За этой дверью странные истории

Кружись

— Он привёл её в просторный зал. Казалось, будто здесь когда-то проходили торжественные балы, о которых она так мечтала, зачитываясь любовными романами. Словно в подтверждение её мыслей, по периметру зала загорелись свечи, а из динамиков, развешанных по углам, полилась музыка. Прекрасный чувственный вальс. И он закружил её в танце. Кружил, пока они не достигли дальнего конца зала, где стояло большое зеркало. Когда оказались рядом, девушка вдруг поняла: отражалась лишь она одна. Вампир! — последнее слово Серёжка выкрикнул, пытаясь напугать собравшихся возле костра.

Девчонки вздрогнули, но не от страха, а от неожиданности. Кто-то недовольно застонал. В Серёжку полетели пустые пивные банки.

— Да разве это история? — возмутилась Лера.

— Вот именно, мог что-нибудь поинтереснее придумать! — послышался голос Кости, развалившегося неподалёку на пледе.

— Эй, ну вы чего! — Серёжа обиженно подскочил, уворачиваясь от новой волны мусора, которым его закидывали товарищи. — Сами тогда рассказывайте свои страшилки!

Он развернулся и убежал к себе в палатку. Все знали, что он не обиделся, потому как подобная ситуация повторялась из раза в раз, и Серёжка специально придумывал какой-нибудь шаблонный рассказ, лишь бы не принимать участия в их традиционной «ночи страха».

Этот ритуал ребята придумали давно, ещё на первом курсе. И теперь, десять лет спустя, каждый раз собираясь вместе, неизменно исполняли его. Всю ночь рассказывали страшные истории, от которых многим становилось не по себе.

Тогда, в первый раз, когда они ещё были молоды, истории получились слегка простенькими, обыкновенными. Кто-то пересказал увиденный ужастик, кто-то вспомнил реальную историю маньяка, снабдив её мистикой и неприятными деталями. Но со временем ребята научились повергать друг друга в состояние настоящего ужаса, придумывая жуткие вещи, от которых кровь стыла в жилах.

Один только Серёжка не любил эти ночи страха, потому что в принципе не любил ужастики. Но обожал своих уже бывших одногруппников. Любил кутить, проводить время на природе, жарить шашлыки и, конечно же, выпить. А те обожали его за добродушный характер. И даже за эти его выходки у костра, разбавляющие угнетающую атмосферу.

— Ну и что? Ни у кого нет хорошей истории?

Это сказала Наташка, идейный лидер группы. Благодаря её фантазии и упорству они и собрались впервые десять лет назад. Благодаря ей и рассказывали тогда страшные сказки. Так что можно было сказать, что она — сердце всего мероприятия, которое начиналось как обычная студенческая попойка, а закончилось здесь, на поляне под звёздами.

— Могу про призрака из башни, — подал голос Егор, её муж.

— Да ты надоел уже! В прошлый раз нам голову морочил своим призраком, теперь опять. Когда новое будет? — недовольно забурчал Коля.

— Да, товарищи, стареем, — Настя поднялась, собираясь отправляться в палатку. — Всё зомби, вампиры да оборотни. Иногда призраки. Закончились в мире ужасы.

Ребята зашевелились. Увидев, что все как-то поостыли и хотят разойтись по палаткам, Наташа горько вздохнула. Предыдущая встреча была плоха, но эта побила все рекорды. Пропал запал у команды, ничего не поделаешь. Да и осталось их мало. Раньше и народу было больше, и историй. А теперь у кого дети, у кого работа. Неудачный брак или наоборот, удачный. Многим уже не было дела до их встреч.

Вдруг с края поваленного дерева, на котором они сидели, послышался тоненький голосок. Ира, новенькая. Костя только недавно познакомился с ней, и они начали встречаться. Выглядела она вполне обычной, но очень стеснялась всех, вот и сидела там, с краю. Весь вечер её никто не замечал, а тут вдруг все вздрогнули, услышав голос.

— Я знаю одну историю. Тётка рассказывала, когда я маленькая была.

Ребята замерли. Те, кто успел встать, вернулись на свои места. Даже Серёжка выглянул из палатки, предвкушая что-то интересное. Наступила тишина, нарушаемая только треском поленьев в костре и стрекотом насекомых, прячущихся в траве. Костя привстал на своём пледе, удивлённый, будто бы и сам впервые услышал голос девушки.

Ира не спеша пересела поближе к костру, чтобы всем было хорошо слышно. А затем начала рассказ.

***

Когда я ещё была маленькая, у меня было предостаточно комплексов. То нос кривой, то уши большие. Пока я росла, один такой комплекс сменялся другим, постоянно заставляя меня чувствовать себя неполноценной. И, конечно, помимо прочего, генетически я пошла в мать: широкие бёдра, широкие плечи. Лишний вес, с которым сложно было бороться.

К моменту окончания школы какие только способы я ни испробовала, чтобы похудеть. Английская диета, кето-диета, какая-то ещё диета. Смеси для похудения. Особые чаи. Однажды даже, скрывая от матери, купила в переходе метро особые таблетки и принимала их. Таблетки оказались с яйцами каких-то глистов, и вместо похудения я получила проблемы с кожей, пищеварением, волосами. Паразитов вывела и забыла подобные методы, как страшный сон.

И вот мне восемнадцать. Первый курс. Новые люди, новые друзья. Новые мальчики, которым я, естественно, хотела нравиться. Да только ненавистный жир заставлял меня чувствовать себя недостойной их внимания. А когда я узнала, что некоторые посмеиваются надо мной, то вовсе впала в депрессию.

Как-то раз поздним зимним вечером возвращалась домой после шести пар и факультатива по английскому. Улицу заметал снег, так что даже в свете фонарей дорогу едва было видно. Вдруг я услышала, как мимо проехал автомобиль, а затем смогла увидеть, как он останавливается в нескольких метрах передо мной. И ждёт.

Я, конечно, струхнула. Но медленно пошла вперёд, краем глаза косясь на незнакомую машину. Прошла мимо. Ничего. Однако стоило мне отойти шагов на десять, как автомобиль вновь поехал, обогнал меня и остановился. Вот теперь мне было страшно. Бежать там было некуда, разве что назад, к метро. Стоило мне развернуться, как я тут же уткнулась носом в грудь мужчины, который шёл по пятам. Он схватил меня, и я услышала только, как приближается автомобиль, а затем отключилась.

Проснулась в маленькой комнате, едва освещаемой светом лампы. Стены были обшарпаны, кое-где отвалилась штукатурка, краска выцвела почти по всей поверхности. Полы — жутко грязными, все в пятнах, будто здесь не убирались десятки лет. Пуховика на мне уже не было, как не было и обуви. Но спасибо, хоть одежду оставили.

Тишину нарушил громкий щелчок откуда-то сзади. Я развернулась и увидела, что в дальнем конце комнаты включилась лампа. Она светила на кресло, в котором сидел огромных размеров мужчина. Из-за света его практически не было видно: только руки, ноги и лысая макушка. Сказать, что я испугалась? Нет. Я была в ужасе.

Я закричала. Закричала так громко, как смогла. Не сдерживалась. Почти сразу же сорвала голос, но продолжала кричать, забиваясь в угол. А что мне оставалось? Я думала, что сейчас умру. Но великан не шевелился. Казалось, что он вообще не живой. Когда я уже не могла кричать, а только хрипеть и первая волна страха сошла, то услышала тихий низкий голос, отскакивающий от стен.

— Кружись.

Это всё, что он сказал. Я не пошевелилась. Не знала, что делать. Тогда он повторил:

— Кружись.

Затем, не дождавшись моей реакции, начал медленно подниматься. Мне вдруг стало так страшно, ещё хуже, чем в первый раз. В этом его замедленном движении было столько угрозы, что я подумала, что с жизнью можно прощаться. И я не стала дожидаться, когда великан встанет окончательно. Выползла на середину комнаты, встала и начала кружиться. Увидела, как он так же медленно садится обратно.

Кружиться было сложно. Почти сразу сбилось дыхание, и без того нарушенное страхом и криками. Сердце бешено колотилось, угрожая вылететь из груди. Когда я падала, великан повторял своё «Кружись». И я кружилась. Пока не упала без сил. Тогда свет над ним погас, погружая кресло в темноту, а я осталась лежать на холодном полу, мокром от моего пота.

Не буду рассказывать подробностей, но продолжалось это долго. Как я узнала уже потом, когда вернулась домой, прошёл почти месяц. Каждый день великан заставлял меня кружиться до тех пор, пока я не оставалась без сил. Мне давали пить воду, но почти не кормили. Я не понимала, чего он от меня хочет.

В один прекрасный день вместо привычной комнаты я увидела салон автомобиля. Того самого. Меня привезли практически к дому и бросили на улице. Мать, увидев меня, узнала не сразу. Все вещи мешком болтались на исхудавшем теле. Волосы повыпадали, кожа была ужасной. Глаза и губы воспалены. Но когда я добралась до зеркала в своей комнате, я увидела главное. Увидела, во что превратилась. Ни грамма жира. Превосходное тело. То, о чём я мечтала.

Меня таскали по врачам. Мать, конечно же, силилась меня откормить. Полиция принялась разыскивать похитителя. Но я знала, что таинственный великан никакой не маньяк. Что он помог мне, когда я так сильно нуждалась в помощи. Я наконец-то полюбила себя.

И вот теперь, двадцать лет спустя, когда у меня уже трое детей, а тело моё вновь располнело и не желает приходить в норму после последних родов, я всё жду, когда он появится. Когда автомобиль вновь остановится рядом, а огромный мужчина схватит меня и увезёт в маленькую грязную комнату. Когда я вновь увижу его в кресле и услышу заветное:

— Кружись.

***

Тишину в их лагере нарушало только потрескивание поленьев в костре. Ребята сидели вокруг, задумчиво разглядывая всполохи огня. Каждый думал о чём-то своём, но никто не поднимал глаз на Иру, закончившую свой рассказ. Её тихий голос действовал гипнотически, буквально повергая в транс. Они живо представили себе картину, которую рисовала девушка: маленькая комната с обшарпанными стенами и грязными полами. Кресло, в котором сидит великан.

Они не услышали, как в темноте что-то зашевелилось, приближаясь к поваленному дереву, на котором они сидели. А затем раздался низкий голос, возвращая всех к реальности:

— Кружись.

Девчонки завизжали, разом повскакивали со своих мест. Ребята обернулись и увидели Костю, который тут же расхохотался.

— Придурок! — крикнули ему.

— Жуть какая-то... — подала голос Наташка.

По голосу было слышно, что она, хоть и напугана, но довольна. Они получили именно то, что хотели. И только Ира сидела, не шевелясь. Она не сказала, что тётка вновь пропала месяц назад. Что камеры, зафиксировавшие её похищение, сняли огромного мужчину, лицо которого скрывалось в тени. И что, несмотря на все усилия, её так и не нашли. Но она знала, что тётка вернётся. Такой, какой всегда хотела быть.

Будильник

Когда я была ещё совсем мелкой, от горшка два вершка, как любила говорить моя мама, меня каждое лето отправляли в деревню к бабушке. Уж не знаю почему, но я это дело не любила. Странной она мне казалась, эта бабушка Соня, несмотря на то что я особо и не понимала ничего. Родители добирались до деревни, буквально оставляли меня на пороге, кричали бабушке: «Если что, звони!» — и растворялись в темноте. Почему в темноте? Электричка была самая поздняя, приезжала уж за полночь, а там ещё пешком километра три. Вот они меня оставляли, а сами — домой. Почему на ночь не оставались? И я не понимала. А они не говорили никогда.

На самом деле они не любили бабушку Соню точно так же, как и я. Не просто не любили — боялись. Только для меня это было что-то вроде случайного чувства, совершенно необъяснимого. А вот они обо всём знали, но старались молчать. Почему? Да потому что бабушка им так наказала. Воспитание мне собиралась дать особое. Мать моя в своё время ей отказала, но всё же бабушку боялась до икоты. И обязалась каждое лето, до совершеннолетия моего, оставлять меня у бабушки. Сделка у них такая вроде как была. Чтобы свою душу спасти, моей расплатилась.

Эти ежегодные три месяца я всегда помнила довольно хорошо. Бабушка жила довольно далеко от деревни, на отшибе. Там, пока до соседей дойдёшь, семь потов сойдёт. Мы постоянно ходили в лес или в поле собирать травки, грибы, коренья. Бабушка рассказывала про их свойства и про то, чем они могут быть полезны или опасны, заставляла запоминать. Иногда, когда она забивала курицу или утку, потрошила и показывала, какие части для чего лучше подойдут: для приворота или отворота, для гадания или ещё чего. Я тогда особо ничего не понимала, но интересно было, хоть моментами и противно. Ещё помню, таскались к бабушке ежедневно: то деревенские морды, которые приелись уже и я сто раз их видела, то городские, то вообще не пойми кто. Бабушка всех принимала в гости, но они всегда запирались в дальней комнате. Меня не пускали. А она всегда говорила: «Не время ещё».

А вот об этой дальней комнате — особый разговор. Для меня она всегда была закрыта. Я лишь краем глаза успевала увидеть, что внутри, когда бабушка со своими гостями выходили оттуда. Пучки трав, развешенные на стенах, сушёные куриные лапки и головы, такие скукоженные и забавные, но всё же вызывающие отвращение. А ещё предметы. Куча разных предметов на большом, занимающем половину комнаты столе. Там были чёрные свечи, какие-то черепа и кости, хрустальный шар. Но больше всего мне запомнились не они.

Иногда к нам в гости приходили «особые клиенты», как называла их бабушка Соня. Как правило, эти люди всегда рыдали, бормотали что-то несвязное и жутко пугали меня своим видом. Каждый раз, когда они заходили в комнату, я видела на столе большой красный будильник. Круглый, с двумя шапочками звонков наверху. Они закрывались, и я слышала плач, вопли, визги. Я ждала. Это могло длиться часами, но я всегда знала, когда закончится — тогда, когда звенел будильник.

Единственное, чего я никогда не понимала, — куда вдруг пропадают эти гости. После таких вот встреч бабушка всегда выходила из комнаты одна, выносила будильник, омывала его на улице колодезной водой, читала какую-то молитву. Я прямо так и спрашивала:

— Бабушка, а где гости?

— Какие гости, внученька? Тебе, наверное, показалось, — всегда отвечала она.

Но я ведь видела! И всё помнила... Не единожды я пыталась доказать бабушке, что правда видела человека, но она только отмахивалась. Когда я немного подросла и стала умнее, я перестала спрашивать. Но всегда хотела посмотреть сама: в чём же фокус?

Пока бабушка не видела, я расковыряла дверные доски так, чтобы можно было прильнуть глазом и увидеть, что происходит внутри. Дождалась очередного такого гостя. В этом году ждать пришлось долго — гость показался ближе к концу лета. Старый, едва держащийся на ногах. Он был весь завёрнут в целый ворох одежды, и лица его не было видно, но запах, который он источал, был настолько тошнотворным, что мне пришлось выбежать на улицу, немного отдышаться. Когда я вернулась и начала смотреть, встреча была уже в самом разгаре.

— А ведь я говорила тебе: не тяни. Год тебе дала, сказала что? За день или два до конца срока приходи, пока не поздно совсем. А теперь? Посмотри на себя! — бабушка отчитывала старика.

— Ещё... времени. Ещё... — старик говорил едва слышно, и это всё, что я смогла различить.

— Ишь какой, ещё ему! Нет, коли сделка совершена, не тебе условия её менять, — тут она показала на будильник. — Десять минут осталось. Твоё время вышло.

Старик, как мне показалось, хотел вскочить с кресла, в котором сидел, но не смог удержаться на ногах и рухнул на пол. Он сипел, хрипел, пытался ухватить бабушку за подол сарафана, но та лишь спокойно смотрела на его попытки и совершенно ничего не делала. В какой-то момент мне даже стало жаль этого старика, когда он начал жалобно скулить, умолять бабушку дать ему ещё времени. Но бабушка была непреклонна. Через десять минут и правда зазвонил будильник. И то, что случилось дальше, я не забуду никогда.

Гость вдруг замер с вытянутой рукой. Из его горла донёсся хриплый рык, утробный, страшный. Затем он дёрнулся в последний раз и затих. Торчащая из-под одежды костлявая рука вдруг осыпалась прахом, как и всё остальное тело. Ворох одежды просто осел на полу. А бабушка остановила будильник, спокойно встала, собрала вещи, подмела пол, собрала прах в банку, которую выудила откуда-то из-под стола. Наклеила на банку кусок малярного скотча и подписала. Я едва успела отскочить от двери, когда поняла, что бабушка собирается выйти. Тогда она меня не заметила, во всяком случае, мне так казалось.

Шли годы. Бабушка продолжала учить меня, показала разные заговоры и практики, рассказала, как можно людям помочь с различными хворями, иногда даже стала впускать в комнату, если гость какой простой попадётся. Она так сама говорила: «Вот гость простой, всего-то артрит деда замучил. Пойдём, покажу, как в таком случае быть». В основном меня впускали в комнату только тогда, когда другие старики приходили с болячками. И каждый раз, когда я оказывалась в комнате, на глаза мне попадался этот красный будильник, стоящий на одной из полок. Бабушка замечала мой интерес, но каждый раз одёргивала: нечего, мол, тут смотреть. Но я уже тогда поняла, для чего будильник используется.

Когда мне стукнуло шестнадцать, влюбилась я в одного мальчугана местного, Женьку. Из дома бабушкиного постоянно убегала, чтобы с ним по полям шататься или на речку сходить. Бабушка недовольна была, но куда уж ей справиться с такой «кобылой», как меня называли соседки. А я и правда тогда девкой крупной была, мясистой. Ещё бы — поживите вот так, по три месяца в году с бабушкой, на её масляных, вкуснейших пирожках или на лапше, сваренной в наваристом, со свежей курочки бульоне. Он, правда, старался меня тихо из дома выманивать, да бабушка всегда издалека слышала, что он идёт. Нога у него была повреждена сильно в детстве, так что ходил он так забавно, постоянно шаркая. «Шарк-шарк» — вот бабушка и слышала, сразу понимала, кто идёт.

Так вот, Женька, вроде как, ко мне тоже симпатию проявлял, на деревне судачили, вот мол, будущие жених с невестой. Как нас видели вместе, так сразу спрашивали: «Когда свадьбу ждать?». Мы смеялись, но об этом не думали — да куда нам? Ещё совсем молодые, молоко, как говорится, на губах не обсохло. Счастливы мы были, от всего мира оторваны, только себе самим предоставлены. Но счастье длилось недолго — захворал Женька. Уже всеми способами лечили, и к бабушке Соне таскали, и по врачам городским, один итог — на мои семнадцать Женьки не стало.

Похоронили на кладбище, совсем недалеко от деревни. Уж не знаю, действительно ли я так сильно горевала, но бабушка почему-то решила сжалиться и показала мне будильник. Объяснила, в чём его сила, хотя я тогда уже прекрасно понимала. Заведёшь его на нужное время, слова правильные произнесёшь, предмет, который покойный при жизни любил в пепел превратишь да в землю могильную подмешаешь — и уже на следующий день вернётся он. И отмерено ему будет ровно столько времени, сколько будильник отдаст. Да только мертвец всё равно мертвецом останется. Тело продолжит тлеть, а разум их только больше беснуется — навсегда они здесь остаться хотят. Ох, не понимала я этого.

Когда Женька пришёл, весь бледный, но всё такой же улыбчивый, я была счастлива. Бабушка дала нам целый день, и мы провели его на берегу реки. Женька улыбался, но говорил немного, в основном то, что там ему не нравится. Где это «там», он не объяснил. Сказал, что не хочет возвращаться. Когда день почти закончился, бабушка велела нам обратно к ней идти, как она выразилась, завершить сделку. Женька всю дорогу умолял помочь ему. И вот, когда мы вошли, на столе стоял этот чёртов красный будильник. До звонка оставались считанные минуты. Какая же я дура! Не знаю, Женька на меня так повлиял или просто глупость ребяческая, но я схватила будильник да со всего размаху запустила его в стену. Силы мне было не занимать — будильник разлетелся в щепки. Бабушка аж побелела вся, тут же начала какие-то ритуалы проводить да Женьку моего пыталась выпроводить. А тот только улыбался да спасибо мне говорил. Потом ушёл, с родными повидаться.

За пару дней бабушка зачахла. Ушла в поле и не вернулась. Поняла я тогда, что, уничтожив этот проклятый будильник, уничтожила и её жизнь. А Женька вскоре вернулся. Сперва я его в дом пустила. В любви всё признавался, говорил, что жизнью обязан. Собрался жить вместе со мной, свадьбу сыграть, детишек растить. Да только вот жизнь его давно покинула. Пахло от него не тухлятиной, а сладковатой землей, сырым погребом и почему-то мокрой собачьей шерстью. Этот запах забивался в нос и оставался там на целый день.

Как-то утром он возился с курами. Уже тогда можно было понять: что-то не так. Не замечая, что за ним наблюдают, он голыми руками оторвал курице голову и начал жадно высасывать кровь. Затем перешёл к следующей, и к следующей, пока не перебил всю птицу. Я уже тогда дверь заперла и больше его не впускала. А он кричал, выл, скрёбся. Просил впустить его. Говорил, что ему нужно моё тепло, потому как мёрзнет он очень и страшно ему одному. В один из дней я сбежала. Не знаю, где он был, но я смогла вырваться из дома и больше никогда не возвращалась.

Сейчас, двадцать лет спустя, я вспоминаю это и пишу по одной причине: среди ночи разбудил меня стук в окно. Я выглянула — никого. Дальше спать легла. И только засыпать начала, как кто-то тихо так скрестись начал. Лежала, слушала. Пока не услышала тихий, едва различимый хрип: «Танюша, впусти! Впусти, родная...». Я бы ни за что не узнала этот голос, если бы не звук: «Шарк-шарк». Это Женька, совсем истлевший и замёрзший, вернулся получить немного тепла. А в голове звучало: «Тик-так, тик-так» — того самого, разбитого будильника, отсчитывающего секунды до рассвета.

«Гуща решает!»

В такую погоду, когда небо над головой серое и какое-то безжизненное, всегда хочется поскорее оказаться в своей кроватке под тёплым пледом. Заварить чашечку ароматного крепкого кофе, включить какой-нибудь интересный сериал и забыть обо всём, что происходит на улице.

К сожалению, сегодня ничего из этого мне не светило. Я шёл по Арбату, спеша на деловую встречу, и вряд ли мне повезёт оказаться дома раньше завтрашнего утра. Китайские клиенты славились своими посиделками, которые ещё нужно было выдержать, прежде чем переходить к делу.

Стоп! А вот и нет, что-то мне всё-таки перепадёт! Я всего-то повернул голову, чтобы взглянуть на проходящую мимо барышню, когда заметил вывеску «Гуща решает!» и слоган под ней: «Не вы выбираете сорт. Сорт выбирает вас». На всякий случай окинул взглядом заведение. Обычная маленькая кофейня: бариста, кофеварка, стойка. Ни одного стула, ни одного стола. Свободного пространства два на два. В такие забегают, чтобы взять чашку чего-то и бежать дальше по делам. Но я, честно говоря, никогда не заглядывал, кофе пил только дома.

Взглянул на часы. Ещё тридцать минут. Оказывается, времени полно. И куда торопился? Почему бы не выпить кофе, раз уж в голове крутятся мысли о тепле? К тому же, как название кофейни, так и её слоган вызвали у меня любопытство. Стало интересно, какой сорт может выбрать меня. Внутри никого не было, так что я спокойно вошёл, не стеснённый пространством. Колокольчик звякнул, возвещая о моём прибытии. Бариста, молодая девушка лет двадцати, улыбнулась белоснежной улыбкой, за которую любители кофе могли бы и убить.

— Добро пожаловать в «Гуща решает!». Выбирайте напиток или позовите меня, я помогу с выбором, — протараторила она и тут же отвернулась натирать внушительный агрегат, в котором варится кофе.

Взгляд поднялся к табло над стойкой. Твою-то мать! «Раф», «Хилтон», «Рафаэлло», «Айс капучино», «Бамбл» — от названий закружилась голова. Хуже были только «Маття печёное яблоко с кешью» или «Миндальный Флэт-Уайт с дополнительным шотом эспрессо и взбитыми сливками». К такому меня жизнь не готовила. С каких пор просто «кофе» превратился в нагромождение слов?

В растерянности я даже хотел опуститься на стул, которого в помещении не оказалось. Бариста повернулась ко мне, словно почувствовала, что пора приходить на помощь. Ещё раз ослепив меня своей улыбкой, спросила:

— Уже что-то выбрали?

Я неловко переминался с ноги на ногу, не зная, как признаться в том, что, в общем-то, не понял ничего из написанного. Но и это она смогла прочитать на моём лице:

— Так вам помочь? — девушка тут же схватила небольшое пластиковое меню на стойке, дублирующее то, что висело под потолком. Начала тыкать пальцем: — Вот это самое вкусное. Все, кто приходят, берут большой размер. Вот это с халвой, на любителя, но вкус приятный. Здесь вот апельсиновый сок, мне очень нравится.

Она говорила так быстро, что я не старался вслушиваться. Халва, апельсиновый сок... А где здесь кофе? Сорта? Арабика, робуста, либерика, эксцельса, стенофила? Где описание привкусов, дополнительных нот, кислотности? Я почувствовал себя ребёнком, оказавшимся в магазине игрушек, где вместо обычной машинки втюхивают космический корабль, на борту которого современники написали популярное «Крокодило-бомбардило» или как там его.