котором я и добрался до Маккинака. Здесь капитан, по имени Кнапп, предложил доставить меня на своем судне до острова Драммонд. Там я встретил сердечный прием со стороны д-ра Митчелла и представителя по делам индейцев полковника Андерсона. Последнему удалось переправить меня к Со-Сент-Мари.

Там мне пришлось прождать два-три месяца, так как местный уполномоченный, полковник Диксон, сам собиравшийся в отъезд, не разрешал мне переправиться к озеру Верхнему на судне «Северо-Западной компании», которое за это время успело трижды сходить туда и обратно. Наконец полковник отправился в путь и взял меня на свое судно. Едва мы отошли от берега, как Диксон дал мне в руки весло, несмотря на то что я был не совсем здоров, и заставил грести до тех пор, пока я в изнеможении не опустился на дно лодки. Увидев, что я уже больше ни на что не гожусь, полковник велел высадить меня на берег примерно в 20 милях от Форт-Вильяма, где я встретил м-ра Гиарсона, которому были доверены заботы о каком-то имуществе «Компании Гудзонова залива». Возмущенный отношением ко мне полковника Диксона, я сказал ему, когда он меня покинул, что все равно доберусь в Ме-нау-цхе-тау-наун раньше его. Свой багаж я оставил на попечении м-ра Гиарсона и, договорившись с одним старым французом, чтобы он помог мне управлять маленьким каноэ, тронулся в путь. Мы благополучно пересекли озеро, и я действительно оказался у цели раньше Диксона.

Все мои близкие были здоровы. На следующий день мне сообщили, что к палатке приближается «рыжеволосый англичанин» (так прозвали индейцы полковника Диксона). Не вставая с места, я крикнул ему изнутри, чтобы он не входил ко мне.

«Вы видите, я в своей палатке, хотя вы и бросили меня на берегу озера далеко от моего дома и от такого места, откуда мне могли бы оказать помощь. В моей палатке нет места для таких людей, как вы, и я надеюсь, вы сюда не войдете!»

Я хорошо понимал, что он пришел ко мне за продуктами, но не хотел ни встречаться с ним, ни давать ему что бы то ни было.

Полковник ушел из нашей деревни и по индейской тропе отправился к реке Ред-Ривер. Но в реке в этом году было очень мало воды, и Диксону пришлось весьма туго: он чуть не умер с голоду.

Полковнику попалось на пути индейское кладбище, где были похоронены один из моих шуринов, дочь Ото-пун-не-бе и много моих друзей и знакомых. Все могилы были тщательно укрыты. Но полковник Диксон сломал ограды и маленькие навесы над могилами, чем нанес тягчайшее оскорбление индейцам. Они грозились убить его и, несомненно, исполнили бы свое обещание, подвернись им удобный случай. Но полковник направился в Пембину, а оттуда к озеру Траверс и больше никогда не возвращался в страну оджибвеев.

Через несколько дней после моего приезда в Ме-нау-цхе-тау-наун один из моих детей заболел корью и умер, так как эта болезнь в то время всегда заканчивалась у индейцев смертью. Другие дети тоже заразились, но я уже немного научился ухаживать за больными, и никто из них не погиб.

Вскоре у нас вышли все запасы, и мы вместе с Ме-цхик-ко-наумом начали готовиться к охоте с применением магии.

Я опять увидел во сне юношу, который уже не раз являлся ко мне при подобных обстоятельствах. Он спустился ко мне, как обычно, и, остановившись передо мной, начал суровее, чем всегда, упрекать меня за жалобы и стоны из-за смерти ребенка.

«Впредь ты меня больше не увидишь, – сказал он, – и остаток пути, который суждено тебе пройти, будет усыпан терниями и шипами. И беды обрушатся на тебя в будущем главным образом из-за преступлений и плохого поведения твоей жены. Но на сей раз, поскольку ты позвал меня, я хочу еще раз тебя накормить!»

После этих слов я посмотрел вперед и увидел огромную стаю уток, совершенно покрывшую озеро, а повернув голову в одну сторону, я увидел осетра, посмотрев в другую – северного оленя. И этот сон сбылся, как и другие, по крайней мере в той его части, которая касалась охоты и рыболовства.

С наступлением зимы я ушел на реку Ред-Ривер, где занялся охотой на бизонов и вялением мяса, готовясь к возвращению в Соединенные Штаты. За 10 лет до того времени, о котором здесь рассказывается, я разошелся со своей первой женой. Но настояния индейцев, да и условия жизни побудили меня взять другую жену. От нее у меня было трое детей, а детей от первой жены тогда не было в деревне. Вторая жена отказалась следовать за мной, и я, забрав троих детей, отправился в путь без нее. Но у озера Рейни-Лейк жена догнала и согласилась сопровождать меня в Маккинак.

На обратном пути большую помощь оказывали мне служащие «Северо-Западной компании». Однако на острове Драммонд мне пришлось пережить тяжелое разочарование. Когда я направлялся к Рейни-Лейк, мне хотели преподнести много ценных подарков, но я от них отказался, так как не мог их увезти. Мне обещали сохранить все в целости до моего возвращения. Но за это время старший офицер, сделавший мне так много добра, сменился новым. У того был совсем другой характер, и он не хотел ничего делать для людей, в какой-то степени связанных с индейцами. Этот человек отказался принять меня или оказать мне какое-нибудь содействие. Однако благодаря любезной помощи м-ра Эрметингера из Со-Сент-Мари мне все же удалось добраться до Маккинака.

В Маккинаке представителем по делам индейцев был в то время полковник Бойд. Он вызвал меня и предложил работать подручным в своей кузнице. Но эта работа мне не понравилась и я не согласился там оставаться. Тогда Бойд дал мне 100 фунтов муки, такое же количество свиного сала, немного виски, табаку и т.д. В Чикаго отходили два судна, но ни одно из них не принимало меня на борт, хотя денег у меня было достаточно и я предлагал оплатить проезд. Мне не оставалось иного выхода, как купить у индейцев плохое старое каноэ из древесной коры, за которое я отдал 60 долларов. Затем я нанял трех французов, но полковник Бойд не отпустил их со мной. Все же он дал мне письмо к д-ру Уолкотту, тогдашнему представителю по делам индейцев в Чикаго, и я отправился в путь только с одним помощником.

Через некоторое время, остановившись в поселке индейцев оттава Вау-гун-ук-кецце, я обнаружил, что мое непрочное каноэ сильно течет и продолжать в нем путешествие невозможно. Пришлось купить новое каноэ, заплатив за него 80 долларов. Несколько моих приятелей оттава решили сопровождать меня, и мы двинулись дальше. Нас было восемь мужчин в одном каноэ и шесть в другом и, кроме того, несколько женщин. Так мы плыли, пока до Чикаго не осталось два дня пути, но тут мы встретили других индейцев, сообщивших тревожные новости об уровне реки Иллинойс, и друзья расстались со мной, решив вернуться домой; моя жена уехала с ними.

В Чикаго у меня опять началась лихорадка; мои запасы истощились, и я попал в крайне бедственное положение. Тогда я пошел в д-ру Уолкотту, чтобы передать ему письмо полковника Бойда, но он не захотел меня принять или позаботиться обо мне. Между тем он хорошо знал, кто я такой, так как видел меня в Чикаго раньше; я никак не мог понять, почему он отказал мне в помощи. Пришлось поставить палатку недалеко от его дома у болота, поросшего диким рисом. И в течение нескольких дней мне удавалось кормить детей мясом черного дрозда, подстреливая птиц, когда они садились на болото, хотя чувствовал я себя так плохо, что не мог простоять на ногах более пяти минут.

Как только я смог, опираясь на палки, дотащиться до двери дома д-ра Уолкотта, я рассказал ему, что моим детям грозит голодная смерть. Но он грубо прогнал меня. Когда я повернулся спиной к его двери, на глазах моих выступили слезы. Со мной это редко случалось, но из-за болезни я стал похож на женщину. По дороге от дома до палатки я три-четыре раза терял сознание, отлеживаясь у обочины дороги. Вскоре мои страдания и муки детей облегчил один француз, переправивший через волок несколько лодок. Его жена была индианка из племени оджибвеев и всегда сопровождала мужа, когда он перетаскивал лодки. Хотя его лошади устали после длинной дороги, он все же согласился перебросить меня вместе с каноэ на 60 миль дальше, а если лошади выдержат, то и на все 120 миль (длина волока при тогдашнем уровне воды). Мы договорились о цене, которая показалась мне весьма скромной. Кроме того, француз одолжил мне молодую лошадь для верховой езды, так как считал, что я еще слишком слаб для ходьбы и мне будет удобнее ехать верхом, чем на его повозке вместе с каноэ. Но мы не проехали даже 60 миль, как мой спутник заболел кровавым поносом. В реке теперь появилось немного воды, и я решил плыть в своем каноэ вниз по течению. Молодая лошадь француза была украдена индейцами поттаватоми в ту же ночь, когда я ее вернул. Но у него был юноша помощник, а я со своей стороны постарался всячески услужить им, чтобы они могли тронуться в обратный путь. С французом мы расстались тотчас за Чикаго, и опять я остался без помощников, если не считать старого индейца, по имени Гос-со-квау-вау (Курильщик). Мы спустили с ним лодку в реку, но воды в ней было слишком мало, чтобы нести всех нас. Мы только время от времени сажали в каноэ детей, подталкивая его один с носа, другой с кормы. Мы продвинулись не более чем на три мили, когда я сообразил, что такой способ передвижения будет слишком медленным и мучительным. Поэтому я решил договориться со встретившимся нам по дороге индейцем поттаватоми. За одно одеяло и пару кожаных ноговиц тот согласился перевезти на своих лошадях детей и багаж до устья реки Ан-нум-мун-не Се-бе (Йеллоу-Окр), то есть на расстояние 60 миль. Эта река течет со стороны Миссисипи и ниже ее впадения в Иллинойс, в последнем всегда много воды. Я немного опасался доверить детей и багаж поттаватоми, но старый Гос-со-квау-вау полагал, что тот окажется частным человеком. Посадив детей на лошадь, индеец сказал: «Через три дня я доберусь до устья Ан-нум-мун-не и там буду тебя ждать».

Так мы расстались без лишних слов. Вместе со старым Курильщиком я снова направился в долгий мучительный путь вдоль русла Иллинойса. По обеим сторонам дороги от Чикаго до реки Йеллоу-Окр раскинулись прерии, поэтому добраться туда при наличии повозки и лошадей не составляет труда. Прибыв к условленному месту, мы застали там поттаватоми. Все было в целости и сохранности.

Мы сложили свои вещи в каноэ и поплыли вниз по реке к форту Кларк, расположенному на узкой полосе земли между двумя озерами. Индейцы называют это место Ка-гах-гум-минг («почти вода», то есть перешеек). Здесь я встретил нескольких знакомых и даже родичей, то есть людей, в какой-то мере связанных с тем индейским родом, к которому я сам принадлежал. Там были, например, сын Тау-га-ве-нинне, покойного мужа Нет-но-квы, и родичи одной из моих жен. Некая старая индианка, считавшая себя моей родственницей, дала нам целый мешок вискобимменука (сорт кукурузы, которую собирают зеленой, а затем варят и сушат).

Милях в трех от этого места, плывя вниз по реке, мы увидели на берегу индейца, который крикнул мне: «Друг, любишь ли ты свежую оленину?»

Когда я ответил утвердительно и остановил каноэ, он положил в него большого жирного оленя и сказал: «Может быть, тебе доставит удовольствие мясо этого оленя, которого я только что убил».

С этими словами он собрался уходить, но я позвал его назад и, несмотря на отказ взять какую-нибудь плату за оленя, дал ему немного пороху, несколько пуль и кремней, за что он очень меня благодарил.

Как-то мне удалось подстрелить журавля, и я бросился в воду, чтобы достать его, хотя был сильно разгорячен от работы. Вскоре мне стало плохо, но, не подумав о причине этого недомогания, я опять полез в воду за другой добычей. Тут болезнь свалила меня. Приступ лихорадки был таким сильным, что, опасаясь смерти, я велел старому Курильщику отвести детей к губернатору Кларку, так как верил, что тот поможет им добраться до моих родных. Но мои опасения не оправдались, я начал быстро поправляться и через несколько дней смог продолжить путешествие. По дороге мы встречали множество индейцев поттаватоми. Их палатки большими скопищами стояли почти на каждом изгибе реки. Некоторые поттаватоми плыли в каноэ по реке, и тогда мы путешествовали вместе. Однажды из палатки на берегу выбежал человек и спросил, кто я такой. Когда я ему ответил, индеец осведомился, можно ли моим детям есть мед. На мой ответ, что, пожалуй, можно, он прислал к нам двух юношей, которые принесли по большой миске меду и передали их мне.

Так мы спустились вниз по реке Иллинойс, причем я добывал много дичи, у нас всегда было вдоволь еды, и здоровье мое все время улучшалось. Вскоре мы добрались до Сент-Луиса. Здесь губернатор Кларк встретил нас со свойственной ему добротой, причем отнесся хорошо не только ко мне и моим детям, но и к старому Курильщику, так много помогавшему нам в дороге. Вручив старику хороший подарок, он отпустил его только тогда, когда обеспечил средствами передвижения для возвращения на родину.

В Сент-Луисе пришлось шить детям новую одежду, и мы задержались в этом городе больше, чем я предполагал. Так как не все вещи были готовы к отъезду, губернатор выслал их позднее в Кентукки. Кларк дал мне письмо к представителю по делам индейцев в Кейп-Джирардо, куда я отправился в своем каноэ из древесной коры. В этом городе я оставил свою лодку, и, хотя долго там не задерживался, мне представился случай познакомиться с несколькими людьми из экспедиции майора Лонга, возвращавшейся из путешествия к Скалистым горам[103]. Это было осенью 1820 г. Прошел почти год после моего первого приезда на Огайо в 1819 г. А когда я в 1819 г. отправлялся в путь от Лесного озера, минуло ровно 30 лет со времени моего похищения Ма-нито-о-гизиком и Киш-кау-ко. Итак, я попал в плен, по-видимому, в 1789 г. Теперь мне 47 лет.

В течение четырех месяцев я прожил у своих сестер в Джексоне, расположенном в 10 милях от Кейп-Джирардо. Оттуда я съездил в Кентукки, а осенью возвратился в Сент-Луис, чтобы повидаться с губернатором Кларком. Но он куда-то уехал, а в городе свирепствовала эпидемия лихорадки и я не стал там задерживаться. На обратном пути в Гранд-Прейри, который находится в 80 милях от того места, где я оставил своих детей, меня опять свалил сильный приступ лихорадки. К счастью, я попал там к женщине, благодаря заботливому уходу которой вскоре выздоровел. В это время мне сообщили, что мои дети тоже заболели лихорадкой, распространившейся по всей местности, и я, несмотря на свою слабость и недомогание, поспешил к ним. Погиб только один ребенок, остальные же поправились, хотя и болели очень тяжело. Но я был не единственной жертвой этого несчастья. Из моих близких родственников умерло семь человек; смертность в этой части Штатов достигла чудовищных размеров.

Следующей весной была сделана еще одна попытка добиться получения мною части отцовского наследства. Но мачеха продала на Кубу нескольких рабов-негров, которые, как полагали, должны были мне принадлежать. Это дело и теперь еще не закончено; им занимаются адвокаты.

Весной 1822 г. я опять поехал на север, не очень довольный своим пребыванием у друзей из Кентукки. Пройдя волок Большой прерии, я отдал свое каноэ брату, а сам взял лошадей и поехал с детьми по берегу Иллинойса в Сент-Луис, а затем в Чикаго.

Уполномоченный по делам индейцев в районе Форт-Кларка жил в то время несколько выше этой крепости в местечке, н осящем название Элк-Харт. Во время моих путешествий уполномоченный, как и почти все люди в этом районе, относился ко мне по-дружески и всегда оказывал помощь в случае нужды. Поэтому я решил остановиться на сей раз в Элк-Харте, и, хотя уполномоченного не было дома, нас приютили и кормили там бесплатно, снабдив также кормом для лошадей. На следующий день я встретил уполномоченного, только что возвратившегося из Форт-Кларка, и рассказал ему о сердечном приеме, который был оказан нам в его отсутствие. Выслушав меня с удовольствием, он предупредил, что мне предстоит переправа через очень опасную реку. «Но сейчас у этого берега, – сказал он, – стоит лодка, в которой я сам переправился. Ее владелец живет на другом берегу. Переезжай туда на этой лодке и скажи ему, чтобы он переправил тебя и через другую реку, за его домом, а я заплачу ему за труды». Так я и сделал. Но моя дочь Марта вдруг заболела, и нам пришлось провести целый день недалеко от дома человека, которому принадлежала лодка. У меня была хорошая лошадь, подаренная братом, и этому человеку очень хотелось ее приобрести. Он предлагал купить ее, но я на это не соглашался, так как лошадь была нужна мне для путешествия. Владелец лодки настаивал на своем, угрожая тем, что не переправит меня через вторую реку, если я не уступлю ему лошадь. Он продолжал сыпать ругательства и угрозы, но ничто не могло заставить меня расстаться с лошадью. Между тем лодка находилась уже на реке, через которую мне предстояло переправиться, так как кто-то уже пользовался ею. Я рассчитывал найти ее на месте, но, когда подошел к переправе, ко мне верхом подъехал владелец и сказал: «Тебе не удастся переправиться, потому что я убрал лодку!» Не обратив внимания на его слова, я пошел дальше, но обнаружил, что лодка действительно исчезла. Ни бревен, ни другого материала, чтобы сделать какой-нибудь плот, поблизости не было. Боясь переправлять детей на лошади, я начал обдумывать, как же выйти из положения. Наконец мне пришла в голову мысль, что если лодка спрятана на суше, что наиболее вероятно, ее можно легко найти по следам, которые она оставила на земле. И действительно, я обнаружил эти следы на дороге, довольно далеко от реки. Лодка была спрятана в кустарнике примерно в одной миле от переправы. Я перетащил ее туда и перевез в ней своих детей. После того как лошади тоже перебрались через реку вплавь, я оттолкнул лодку от берега: «Плыви и остановись там, где спрятал тебя хозяин!»

В Чикаго мне пришлось продать своих лошадей гораздо дешевле, чем они стоили, капитану Бредли и м-ру Кензи, занявшему пост уполномоченного вместо д-ра Уолкотта, так как они сказали, что не смогут доставить лошадей в Маккинак. У меня осталась только старая лошадь, которую я хотел бросить как никуда не годную. Но за эту лошадь я получил от неких джентльменов, которым охотно подарил бы ее, 15 долларов. Когда прибывший на шхуне «Джексон» капитан Кейт прочел письмо губернатора, он заявил, что доставил бы лошадей до Маккинака бесплатно, но было уже поздно.

Поехал я в Маккинак главным образом для того, чтобы наняться переводчиком к местному уполномоченному по делам индейцев полковнику Бонду. Он часто говорил, что хочет, чтобы я работал при нем в этой должности, как только достаточно изучу английский язык. Каково же было мое разочарование, когда по прибытии я узнал, что приехал слишком поздно: недавно был нанят другой переводчик. Но полковник сказал мне, что скоро прибудет на пароходе новый уполномоченный по делам индейцев в районе Со-Сент-Мари и, вероятно, удастся устроить меня к нему переводчиком. Как только новый уполномоченный, м-р Скулкрефт, прибыл в Маккинак, он тотчас согласился взять меня в переводчики. Но он мог задержаться в Маккинаке только на один час и поэтому сказал, чтобы я побыстрее подготовился к отъезду в Со-Сент-Мари, дав мне четыре дня сроку. Я уже был готов к отъезду, когда пришло письмо от м-ра Скулкрефта, в котором он сообщил, что в Со-Сент-Мари есть переводчик и мне приезжать не следует. Я отнес торговцам все. что купил у них для устройства на новом месте, и без затруднений получил свои деньги назад.