- -
- 100%
- +
Повестку принесли в среду.
Веруша это запомнила твёрдо, потому что по средам мать пекла ржаные лепёшки на поду, и весь дом стоял в этом запахе, и запах не хотел уходить, а надо было, чтобы ушёл, потому что он был весёлый, а всё остальное перестало быть весёлым в одну минуту.
Отец пришёл с бумажкой, положил её на стол и сказал:
— Ань.
Мать посмотрела на бумажку и не притронулась к ней. Она вытерла руки о фартук, потом ещё раз вытерла, хотя они уже были сухие, потом сняла с пода лепёшки, все до одной, и переложила на полотенце, и накрыла вторым полотенцем, — и всё это в полной тишине.
Потом села.
— Когда?
— В пятницу.
Веруша стояла в дверях. Гриша сидел на полу и катал по половице катушку.
Никто её не выгнал. Это было самое страшное — что её не выгнали. Значит, дело такое, что уже неважно, слышит ребёнок или нет.
В четверг мать стирала и штопала, и в доме была ужасная суета, и это было хорошо, потому что от суеты некогда думать. А в четверг вечером отец сказал:
— Веруша. Гриша. Идите ложиться. Сказка будет.
Гриша обрадовался. Гриша ничего не понимал, ему было четыре.
Веруша легла и уставилась в потолок. Потолок был из широких досок, и на одной доске был сучок в форме кота, и Веруша знала этот сучок восемь лет своей жизни.
Отец сел на край кровати, как всегда, и, как всегда, положил ладонь ей на щёку. Ладонь была шершавая, но не холодная — за окном стояло лето.
— Так, — сказал он. — Сегодня новая. Только я её, наверное, длинную начну.
— Начинай, — сказал Гриша.
— В Заводи, — сказал отец, — есть один, кого никто не заводил.
Веруша повернула голову.
— Как это?
— А вот так. Всех кто-нибудь да заводит. Жулю — дед, деда — Жуля, стрекоз — солнце, шестерни на деревьях — сама земля из-под корня. А есть один, до которого не дошли руки. Он стоял и ждал, что придут. День ждал, год ждал. Сто лет ждал.
— И что?
— И не пришли, — сказал отец. — Понимаешь, тут никто не виноват. Просто так вышло. Его начали делать и не доделали.
— Как не доделали?
— Ну вот так. Ему сделали руки, ноги, тележку дали. А лица не сделали. Не успели.
Гриша приподнялся на локте.
— А что у него вместо лица?
— Ничего, — сказал отец. — Ветошь. Тряпочка. Серая такая.
— Страшно, — сказал Гриша с удовольствием.
— Страшно, — согласился отец. — Только он не злой, Гриша. Ты запомни: он совсем не злой. Он просто пустой. И оттого он ходит по всей Заводи с тележкой и подбирает всё, что затихло. Всё, что стоит незаведённое. Он их складывает к себе и увозит.
— Зачем?
— Затем, что он думает: раз меня никто не завёл, значит, так и правильно. Значит, тихо — это нормально. Он хочет, чтобы все были как он. Не потому что он злой, а потому что ему очень, очень одиноко, а когда все тихие — уже как будто не одиноко, а просто у всех так.
Веруша молчала. Ей стало холодно под одеялом.
— А как его победить? — спросил Гриша.
— Его нельзя победить, — сказал отец. — Он же не враг. Его можно только…
И тут он остановился.
Веруша ждала. Она ждала долго — потом, всю жизнь, ей казалось, что она ждала минут пять, хотя вряд ли прошло больше десяти секунд.
— Пап?
— Погоди, — сказал отец. — Дай сообразить. Я, кажется, слишком много на себя взял.
Он посидел, глядя в пол.
— Знаешь что, — сказал он наконец. — Я эту сказку не досказываю сегодня. Она мне трудная попалась. Я такую с ходу не вытяну.
— Расскажи завтра, — сказал Гриша.
— Завтра я уеду.
Гриша не понял, что это значит. Гриша сказал:
— Ну тогда послезавтра.
Отец засмеялся. Смех у него получился нехороший, и он тут же его убрал.
— Договорились, — сказал он. — Послезавтра.
Он встал, вышел на кухню и сел писать. Веруша слышала, как скрипит табурет и как он слюнявит карандаш. Он писал долго — она заснула под этот звук, а он всё писал.
Наутро, в пятницу, он собрал вещмешок.
Мать положила туда лепёшки, две пары носков, кусок мыла и фотокарточку, где они вчетвером на фоне забора. Потом стояла и смотрела в мешок, будто там чего-то не хватает, и не могла вспомнить чего.
Отец достал из-под подушки тетрадь.
Она была толстая, тяжёлая, в тёмно-зелёном коленкоре, и корешок у неё уже тогда был треснут.
— Веруша. Держи.
— Ты возьми, — сказала Веруша. — Ты там будешь писать.
— Я там на четвертушках буду писать, — сказал отец. — А тетрадь тяжёлая. И потом… — Он подумал. — Понимаешь, дочка. Она вам нужнее. Тут всё записано. Всё, что мы придумали. Ты Грише читай вечером. Каждый вечер, слышишь? Не через день. Каждый.
— Почему каждый?
— Потому что там всё надо заводить, — сказал отец. — Ты сама знаешь. Себя не заведёшь.
Он присел и застегнул задвижку на тетради. И привязал к задвижке ключ на суровой нитке — тот самый, латунный, от старых материных ходиков, которые всё равно не шли.
— Вот, — сказал он. — Это чтобы не потерялся.
— Пап, — сказала Веруша. — А последняя сказка? Про того, у кого лица нет?
Отец открыл тетрадь на последней исписанной странице.
Веруша заглянула через его руку. Там был рисунок: фигура в длинном, тележка на двух колёсах, и вместо лица — пустой овал, обведённый и оставленный незакрашенным. И рядом строчки, написанные ночью, торопливо:
«Его нельзя победить, потому что он не враг. Его можно только»
И всё.
И дальше — пустая страница.
— Ты не дописал, — сказала Веруша.
— Не дописал, — сказал отец.
— Допиши.
— Я допишу, когда вернусь, — сказал Матвей Ильич Кожин.
Он поцеловал её в макушку, поднял Гришу, подержал, поставил, обнял мать так, что у той хрустнуло в плече, взял мешок и вышел.
Веруша стояла на крыльце с тетрадью, прижатой к животу.
Он обернулся у калитки.
— Веруша!
— Что?
— Ты не бойся, — крикнул он. — Я рядом.
И пошёл по улице к станции, и было слышно, как хлопнула калитка, и потом ещё долго — как он идёт.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДОРОГА ЧЕРЕЗ ТРИ ЗЕМЛИ
Глава шестая, в которой печь берёт попутчиков
— Значит, так, — сказал Причальный Дед. — Домой вам сейчас нельзя.
— Почему? — спросил Тим.
— Потому что ключ повёрнут на четверть. Пока он на четверти — вы тут. Полный оборот — и вы дома. Но полный оборот может сделать только тот, кто держит ключ там, у себя. А там у вас кто?
Дети переглянулись.
— Никого, — сказала Ася. — Мы там все… тут.
— Ну вот, — сказал столб с мрачным удовлетворением. — Обычная история. Все всегда сюда бегут и никто не думает, кто их назад заведёт. Он тоже не думал.
— Кто?
— Матвей ваш.
Он замолчал так надолго, что Ася решила: разговор кончился.
— Ладно, — сказал столб. — Дам совет, а дальше сами. На восток идти вам рано — там Обрыв, там пусто и оттуда вы не выберетесь. Идите в обход: сперва на Игольное, потом через Часоборье. В Часоборье живёт Кукушка, и Кукушка знает про часы всё. А про то, как вернуться, знают только часы.
— Это далеко? — спросил Лёвка.
— Пешком — три недели.
— У нас нет трёх недель, — сказал Тим. — У нас там мама.
— А не пешком, — продолжал столб, будто его не перебивали, — а не пешком это будет к обеду. Если Устинья возьмёт.
— Кто такая Устинья?
Столб не ответил. Столб смотрел мимо них, на берег, и Ася обернулась.
По лугу шла печь.
Она шла неторопливо, вразвалку, слегка кренясь на левый бок, и трава под ней ложилась и распрямлялась. Обыкновенная русская печь — беленая, с закопчённым устьем, с полатями, с трубой, из которой тянулся дымок, — только внизу, там, где у печи полагается быть кирпичному подпечку, у неё было шесть коротких ног, толстых, гнутых, шагающих враскачку.
Печь дошла до мостков, постояла, подумала и села.
Она села именно как садятся — подобрав ноги и с тихим кряхтением.
— Устинья, — сказал столб. — Ребят возьмёшь?
Печь молчала. Из трубы шёл дым.
— Она немая, — пояснил столб. — Разговаривает заслонкой. Один раз — да, два — нет.
Заслонка коротко звякнула. Один раз.
— Взяла, — сказал Дед. — Лезьте на полати, там тепло. И слушайте главное правило: Устинья везёт только туда, где её помнят. Если место забыли — она туда дороги не знает. Не потому что упрямится. Просто дороги нет.
— А как узнать, помнят или нет? — спросила Ася.
— Никак. Едешь и проверяешь.
Они полезли.
Наверху, на полатях, было горячо, пахло хлебом и немножко дымом, и лежала овчина, вытертая до кожи. Лёвка тут же лёг животом и объявил, что он теперь здесь живёт.
Тим сел, обхватив колени.
— Ася.
— М?
— Ты понимаешь, что этого не бывает?
— Понимаю.
— И что мы вообще-то, наверное, спим. Или отравились чем-нибудь.
— Тим, — сказала Ася. — Если мы отравились, то у нас у обоих одинаковая галлюцинация с печкой. Так не бывает.
— С печкой не бывает, а с печкой, которая слушается заслонкой, бывает?
Печь встала.
Их качнуло. Устинья развернулась, потопталась и пошла на север, забирая от воды, и мостки, и столб, и камыши поплыли назад.
— Спасибо! — крикнула Ася, свесившись. — Дедушка, спасибо!
— Заведён до вечера! — донеслось сзади. — Слышишь, девочка? Только до вечера!
Луг кончился, и началось то, о чём Ася потом писала в тетради целых четыре страницы и всё равно осталась недовольна.
Началась Заводь.
Они шли — то есть шла Устинья, а они лежали на её горячей спине — через поля мятлика, у которого вместо метёлок были крошечные пружинки, и когда ветер шёл волной, поле тонко звенело, как будто кто-то водил ногтем по расчёске. Через рощу, где деревья росли пáрами, и в каждой паре одно дерево было живое, а второе — кованое, и они держались ветками, и живое кормило кованое соком, а кованое живое — теплом.
Мимо прошло стадо: коровы на широких лапах, с боками из клёпаного железа, и у каждой на лбу горел маленький масляный фонарик. Пастух — мальчишка в шапке — помахал им и крикнул: «Заведены ли вы?» — и Ася крикнула в ответ: «Заведены до вечера!» — и почувствовала счастье такой силы, что даже испугалась.
В полдень они пересекли реку. Река была обыкновенная, мокрая, но текла вверх по склону — медленно, натужно, как вода в старом насосе, и на дне у неё, глубоко, что-то мерно ухало.
— Насос, — сказал Тим, глядя вниз.
Он это сказал не удивлённо, а профессионально. И Ася поняла, что брат уже минут двадцать не говорит «этого не бывает».
Он лежал на животе, свесив голову, и смотрел на реку так, как смотрят на разобранный механизм, — с тем особым, жадным вниманием, которого Ася не видела у него целый год.
Тим с семи лет чинил всё в доме. Кран, самокат, соседкин пылесос, мамин фен, будильник, который до него объявили безнадёжным. Отец говорил: «Руки у тебя». А потом отец уехал, и Тим перестал чинить. Просто перестал: в мае у мамы сломался утюг, и она сама отнесла его в ремонт, и никто ничего не сказал.
Ася смотрела на брата, свесившего голову над механической рекой, и думала, что, может быть, вот сейчас что-то начинает распрямляться.
— Тим.
— Что?
— Ты обратил внимание, что Дед сказал про завод? «Заведён до вечера». То есть каждый вечер кто-то должен…
— Обратил, — сказал Тим.
— И что мы будем делать вечером?
Тим долго молчал.
— Заводить друг друга, — сказал он наконец. — Наверное.
Глава седьмая, в которой Игольное царство расползается по швам
Игольное царство было видно издалека — по блеску.
Оно лежало в долине и блестело, как блестит рассыпанная на полу коробка с булавками, если посветить фонариком. Ася сначала подумала — озеро. Потом — крыши. Потом Устинья спустилась ниже, и стало ясно, что это город из иголок.
Дома в Игольном строили так: втыкали в землю пучок толстых штопальных игл ушками вверх, а между ушками натягивали ткань. Получались шатры — тугие, звонкие, всех оттенков ситца. Улицы были из тесьмы. Мосты через ручьи — из молний, и по ним ходили, застёгивая за собой. Ручьи текли нитяные: серые, суровые, катушечные — они и правда текли, разматывались откуда-то сверху и уходили в землю, и на них можно было положить руку, и они щекотали ладонь.
А над городом летали иглокрылы.
Это были стрижи. Или, вернее, то, что получилось бы, если бы кто-то делал стрижа, имея под рукой только швейную машинку. Тело — вороненая швейная игла в ладонь длиной. Крылья — два лоскута, сшитые через край. Глаза — две бисеринки. Летали они стремительно, с сухим свистом, и на лету штопали.
Ася увидела это своими глазами: над крышей одного шатра разошёлся шов, и три иглокрыла спикировали и стали ходить челноком туда-сюда, туда-сюда — и через минуту шов был зашит крепким крестиком, а иглокрылы, довольные, ушли вверх.
— Красиво, — сказал Лёвка.
— Смотрите, — сказал Тим.
И показал на восточный край города.
Там всё было не так. Там шатры стояли пустые, и ткань висела клочьями, и по земле тянулись длинные распущенные нити, и не было ни одного иглокрыла.
Устинья села на площади, и к ним сразу подошли.
Стражники Игольного носили нагрудники из напёрстков — настоящих, стальных, с ямочками, и было слышно, как эти напёрстки постукивают при ходьбе. Ростом они были детям по грудь. Лица у них были неожиданно человеческие, усталые.
— Заведены ли вы? — спросил старший.
— Заведены до вечера, — ответила Ася.
— Врёте, — сказал стражник спокойно. — От вас пахнет тем боком. Идёмте к Матушке Строчке.
Матушка Строчка сидела в самом большом шатре, и Ася не сразу поняла, где она.
Потому что Матушка Строчка была швейная машинка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.