Заводные Сказки

Глава первая, в которой на чердаке пахнет яблоками и керосином

В доме прабабушки Веры было трое часов, и все врали по-разному.

Кухонные спешили. Они висели над дверью, круглые и жёлтые, как блин, и торопили всех: пять минут в час, тридцать минут в неделю. К августу они уходили в будущее так далеко, что мама Ольга махнула рукой и стала жить по телефону.

Часы в горнице отставали. Большие, в деревянном ящике, с гирями на цепях, они шли, только если их подтолкнуть, и всё время как будто оглядывались.

А третьи часы стояли в чулане, на боку, без стекла, и не шли вовсе. Прабабушка Вера не разрешала их выбрасывать.

— Пусть лежат, — говорила она. — Они отдыхают.

Тим считал, что дом надо было продать ещё позапрошлым летом. Он так и сказал — в машине, на сто двадцатом километре, глядя в окно на бесконечный ольшаник:

— Его надо было продать. Тут даже интернета нет.

— Есть, — сказала мама. — У колодца ловит.

— У колодца, — повторил Тим таким голосом, что мама минуты три молчала.

Асе было одиннадцать, и она умела слышать, когда взрослый молчит громко. Она подняла голову от книжки и посмотрела на затылок брата. Затылок был стриженый, упрямый и совсем не такой, как год назад. Год назад Тим сам возил их тут на велосипеде через поле, на дальний омут, — её на раме, Лёвку в рюкзаке за спиной — и говорил, что у прабабушкиного дома самая правильная в мире крыша, потому что по ней слышно дождь.

Теперь Тим говорил про интернет.

Лёвка спал, приоткрыв рот, и во сне держал в кулаке отвёртку. Отвёртку он взял из дома и никому не отдавал уже вторые сутки. Лёвке было шесть, и он твёрдо знал, что в дороге может пригодиться всё.

Дом стоял боком к реке, вросший в землю на два венца, и пах, как всегда: сушёными яблоками, керосином и немножко пылью, но пылью хорошей, домашней, которая садится ровным слоем и никому не мешает.

Прабабушка Вера ждала на крыльце. Она была очень маленькая — с годами она сделалась ниже Аси, — и очень прямая, и держалась за перила так, как держатся за поручень в трамвае: не потому что падаешь, а потому что положено.

— Приехали, — сказала она.

И заплакала, и тут же рассердилась на себя, и вытерла глаза ладонью, и стала совершенно спокойной.

— Тимофей, — сказала она, — ты стал длинный. Ася, ты стала похожа на мою маму. Лев, у тебя в руке отвёртка. Молодец.

Лёвка серьёзно кивнул. Он единственный из всех троих понял её правильно.

Первые три дня прошли как всегда: река, крапива, велосипед с восьмёркой, банка с малиной, комары, ссора из-за наушников. Мама Ольга разбирала бумаги — старые, жёлтые, с печатями, — и вздыхала, и потом уходила курить за баню, хотя бросила восемь лет назад. Прабабушка Вера сидела в горнице и путала дни. Иногда она называла Асю Наташей. Один раз назвала Тима — Матвеем и сама же испугалась.

А на четвёртый день пошёл дождь, и мама сказала:

— Раз всё равно сидите — разберите чердак.

На чердак вела лестница из чулана, и по этой лестнице поднимался столб света — тонкий, желтоватый, весь в летающей крупе. Наверху было низко, жарко и великолепно.

Там стояли лыжи без палок. Стеклянная банка с пуговицами — три килограмма пуговиц, если не больше. Швейная машинка без иглы, с ножным приводом, похожая на маленького чёрного зверя, который сел и задумался. Ящик с ёлочными игрушками, завёрнутыми в газету сорок какого-то года. Гипсовый бюст неизвестного мужчины, аккуратно накрытый вязаной шапкой, — вероятно, чтобы не простыл.

И сундук.

Сундук был обит жестью, жесть местами прогнила и висела кружевом. Тим поддел крышку — та поднялась легко, как будто её открывали часто.

Внутри лежало сложенное покрывало, под ним — коробка из-под ботинок, перевязанная бечёвкой, а в коробке — тетрадь.

Толстая конторская тетрадь в коленкоровом переплёте, когда-то, наверное, тёмно-зелёном, а теперь цвета старого мха. Углы обтрёпаны до картона. По корешку — трещина, и её кто-то давным-давно заклеил полоской ткани в мелкий цветочек, и стежки на этой полоске были кривые, крупные, детские.

Тетрадь была застёгнута.

Не на замок — на маленькую жестяную задвижку, вроде тех, что бывают на сундучках. А к задвижке, на суровой нитке, был привязан ключ.

Не дверной. Крохотный, латунный, с квадратной дырочкой вместо бородки — такими когда-то заводили часы и музыкальные шкатулки.

— Дай, — сказал Лёвка и потянулся.

— Погоди.

Ася взяла тетрадь обеими руками. Она была тяжёлая — гораздо тяжелее, чем должна быть тетрадь. Она отодвинула задвижку.

На первой странице, вверху, крупно, химическим карандашом — тем самым, который надо было слюнявить и который оставлял на губах фиолетовые следы, — было написано:

«Сказки, которые я рассказал детям. Записываю, чтобы не забыть. 14 сентября 1936 г. М. Кожин»

А ниже, помельче, другим наклоном, будто он приписал это уже потом, в другой вечер:

«Веруша сказала: „Запиши, а то завтра будет другая“. Записываю. Она права».

Под надписью был рисунок.

Рисунок был неумелый и совершенно живой. Затон, камыши, мостки. У мостков — рыба. Рыба была нарисована как чертёж: с раскроем, со швом по хребту, с заклёпками вдоль брюха. А на боку у неё, там, где у обычной плотвы просто бок, был квадратный паз.

Под рыбой стояла подпись:

«Плотвица Жуля. Заводится с четверти оборота. Больше не надо — лопнет от радости».

Ася подняла голову. В чердачном свете висела пыль, и было слышно, как по крыше идёт дождь — тот самый, правильный, из-за которого стоило иметь этот дом.

— Тим, — сказала она. — Иди сюда.

— Я занят, — сказал Тим, не оборачиваясь. Он сидел на корточках у слухового окна и держал телефон в вытянутой руке, ловя одну палочку.

— Тим. Тут наш прапрадед.

Тим не обернулся.

Он обернулся через минуту.

Глава вторая, в которой родник заводит рыбу, а рыба заводит целый мир

Это было в тридцать шестом, и Веруше было три года, и она болела.

Ничего страшного — ухо, — но ухо болело так, что весь мир сузился до одной горячей точки за левой щекой, и Веруша выла тонко и безнадёжно, как воет чайник, если про него забыли.

Отец пришёл с завода поздно. Он ещё пах цехом — маслом, металлической стружкой и морозом, — и мать зашипела на него от печки: не садись к ней в спецовке. Но он всё-таки сел на край кровати, прямо в спецовке, и положил ладонь Веруше на щёку.

Ладонь была большая, шершавая и холодная с улицы.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе сегодня одну штуку расскажу. Только ты не перебивай, а то я собьюсь, я первый раз рассказываю.

— Я не буду, — сказала Веруша и всхлипнула.

— Значит, так. У нас за огородом, где ты в прошлом году ботинок утопила, — есть затон.

— Знаю.

— Ты уже перебиваешь.

— Я больше не буду.

— Так вот. В том затоне живёт плотва. Только не простая, а жестяная.

Веруша перестала выть — не потому, что перестало болеть, а потому что стало интересно.

— Почему жестяная?

— Потому что там воду глубоко под землёй качает родник, а родник холодный, и от него всё, что в затоне живёт, потихоньку делается железным. Это как ржавчина, только наоборот. Ржавчина железо съедает, а этот родник — наращивает. Понимаешь?

— Нет.

— И я не понимаю, — согласился отец. — Но так есть. И живёт там плотвица. Зовут Жуля.

— Почему Жуля?

— Потому что жулит. Слушай дальше. У Жули на боку — паз, квадратная дырочка. И каждое утро её надо заводить.

— Кто заводит?

— В том-то и дело, — сказал отец. — Она сама себя завести не может. Никто в тех местах не может завести себя сам, — вот такое там правило. Хочешь жить — найди, кто тебя заведёт. И сам заведи кого-нибудь. Иначе к вечеру встанешь.

— И умрёшь?

— Не умрёшь. Затихнешь. Это хуже.

Веруша полежала, подумала.

— А кто заводит Жулю?

— Дед один. Причальный Дед. Он, вообще-то, столб. Его вбили в дно, когда мостки строили, и он с тех пор там стоит и всё видит. Разговаривает скрипом. И у него в верхушке трещина, а в трещине лежит ключ — вот такой, — отец показал на пальцах, — маленький, латунный. Каждое утро Жуля подплывает к столбу, поворачивается к нему боком, и дед её заводит. Четверть оборота — и хватит. Больше нельзя.

— Почему нельзя?

— Лопнет от радости.

Веруша засмеялась. Ухо кольнуло, но уже не так страшно.

— А кто заводит деда?

Отец помолчал. За печкой стучала мать, гремела крышками; в окне было темно и мело.

— А деда заводит Жуля, — сказал он. — Тычется носом в паз и толкает. Она сильная, хоть и маленькая. Так они друг друга и держат уже, наверное, сто лет: он её утром, она его вечером. И пока они это делают — затон живой, и камыши играют, и стрекозы летают.

— А если один забудет?

— Тогда второй встанет, — сказал отец. — А потом и первый. Потому что заводить-то станет некому.

Веруша уснула на этом месте.

Утром она проснулась здоровая и злая, и первым делом потребовала продолжения. Отец был на смене. Мать сказала: вечером. Вечером Веруша вцепилась в отца, едва он снял сапоги, и потребовала: про Жулю.

— Про Жулю я вчера рассказал, — сказал отец.

— Ещё!

И вот тут началось.

Потому что «ещё» — самое опасное слово на свете. Взрослому кажется, что он рассказал сказку и на этом дело кончилось. А на самом деле он открыл дверь и теперь обязан идти дальше. Каждый вечер — дальше. Каждый вечер — новую.

Матвей Ильич Кожин был человек не то чтобы очень образованный. Семь классов, ремесленное, инструментальный цех. Но он был слесарь-инструментальщик, а это особая порода: такой человек, увидев любую вещь, сразу видит, из чего она сделана и как её разобрать. Он и мир так видел.

Поэтому мир, который он придумывал, получился весь на резьбе и на шпонках.

К зиме тридцать шестого в затоне завёлся не только Причальный Дед, но и камыши, которые были на самом деле трубами органа, и стрекозы на подшипниках, и колобок, который катился не сам по себе, а по подшипниковой дорожке и потому не мог свернуть, и оттого-то, бедняга, всё время попадал в неприятности. К весне тридцать седьмого появилось Часоборье — лес, где деревья тикают, а шестерни висят на ветках и к осени наливаются. Летом тридцать седьмого — Игольное царство, целиком выросшее из материнской шкатулки, потому что шкатулку однажды опрокинули и катушки раскатились по всей избе, и Веруша ползала за ними до самой ночи.

Но всё это уцелело только потому, что ещё в сентябре тридцать шестого, в самом начале, Веруша сказала: «Запиши».

И он записал.

Он купил в потребкооперации конторскую тетрадь в коленкоровом переплёте — толстую, на четыреста листов, разлинованную в клетку, с полями для граф. Такие тетради заводили под учёт инструмента. Он завёл её под учёт сказок.

Писал он коряво и медленно, ставил точки не там, где надо, и пропускал запятые. Зато рисовал — хорошо. Не красиво, а понятно: как чертят в цехе, когда объясняют напарнику. У него всякая тварь была нарисована в разрезе, с выносками и подписями:

«Стрекоза. Опора — два подшипника, скольжение. Крыло — слюда, натянуто на проволоку. Заводить нельзя — сама берёт от солнца».

«Колобок. Ходовая — по жёлобу. Сойти с жёлоба не может. Оттого и характер».

Иногда рядом с чертежом появлялась короткая приписка, будто он спорил сам с собой:

«Гриша спросил, больно ли Жуле, когда заводят. Сказал — нет, приятно. Подумал: а вдруг всё-таки больно. Надо будет спросить у неё».

Он писал по вечерам, на кухне, под лампой, накинув на плечи пиджак, и мать Аня сидела напротив и штопала, и иногда говорила: «Матвей, второй час». А он говорил: «Сейчас, Аня. Тут у меня одна не сходится».

За шесть лет он исписал больше половины тетради.

Он не считал это чем-то важным. Он вообще ничего такого не думал. Он просто был человек, у которого дети требовали каждый вечер новую сказку, а память у него была так себе, и он боялся, что забудет и повторится, и дети заметят, и получится нехорошо.

Он записывал, чтобы не забыть.

Он не знал, что записывает мир.

Глава третья, в которой Ася читает вслух, а Лёвка поворачивает ключ

Читали на веранде, потому что дождь так и шёл, а на веранде дождь был со всех сторон сразу — по стеклу, по крыше, по бочке под водостоком, и каждый по-своему.

Тетрадь лежала на столе между ними, раскрытая на первой странице. Все трое смотрели на неё, и никто не решался начать.

— Ну читай, — сказал наконец Тим.

— А почему я?

— Потому что ты читаешь вслух, а я нет.

Это была правда, и это была первая честная вещь, которую Тим сказал за всё лето.

Ася читала вслух хорошо. Она читала вслух даже наедине с собой, тихонько, шёпотом, и от этого книжки у неё делались другими — как будто она их не проглатывала, а пробовала на язык. В школе на конкурсе чтецов ей поставили второе место, а мама сказала: «Судьи ничего не понимают», — и это было приятно и стыдно одновременно.

Ася положила ладонь на страницу.

Бумага была шершавая, толстая, чуть волнистая от старой сырости. Химический карандаш за девяносто лет никуда не делся — только стал не фиолетовым, а каким-то грозовым.

— «Сказка первая, — прочитала Ася. — Про плотвицу Жулю, которую надо заводить».

И стала читать.

Она читала, а Лёвка сполз со стула и лёг на пол, потому что слушать лёжа удобнее, а Тим сидел, откинувшись, с закрытыми глазами и с таким лицом, будто ему всё равно.

Прапрадед писал плохо. Он писал так, как говорят, — с повторами, с «вот», с «значит», с внезапными скачками. Но у него было одно свойство, которого нет у многих хороших писателей: он всё время помнил, что его слушает конкретный ребёнок, вот этот, лично, и что этому ребёнку болит ухо.

Поэтому в сказке про Жулю посреди затона вдруг появлялась фраза: «А ты не бойся, я рядом сижу».

Ася прочитала эту фразу вслух — и запнулась.

Потому что за девяносто лет фраза не выцвела. Её написал мужчина в спецовке одной конкретной девочке в тридцать шестом году, а произнесла её девочка одиннадцати лет в две тысячи двадцать четвёртом, и получилось, что фраза сработала.

По затону пошла рябь. Это Ася поняла позже — что рябь пошла именно тогда.

А в тот момент она просто почувствовала, как по веранде потянуло холодным и запахло тиной и мокрым железом. И бочка под водостоком перестала звенеть.

— Читай, — сказал Лёвка с пола.

Она дочитала до последней строчки. Последняя строчка была такая:

«И дед завёл её на четверть оборота, и она пошла. И, значит, день начался».

Тим открыл глаза.

— Всё? — спросил он. — Это вся сказка?

— Вся.

— Тут же ничего не происходит.

— Тут происходит утро, — сказала Ася.

Она сама не знала, откуда взяла эту фразу. Она прозвучала взросло, и Тим посмотрел на сестру внимательно, будто впервые заметил, что она за лето тоже как-то изменилась.

А Лёвка встал с пола, подошёл к столу и взял ключ.

Тот самый — латунный, на суровой нитке, привязанный к задвижке.

— Лёв, положи.

— Тут дырка, — сказал Лёвка.

— Где?

— Тут.

И он показал.

На переплёте, у самого корешка, в коленкоре, была дырка. Маленькая, квадратная. Ася сто раз провела по этому месту пальцем и ничего не заметила — потому что дырка была под самой полоской ткани в мелкий цветочек, той, которой когда-то заклеили трещину. Ткань обтрепалась, и дырка выглянула.

Квадратная. Ровно под квадратную бородку ключа.

— Не надо, — сказал Тим очень спокойно, и по этому спокойствию Ася поняла, что он тоже всё понял и что ему страшно.

Лёвка вставил ключ.

Он вошёл мягко, как в масло.

— Лёв.

— Один оборот? — уточнил Лёвка деловито. — Или четверть?

— Четверть, — сказала Ася, прежде чем успела подумать.

Лёвка повернул на четверть.

Ничего не взорвалось. Ничего не засветилось. Просто дождь на веранде — вся эта разноголосица по стеклу, по крыше, по бочке — вдруг сложилась в один ритм. Как будто в оркестре, где каждый до этого настраивался сам по себе, дирижёр поднял руку.

Тук. Тук. Тук.

И между «тук» и «тук» стало слышно, как где-то очень близко, буквально за спиной, кто-то делает вдох.

Ася обернулась.

За спиной у неё была стена веранды, с крючками для одежды и с прошлогодним календарём.

А потом стены не было.

Глава четвёртая, в которой их встречает столб

Первое, что Ася запомнила, — запах.

Мокрое железо, тина, нагретая жесть и почему-то ваниль. Она потом долго думала, откуда ваниль, и только через много дней узнала: в Заводи ванилью пахнут камыши, когда их продувает южным ветром.

Второе — что было утро.

Не «стало утро», а именно было: их поставили в готовое утро, как ставят фигурку на доску. Над водой висел туман в палец толщиной. Солнце ещё не встало, но небо уже сделалось цвета чайной ложки.

Они стояли на мостках.

Мостки были самые обыкновенные — три доски и перила, — но доски были не деревянные, а из спрессованного камыша, и на срезе у них были видны трубочки, и в трубочках гудел ветер, тихо и низко.

— Ася, — сказал Тим.

Голос у него был чужой.

— Да.

— Где мы?

— Не знаю.

— Ася, где мы?

— Я не знаю, Тим!

Лёвка ничего не спрашивал. Лёвка сидел на корточках на краю мостков и опускал руку в воду.

— Тёплая, — сообщил он.

— Лёва, отойди от края!

— Тут рыба.

Из тумана к мосткам подошла рыба.

Она именно подошла, а не подплыла: двигалась ровно, без рывков, как будто её вели по нитке. Плотва в две ладони длиной, серебристая, с красноватым плавником. И вся она была сделана: по хребту шёл аккуратный шов с заклёпками, чешуя лежала внахлёст, как черепица, а глаз был стеклянный, выпуклый, с настоящим влажным блеском.

Рыба развернулась боком.

На боку у неё был квадратный паз.

— Жуля, — прошептала Ася.

Рыба ударила хвостом. Один раз — коротко и сердито. И Ася поняла: та ждёт.

— Она ждёт, что её заведут, — сказал Тим.

— Чем?

Они посмотрели друг на друга. Ключ остался там — в переплёте, на веранде, в другом мире, вставленный на четверть оборота.

— Кхм, — сказал кто-то сверху.

Не «кхм» — скорее скрип. Долгий, деревянный, идущий снизу вверх, такой, какой бывает, когда лодку прижимает к причалу.

Но в этом скрипе совершенно ясно слышалось «кхм».

Столб стоял в трёх шагах, у конца мостков, наполовину в воде. Толстый, чёрный от воды, обросший снизу зелёной бородой. Наверху у него была трещина, и в трещине что-то тускло блестело.

— Здравствуйте, — сказала Ася.

Столб скрипнул иначе — с недовольством.

— Не так, — сказал он.

Голос у него был как половица.

— А как?

— «Заведён ли ты?» — вот как здороваются. Восемьдесят лет никто не приходил, и все забыли, как здороваются. Ну?

— Заведён ли ты? — сказала Ася.

— Заведён до вечера, — ответил Причальный Дед. — Спасибо, что спросила. Теперь заводи рыбу, пока она мне тут дно не пробила.

— Мне нечем!

— В трещине.

Тим полез первым — потому что он был выше и потому что он был старший, а старшему полагается лезть первым, даже если он весь год делал вид, что ему всё равно. Он дотянулся до трещины, пошарил и вытащил ключ.

Ключ был латунный, крохотный, с квадратной дырочкой.

Точно такой же.

— Их что, два? — спросил Тим.

— Ключ один, — сказал столб. — Просто он в двух местах. Не забивай себе голову, длинный, ты всё равно не поймёшь. Заводи.

Тим присел на корточки, примерился и надел ключ на паз. Жуля ждала, замерев, и было видно, как у неё под жестью, в глубине, что-то мелко подрагивает.

— Сколько?

— Четверть! — хором сказали Ася и Дед.

Тим повернул.

Внутри рыбы что-то щёлкнуло, тоненько, как ноготком по стакану, — и Жуля пошла.

Она сделала круг под мостками — быстрый, лихой, с креном, — выпрыгнула, шлёпнулась плашмя, обдав всех троих, и умчалась в туман, и оттуда донёсся звук, которого Ася никак не ждала: рыба смеялась. Смех был жестяной и очень довольный.

— Вот, — сказал Причальный Дед. — Теперь день начался.

Он помолчал и добавил, уже совсем другим тоном:

— Спасибо. Я третье утро не мог до неё дотянуться.

— Почему?

— Потому что меня самого никто не заводит, — сказал столб просто. — Она заводит меня по вечерам, я её по утрам. А теперь у неё завод короткий стал, ей до вечера не хватает, она к ночи уже сонная. А я к утру уже никакой. Вот и ползём вдвоём, как две черепахи с одной ногой.

Лёвка встал.

— А почему завод короткий? — спросил он.

Столб долго молчал.

Туман над водой начал редеть. Стало видно противоположный берег — камышовую стену, а за ней, далеко, тёмную полосу леса, и над лесом что-то поблёскивало и медленно поворачивалось.

А ещё стало видно небо на востоке.

Небо на востоке было не такое, как везде. Оно было серое — но не облачное. Оно было серое, как бывает серым выцветший на солнце плакат. Как будто оттуда, с востока, кто-то аккуратно, полосками, снимал цвет.

И оттуда не доносилось ни звука.

Совсем.

В Заводи всегда что-нибудь тикает — это Ася поймёт позже, но почувствовала сразу. Мир тикал: камыши, вода, стрекозы, дальний лес. А на востоке в этом ровном шуме была дыра.

— Оттуда, — сказал Причальный Дед. — Тишина ползёт. Второй год.

— Что это?

— Не «что». «Кто». — Столб скрипнул, поворачиваясь, — Ася могла бы поклясться, что он повернулся, хотя был вбит в дно. — Слушайте меня, дети, и слушайте один раз, потому что я старый и повторять не люблю. Кто вы такие — я знаю. Вы Матвеевы.

Тим открыл рот.

— По запаху, — сказал столб. — От вас пахнет карандашом. Он тоже так пах. Он тут сидел, вот на этих мостках, и болтал ногами в воде, и рассказывал вслух, а вокруг всё делалось. Потом он ушёл. И знаете, что хуже всего? Он ушёл на полуслове.

Дед скрипнул совсем тихо.

— Он не дописал последнюю. И там, на востоке, где он не дописал, — теперь дыра. И из этой дыры выходит тот, кого он не дорисовал.

Глава пятая, в которой отец не дописывает

В июле сорок второго Веруше было девять лет, Грише — четыре, и во дворе цвела картошка.