- -
- 100%
- +
А те ум-мудрились допить все до дна! «Как? – изумлялся Гречко. – Это невозможно!»
Оказалось, возможно! К-космонавты делали это вдвоем. Один поднимался под потолок станции и приставлял фляжку к губам. Второй бил его по голове. Тот летел вниз, и коньяк по инерции затекал ему в рот.
– А, помнишь, хохма была, когда по телику вели прямую трансляцию стыковки со станцией «Салют». Все в ручном режиме, нервы напряжены. И вот командир «Союза», подруливая к станции, прицелился – там крестик такой прицельный, помните? – и неторопливо так говорит: «Сейчас мы вам шершавенького вставим!» И это прошло по центральному телевидению! В ЦУПе все только глаза выпучили! К вечерним новостям все это, конечно, вырезали.
– Кстати, с этим стыковочным шт-тырем вышла большая проблема, – припомнил Юра. – Когда готовили программу стыковки «Союз-Аполлон». У американцев стыковочный узел был аналогичный, типа «папа-мама». Казалось бы, согласуйте р-размеры – и вперед! Но возникла проблема: никто не хотел быть мамой! И мы, и американцы хотели вставить партнеру «шершавенького»! И только из-за этого пришлось разрабатывать совершенно новую систему стыковки! Такие, помните, трехлапые захваты, од-динаковые с обеих сторон.
В десять часов утра Егор вошел в комнату, где сидели три молодые женщины: Татьяна, Вера и Жанна. Это были новые сотрудницы экспедиции, мурманчанки, поступившие в его полное распоряжение, «три грации», как сразу окрестили их калининградцы. Действительно, все три женщины были одного роста и на удивление хорошо сложены. И у всех троих мужья находились в долгом плавании. На этом, правда сходство между женщинами заканчивалось. Татьяна была уверенной в себе яркой шатенкой, Вера – спокойной и тихой блондинкой с грустными голубыми глазами, а Жанна – веселой и темпераментной черноокой брюнеткой с явной примесью цыганской крови.
Третий день они втроем наносили на карты, построенные Егором, данные об уловах, полученные из архивов «Севрыбы».
– Ну, как дела? – спросил молодой начальник с некоторой игривостью в голосе, которая неизбежно появляется у каждого мужчины, когда он руководит миловидными женщинами.
– В целом получается неплохо, – ответила Татьяна, самая серьезная, аккуратная и ответственная из троих. – Почти все совпадает.
Егор склонился над картой. Она не могла не радовать. Точки, обозначающие уловы мойвы судами всех флотов, буквально облепили фронты. Закономерность была налицо.
Но некоторые крупные уловы попадали на такие места, где никаких фронтов не было и в помине, и, к своей досаде, Егор понятия не имел, как объяснить там скопление рыбы.
– Вот засада, хрень какая… – в задумчивости проговорил он незаметно для самого себя. Сотрудницы с иронией переглянулись, дескать, сразу видно: стратег!
– А, ну-ка, дайте мне сводку об этом вот улове, – Егор ткнул пальцем в карту. Он еще не знал, зачем ему эта сводка, но интуитивно чувствовал: что-то тут не так!
Татьяна немного покопалась и вынула из стопки копию радиограммы. Именно из них брались данные для нанесения на карту. Егор впился глазами в короткий текст. «Так, – бормотал он, как ему казалось, мысленно, но при этом смешно шевелил губами, веселя сотрудниц. – Координаты. Все точно. Дальше. Вылов 140 тонн мойвы за одни сутки. Повезло. Неплохой косяк. Небось, три раза тралили, и все три раза – полный трал. Но почему здесь? Кругом – однородная вода. Что-то не то. Он еще раз всмотрелся в радиограмму. Дата. 30.04.1980. Последний день апреля. Ну и что? Стоп! Вот оно! Это предпраздничный день! Канун Первого Мая – Дня Международной солидарности трудящихся! Совпадение? В море работают и в праздники. Это ни о чем не говорит. И все-таки…»
– Девочки, пожалуйста, отберите радиограммы тех уловов, которые не попадают на фронты, и выпишите их даты, хорошо? Сколько успеете – я зайду через час.
Когда Егор вернулся к дамам через час и просмотрел подготовленный список, он не мог сдержать улыбки и вздоха облегчения. Все разъяснилось.
За редким исключением, аномальные уловы были приурочены к двум числам – первому мая и седьмому ноября. Стремясь отрапортовать о выполнении обязательств, взятых к праздничной дате, капитаны докладывали о липовых уловах, надеясь потом потихоньку перекрыть эту выдумку реальным выловом. Риск, конечно. Зато – премия, почет, фанфары. Некоторые особо рьяные – это потом удалось установить, собрав несколько их радиограмм подряд – отчитывались об уловах даже на переходе между двумя промысловыми районами, когда судно идет на всех парах с убранными орудиями лова и рыбачить не может в принципе!
Прозрачная темно-зеленая вода казалась совсем черной под белесыми клубами густого тумана. Егор стоял на скользкой обледенелой палубе тарахтящего портового катера, казалось, насквозь пропитанного мазутом. Даже браться за поручень не хотелось, такое все было осклизло-жирное и черное. Поэтому Егор держался поближе к рубке, чтобы случайно не соскользнуть за борт. Несмотря на грянувшие морозы, залив замерзать и не думал.
«Надо же, – зябко поежился Егор и перехватил чемодан в левую руку, а правую, занемевшую, сунул в карман куртки, – в такой узкой губе, среди мерзлых заснеженных сопок, в целых сорока километрах от открытого моря – и так чувствуется дыхание далекого тропического Гольфстрима. Ведь вода тут не замерзает даже в сорокоградусные морозы! А сейчас всего-то градусов десять!»
Промозглая сырость даже при таком несильном морозе пробирала до костей. Егор уже совсем продрог, когда туман впереди вдруг потемнел, раздвинулся в стороны, как театральный занавес, и на сцену выполз высокий ржавый борт корабля с висящим по диагонали обледенелым трапом. В дымке удалось разглядеть название: «Сулой». Вообще-то сулой – Егор узнавал – это такое особое бурление воды в устьях рек. Почему решили так назвать корабль? Непонятно.
Капитан катера подрулил вплотную к черной ржавой стене корабельного корпуса и глазами показал пассажиру, мол, вперед! Егор снова перехватил чемодан в правую руку, запрыгнул на шаткий трап и стал подниматься по скользким ступеням. Катер, дымнув солярой, тут же отчалил и растворился в тумане. Стараясь не смотреть на чернеющую внизу воду, Егор, хватаясь свободной рукой за поручень, добрался до маленькой калиточки в борту и с облегчением перешагнул на палубу. Тут его встретил дежурный матрос.
– Здравствуйте! Я – начальник рейса, – представился гость. Матрос в ответ молча кивнул и предложил следовать за ним. Они пришли к скромной двухместной каюте. Провожатый сказал:
– Вот. Располагайтесь, – и направился обратно.
Егор поставил чемодан, снял куртку, глянул на себя в зеркало, потом посмотрел в круглый сдвоенный иллюминатор – там был только туман.
– Так, – сказал он сам себе. – Ну что ж, пойдем знакомиться с кораблем.
Такой тип судов назывался БМРТ – большой морозильный рыболовный траулер. Длина – около ста метров. Экипаж – около ста человек.
Егор поднялся в рубку. Прямо перед входом в нее справа была дверь в каюту капитана. Когда Егор проходил мимо, эта дверь приоткрылась, и из нее выскользнула женщина со слегка примятой завивкой, в красном платье с глубоким декольте. Увидев постороннего, она изобразила улыбку, очень нетрезвую, и стала спускаться вниз по трапу на высоких каблуках, сосредоточенно хватаясь за перила обеими руками. Из двери, оставшейся приоткрытой, неслась музыка, разнополый смех, выплывали облака табачного дыма.
В рубке, или, как иначе говорят, на мостике, никого не было. Егор осмотрел это светлое, с рядом смежных окон, просторное помещение. Справа – стол с разложенными штурманскими картами, по центру – штурвал. Слева – эхолот. Ниже Егор увидел свой экспедиционный прибор, уже установленный калининградцами.
– Здравствуйте! – услышал он за спиной и, вздрогнув от неожиданности, оглянулся. В рубку вошел светловолосый усатый мужчина лет тридцати пяти.
– Старпом, – представился он, – а Вы кто такой?
– Начальник рейса.
– А, очень приятно. Николай.
– Егор.
Они обменялись рукопожатием.
– Поселились?
– Спасибо. Все в порядке.
– В море бывали, или в первый раз?
– Ходил, но не в Баренцево. На Белом.
– Понятно. Ну, ладно, осваивайтесь. Обед через час. Кают-компанию найдете?
– Найду, спасибо.
– Белье, к сожалению, выдадим только в море – боцман запил. Придется потерпеть. В судовую роль Вы вписаны. Часам к четырем ждем погранцов, понадобится паспорт. Отход назначен на шесть.
– Спасибо, понял.
Старпом глянул в окно, что-то там увидел, отщелкнул от переборки микрофон на витом проводе и поднес его к усам.
– Боцману – подняться на мостик, – прогремело по всему кораблю.
Через минуту распахнулась боковая, ведущая наружу, деревянная дверь рубки, и весь ее проем занял крупный рыжий красномордый парень. Штормовка его была расстегнута, обнажая красную упитанную шею и такую же красную грудь с завитками рыжих волос.
Егора аж передернуло – холодно же должно быть! Но в синих глазах парня плескалось безбрежное море пьяного блаженства.
– Боцман! – повернулся к нему старпом. – Я тебе при начальнике рейса обещаю: еще капля – и сдам тебя на берег! Не блондись по палубе, иди, проспись, и чтоб на отходе был, как огурчик. Ты меня понял?
– Понял. Огурчик. Буду.
– Ступай.
Уйти в море без приключений не удалось. Уже сдали пограничникам паспорта, выбрали якоря, снялись с рейда и пошли по заливу, когда вдруг выяснилось, что в каюте стармеха все еще находится его жена. А граница-то уже закрыта, вернуться невозможно. Пришлось связываться по рации с пограничниками, чтобы те подошли и забрали женщину своим катером.
Наконец, миновали Североморск, пройдя мимо нескольких серых военных крейсеров и черных, припорошенных снегом подлодок, и направились по губе на север. Устье миновали уже глубокой ночью.
Когда Егор укладывался спать, на пороге его каюты неожиданно нарисовался боцман. Выглядел он пьянее прежнего.
– Слушай, это ты – начальник рейса?
– Да.
– Возьми меня к себе на работу, а? Хоть кем-нибудь! Старпом, сука такая, за-дол-бал!
От парня несло каким-то ацетоном – видимо пил что-то из найденного в своем хозяйстве. Боцман ведает на корабле красками.
– Хорошо, давай, завтра обсудим, – ушел от темы Егор.
– Все, короче, договорились. Дай пять! – по-своему понял его боцман, заулыбался и даже вознамерился обнять нового начальника, но тому удалось увернуться, выпроводить гостя и запереть за ним дверь.
Утром, поднявшись на мостик, Егор застал там странную картину. Посреди рубки сидел на табуретке боцман, склонившись над широким тазиком. Перед боцманом стояла женщина в белом халате, держа в руках банку с разведенной марганцовкой.
– Попробуй еще раз, – сказала женщина.
Боцман замычал и помотал головой. Потом взял банку и, видимо, пытался пить, но у него не получалось. Он снова наклонился к тазику. Жидкость, попавшая в рот, безвольно вытекла.
Эту картину наблюдали стоявшие в рубке еще три человека, среди них – старпом.
Не решившись громко здороваться, Егор ограничился уважительным кивком. Старпом кивнул в ответ и представил стоявших рядом:
– Капитан, Валерий Николаевич.
Гладко выбритый скуластый мужчина невысокого роста с густым ежиком седеющих волос только на мгновение перевел взгляд на Егора с коротким кивком.
– Первый помощник, Петр Емельянович.
Невыразительный человек затрапезной внешности был к Егору ближе, поэтому протянул руку для короткого молчаливого рукопожатия. При этом посмотрел Егору в глаза цепким испытывающим взглядом.
– Что-то случились? – негромко, приблизившись вплотную, спросил Егор у старпома.
– Да, боцман вот, мать его ети́, стакан отвердителя от эпоксидки выпил. Смотрим теперь, что с ним теперь делать. Тут, на мостике, просто, светлее всего.
Женщина в белом халате, судя по всему, судовой врач, повернулась к руководству.
– Ну что? Надо сдавать его на берег, – сказала она. – Промыть не получается – у него внутрь ничего не проходит.
Капитан выругался и подошел к боцману:
– Ну-ка, раскрой.
Боцман замычал и открыл рот. В языке виднелась кровавая дыра.
– Допился, мудак, – капитан глянул на остальных и пожал плечами. – Ничего не поделаешь. Старпом, связывайся с погранцами, идем обратно.
Он направился к себе в каюту и, проходя мимо Егора, нервно обронил:
– Извините.
Боцмана сдавали на пограничный катер в северной части губы, неподалеку от устья. С пограничниками приехали медики. После беглого осмотра пациента пожилой врач негромко сказал капитану:
– Не жилец. Два-три денечка помучается – и все. Пищевод, судя по всему, полностью растворился.
Егор стоял рядом и слышал эти слова. Было жутко и странно смотреть на здоровенного молодого парня, который вышел на палубу, накидывая на ходу телогрейку, и понимать, что фактически он – уже труп. И из-за чего?
Следующую ночь отстояли у Рыбачьего, а наутро Егор, чистя зубы в каюте, услышал по трансляции:
– Начальнику рейса просьба подняться на мостик.
Наскоро одевшись, через пару минут он вошел в рубку. Там были капитан, молодой штурман и рулевой матрос.
– Ну что, мы сейчас вот здесь, – обратился к Егору капитан, ткнув в карту острием карандаша, – Рисуйте, куда идти.
С этими словами он бросил на стол перед Егором линейку, транспортир и карандаш.
«О-па! Вот так – сразу? – Егор немного оробел. – Командовать такой махиной, вести ее в море, в котором сам никогда не был…»
– Я должен свериться со своей картой, – ответил он капитану.
– Сверяйтесь, – нарочито безразлично вздохнул тот поднялся и, покинув мостик, неторопливо направился к себе. Видимо, его все-таки задевало, что рейсом руководит какой-то мальчишка.
Принеся из каюты свою папку, Егор почувствовал себя уверенней. Он прикинул координаты ближайшего изгиба фронта, перенес их на штурманскую карту и, приложив линейку, прочертил прямую линию.
– Давайте, пожалуй, вот так. А, когда фронт пересечем, я скорректирую.
– Все? – недоверчиво переспросил штурман – Точно?
И, получив от Егора твердое «Да», приложил к карте транспортир.
– Курс тридцать один, – скомандовал он рулевому.
– Есть тридцать один, – отозвался тот.
– Скажите, а когда, примерно, мы будем в этой точке? – спросил Егор, указывая на ожидаемое место пересечения фронта.
Штурман взял измеритель – инструмент, похожий на циркуль, но с иголками на обеих ножках. Одну иголку он поставил на нынешнее положение корабля на карте, а другой дотянулся до конечной точки маршрута. Не меняя раствора измерителя, штурман перенес его на край карты, где была шкала.
– Через двое суток.
– Хорошо, спасибо.
Успокоенный, Егор пошел на завтрак.
Конец октября в Баренцевом море – это уже, считай, зима. Период штормов, холодных дождей, снегопадов. Световой день совсем короткий. А скоро и вообще – полярная ночь. Хотя тут, наверное, разница небольшая – есть свет, или его нет. Смотреть совершенно нечего. Со всех сторон – одна и та же серая махина вод, переходящая на горизонте в сизую махину туч.
И только серокрылые полярные чайки со странным названием «бургомистры» да серовато-белые глупыши день и ночь летят у борта, а внизу с волны на волну перескакивают кайры, похожие на пингвинов, с белыми пузиками, черными спинками и узенькими черными крылышками.
«Вот не надоедает же им такая одноликая жизнь! – подумал Егор, стоя на балкончике возле рубки и то и дело жмурясь от холодных соленых брызг, которые долетали даже до этой высоты. – Хотя, она, и наша, человеческая, не всегда балует разнообразием. Бабушка вон весь век только на свое хозяйство смотрит. А я? Чего ищу? Чего хочу?»
Как скажет один его дружок, бомж Витюха, ровно через тринадцать лет:
– Выпьем! Сколько ее, той жизни, на этом круглом комочке грязи!
Сейчас, на корабле, Егор, правда, вряд ли бы поверил, что у него появятся такие друзья. Да и слово «бомж» пока еще не было придумано.
Молодой начальник рейса отвернул лицо к далекому бледному закату, светлевшему тонкой полосой между свинцовым морем и хмурой тучей, и, если бы кто-то мог видеть это лицо в тот момент, он был бы удивлен, потому что губы Егора машинально шептали слова из детской сказки: «Несет меня лиса за темные леса, за быстрые реки, за высокие горы… Кот и дрозд, спасите меня!..»
Утром того дня, когда ожидалось пересечение фронта, он встал пораньше. Волновался. «А что, если там никаких фронтов и не окажется? Что, если это, действительно какая-нибудь эфемерная иллюзия?»
Егор поднялся в рубку, чтобы заранее, миль за пятьдесят, включить прибор. Лучше подстраховаться – кто его знает, как он там двигается, этот фронт. Перо самописца, подсвеченное маленькой лампочкой, слегка подергивалось и вычерчивало почти прямую линию около значения четыре градуса по Цельсию.
Корабль, не меняя курса, продолжал путь по начерченному маршруту, вспарывая носом вздымающиеся перед ним волны. Егор безотлучно дежурил на мостике, волнуясь все больше и больше. Судно уже достигло намеченной на карте точки, но ничего не происходило.
– Вижу скопление птиц прямо по курсу, – доложил рулевой.
Штурман оторвался от карты, вынул из чехла, закрепленного на переборке, бинокль и всмотрелся в пространство впереди корабля. Егор тоже прильнул к стеклу. Уже темнело. Там, впереди, на фоне сизого неба, действительно, можно было с трудом различить огромное множество висевших над морем далеких черных пылинок. Края птичьей стаи уходили вправо и влево, снижаясь к горизонту.
Короткий полярный день окончательно истаял. Посыпал мелкий дождь. В этот момент слева внизу что-то скрипнуло. Егор, напряженно вглядывавшийся в оконный сумрак, не сразу сообразил, что источник звука – его прибор. Но скрип продолжился. Подбежав и склонившись к самописцу, Егор увидел, как стрелка, резко дергаясь и поскрипывая, смещается все дальше к краю шкалы и уже пересекла ноль градусов.
– Фронт! – радостно воскликнул Егор и облегченно вздохнул.
Штурман подошел и тоже с интересом присел на корточки перед прибором.
Еще один новый звук нарушил привычное мерное гудение механизмов в рубке. Этот звук произвел на штурмана такое же воздействие, какое на охотничью собаку производит кряканье диких уток. Пружинисто вскочив, он впился взглядом в эхолот, висевший правее на уровне глаз взрослого человека. Мирно чиркавший до этого линию дна, эхолот вдруг стал выписывать что-то невообразимое, черное. При каждом проходе иголочки по сизой электрохимической бумаге было видно, как на ее кончике вспыхивает оранжевая искорка и отлетает маленькое облачко дыма.
Штурман метнулся к микрофону:
– Капитану просьба ответить мостику!
– Слушаю, – громыхнул в динамике голос капитана.
– Валерий Николаевич, можете заглянуть в рубку?
Капитан появился сразу – видимо, был у себя в каюте.
– Так, – он прошел к эхолоту. – Что тут у нас? С белой головой? Отлично.
И неожиданно одобрительно посмотрел на Егора.
– Вот, фронт, – показал тот на свой самописец.
– Ну, вот это уже прибор! И вот это уже наука! – весело хлопнул в ладоши капитан и взялся за микрофон. – Команде тралмейстера! Подготовится к спуску трала!
Потом он повернулся к штурману:
– Еще мили четыре, ложись на обратный курс и будем сразу ставить трал.
– А что такое «белая голова»? – спросил Егор у штурмана, когда капитан вышел.
– Если косяк плотный, то отраженный от него сигнал – очень мощный. Иголочка на самописце эхолота при такой силе сигнала не просто обугливает электрохимический слой, а сжигает его полностью, и становится видна белая бумага. Получается, что над косяком, который рисуется черным, образуется белая полоса. Вот это и называется «белая голова».
Минут через двадцать огромный корабль, накренившись, лег в крутой вираж. Капитан снова появился в рубке и уже не выпускал из руки микрофона. Егор впервые наблюдал такую промышленную рыбалку и понял, что дело это не менее азартное, чем со спиннингом или бреднем. Даже по тону переговоров между рубкой и промысловой палубой чувствовалось, что всеми овладело радостное возбуждение.
– Трал за борт! – отдавал команды капитан. – Доски пошли! Потравим-потравим. Стоп! Потравим-потравим…
– Добавить хода, – это уже штурману. – Держи четыре узла.
Узел – это скорость одна миля в час. Четыре узла – примерно семь километров в час. Чуть шустрее пешехода. Но трал быстрей не потянешь.
Капитан подошел к прибору с круглым экраном. Штурман уже успел объяснить Егору, что это тоже эхолот, только датчик у него прямо на трале – чтобы видеть само орудие лова и заходящую туда рыбу.
– Так-так-так… Раскрытие нормальное…
И вдруг:
– О-па! Есть! – радостно, по-мальчишески рассмеялся капитан, когда прибор осветился яркой зеленоватой вспышкой, выхватив из темноты его заинтригованное лицо.
Боковая, наружная дверь рубки приоткрылась, и в нее просунулась мокрая голова в капюшоне защитного цвета. Это был тралмейстер. На рыбацком языке такая должность называется почему-то – «майор».
– Ну что там, кэп? Заходы есть? – весело спросил он, не решаясь переступить порог рубки и вытягивая шею в попытке увидеть круглый экран.
– Так, майор, быстро закрыл дверь! – весело рявкнул на него капитан. – Ваше дело – рыбачить там, на палубе. А тут пусть, вон, штурмана́ рыбачат. А то, вишь, бардак развели! Понедельники иди, готовь!
Последняя фраза вызвала широкую улыбку на лице майора.
– Есть – понедельники! – он по-военному приложил ладонь к капюшону и исчез в дожде, захлопнув дверь.
– Сюда, на это, – пояснил капитан Егору, постучав ногтем указательного пальца по круглому экрану, – сильно смотреть не надо! Рыба – та, которая в трале, а не та, что на эхолоте! У нас был случай, я еще вторым помощником ходил. Смотрим – такие заходы хлопают! Трал достаем – пусто! А ловили мы скумбрию. Там, в Атлантике. Она же рыба быстрая, а корабль с тралом сильно не разгонишь. Вот она входит в трал и выходит, входит и выходит. А эхолот – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп! Ну, мы ж, дураки, и рады.
– Трал – это не просто сеть, – объяснил Егору накануне, во время позднего чаепития в лаборатории на нижней палубе помощник капитана по науке, рослый мужчина весьма плотного телосложения, с добрейшим выражением лица, носивший очки с круглыми стеклами, смешно сидевшие на его маленьком красноватом носу, напоминавшем молодую картофелину. И фамилия у него тоже была немного смешная: Переде́рий. – Это огромная конструкция высотой в двадцатиэтажный дом, раскрывающаяся в воде наподобие парашюта.
– Бывают они двух видов: донные и пелагические, – продолжил он, намазывая масло на кусок белого ноздреватого хлеба, мастерски испеченного судовым пекарем. – Донные корабль, понятно, тащит по дну. Верх у них – из медной проволоки, а низ – из тюленьей кожи. У нас тут, кстати, где-то был ее кусок.
Передерий поискал взглядом, при этом круглые очки сползли на самый кончик красной картофелины.
– А, вот она!
Он вытащил из-под папки черный прямоугольник размером в половину писчего листа и толщиной около сантиметра. Егор повертел штуковину в руках. Крепкий, однородно-черный материал совсем не походил на шкуру живого существа. Скорее, его можно было принять за плотную резину или пластик.
– Да, – согласился с ним Передерий. – Только ни резина, ни пластик трения об дно не выдерживают. А тюленья шкура – держит! И вот смотри. По нижнему переднему краю донного трала проходит мощный трос. Называется нижняя подбора. К ней крепятся бобинцы – вращающиеся железные шары размером с футбольный мяч. Они скачут по дну, взрыхляя и побивая все на своем пути. Донный трал – орудие страшное! Он выгребает со дна все живое. Потом на этом месте еще долго остается широкая безжизненная полоса.
Передерий с аппетитом откусил кусок бутерброда и запил его очень сладким чаем, отхлебнув из огромной личной кружки. Круглые очки его при этом запотели. Сняв их и протирая носовым платком, он продолжил лекцию:
– Пелагический трал устроен совсем по-другому. Его название происходит от слова «пелагиаль», что означает – толща воды. Этот трал – из толстой капроновой сети, иногда довольно сложного покроя. Для лова мелкой рыбы, такой, как мойва, внутрь этой сети вставляется другая, более частая сетка – «рубашка». Рубашка намного меньше самого трала. Казалось бы, рыба может ее запросто обогнуть и уйти сквозь широкие ячейки основной сети. Но специальные исследования показали, что даже очень разреженная сеть так баламутит воду, что рыба воспринимает ее как сплошную стену, пугается, сбивается к центру и, в итоге, попадает прямиком в рубашку.
Егор удивленно покачал головой: «Надо же!»
Передерий по очереди поднес протертые линзы вплотную к близоруким глазам, проверяя чистоту стекол, вернул очки на переносицу и продолжил:
– Чтобы все это хозяйство не запуталось и раскрылось, как надо, по верхней подборе трала привязаны поплавки, или кухтыли, а по нижней – грузила. Кухтыли тянут вверх, грузила – вниз, и так обеспечивается вертикальное раскрытие трала. А по горизонтали трал раскрывают доски – две пластины по бокам трала. Они работают, как крылья, и под действием встречного потока воды разъезжаются в стороны, растягивая трал далеко по бокам от судна.