Знаток: Узы Пекла

© Герман Шендеров, Сергей Тарасов, текст, 2025

© Тимофей Заяц, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Искупление

– Итак, вы хотите оплатить размещение на год вперед? – Продажница в брючном костюме открыла рекламный проспект на нужной странице. – А родственник себя обслуживает? Если он неходячий, то и цена, конечно, будет выше…

– Ходячий-ходячий, – заверила Маша, блондинка с торчащими зубами.

– Тогда подходит программа «Круглогодичная», на ней вы экономите до сорока процентов в сутки, всего сто сорок девять тысяч рублей.

– Маш, дорого выходит! – пожаловался Машин супруг, рано начавший лысеть одутловатый мужчина.

– Нормально! Не жадничай. Ты посчитай, Володь, выходит всего четыреста в сутки.

– Ну, твой отец, тебе и… – крякнул Володя. – Берем. Не везти же обратно его.

– Именно! – обрадовалась продажница. – Как зовут пациента?

– Демьян Григорьевич Климов, двадцать седьмого года рождения, – оттарабанила Маша.

– Ого! Так он у вас войну прошел?

– Ему всего четырнадцать было. Да, партизанил помаленьку. Он сам из Беларуси, из-под Минска, где карательные отряды были, ну, сами понимаете…

Все трое скорбно примолкли, точно отдавая дань уважения погибшим.

– Так, а чем у нас болеет Демьян Григорьевич? Артрит, деменция, сердечно-сосудистые, катаракта, диабет? – Ручка хищно нацелилась на многочисленные графы в бланке.

– Да, знаете, ничем. Артрит, конечно, возраст, сами понимаете. Передвигается с трудом, но в коляску нипочем не хочет. Зубов половина, но до сих пор крепкие и свои все, представляете?

– Ничего себе, у меня-то вон, видите, о, – продажница оттянула пальцем губу, демонстрируя золотые коронки. – Скажите, почему вы решили привезти Демьяна Григорьевича в центр «Долголетие»?

– Как бы… – Маша замялась. – Я, как шестнадцать стукнуло, в Москву сбегла из Можайска. Не общались особо. Деньги пересылала, и будет. Потом мама… – раздался натужный всхлип. – А недвижимость в Москве – сами знаете. Мы квартирку продали, думали – отца к себе заберем, но вот…

– Соболезную. Возникли проблемы со взаимопониманием?

– Ну… Дело в том, что папа – он колдун. – В ответ на недоуменный взгляд собеседницы Маша усмехнулась: мол, сами все понимаете. – Или знахарь, если хотите. «Зна́ток», так он себя называет. К нему, кстати, правда люди обращались – от бутылки отучить, порчу снять там…

– А венец безбрачия снимает? – полушутливо поинтересовалась продажница.

– Ой, да чего только не снимает… Так вот, шарлатанствовал помаленьку. Денег не брал, только бартером. Он вроде даже в Союзе отсидел за что-то такое, не помню, он не рассказывал. Там на поселении с мамой и встретился. И вот, перевезли мы его – и началось: обряды-ритуалы-заговоры, не продохнуть. Бабаек да домовых по углам ловит.

Маша смущенно хихикнула.

– Угу, – кивала продажница, делая заметки в бланке. – Буянит, значит?

– Не буянит, но… Володь, ну что ты молчишь, расскажи! – ткнула Маша мужа. Тот, будто очнувшись от глубокого сна, проморгался, откашлялся и заговорил:

– Да тут рассказывать нечего. Ну, таскает домой всякий хлам, талисманы из веток и шишек делает – вся квартира в этом гербарии, это ладно. Орет постоянно, что мы то домового не уважили, то, понимаешь, мусор на ночь глядя вынесли – какого-то хобыря якобы прикармливаем. А что она рыбу чистила и на всю квартиру вонь идет – это ему ничего… Ладно, тоже глаза закрыли – все-таки человек пожилой, имеет право на причуды. Но потом…

– Что потом?

– Мы ж его поначалу когда перевезли – думали, стерпится. Ну вот, кошку в дом притащил и по углам какие-то веники развесил – тоже пережить можно. А потом Лешенька родился… – Маша издала тщательно отрепетированный всхлип, – и папа как с цепи сорвался. То в кроватку что подбросит, то Лешеньку на руки – и ходит, пыльные углы ему показывает… А однажды, представляете, ночью не спалось, я встала, а он стоит над колыбелькой со свечой и шепчет что-то. И воск-то, воск – прямо в кроватку капает! Криксы, говорит, спать ему мешают. Ясно дело, что здесь только дом престарелых…

– Извините! – с неожиданным нажимом воспротивилась продажница. – У нас не дом престарелых. «Долголетие» – престижный реабилитационный центр на базе санатория для лечения суставов. Я понимаю, что говорят о подобных заведениях, вы наверняка думаете, что у нас здесь вонь, антисанитария…

– Нет-нет, ни в коем разе!

– Вы посмотрите сами – у нас обширная лесопарковая зона для прогулок, хвойный лес. Вдохните, вдохните! – Под напором этой приземистой женщины чета Симахиных послушно засопела. – Чувствуете? То-то ж. Современное оборудование, меблированные апартаменты, круглосуточное наблюдение, четырехразовое питание, сотрудники строго с профильным образованием, никаких дилетантов!

– Мы верим-верим, извините, просто… Стереотип такой, что отправлять родственника в дом престарелых – это…

– Правильное и мудрое решение, – продолжила за клиентов продажница. – Вы избавитесь от лишних хлопот, а ваш отец получит квалифицированную медицинскую помощь, уход и обслуживание. И трудности быта перестанут отравлять радость общения с пожилым родственником. А наш главврач… Александр Семенович, между прочим, – видный специалист в геронтологии и ревматологии в частности! Какие препараты он принимает?

– Да… Собственно, никакие, – Маша растерянно переглянулась с мужем. – Он сам какими-то травками-корешками лечится, чаи заваривает.

– Ох уж эти знахари! – по-доброму усмехнулась продажница. – Ничего, схему лечения мы подберем.

Демьян Рыгорыч не любил, когда его называли по имени-отчеству. Лучше просто Демьян, на худой конец дядька Демьян. Но как-то с возрастом все чаще окружающие почему-то поминали его по батюшке. Тот за свою жизнь только тем и отличился, что спьяну поколотил Демину мамку, а после повесился на осиновой балке в погребе. Его-то Демьян и увидел первым – покойник страшно хрипел, пучил глаза, шевелил синим вывалившимся языком и раскачивался на веревке, пытаясь схватить сына…

И вот опять:

– Демьян Григорьевич, вы присаживайтесь, и мы мигом вас докатим! – неестественно ласково проворковала санитарка, толкая его под колени сиденьем инвалидной коляски.

– Сам дойду, не калечный! – резко каркнул он и зашагал к главному корпусу. Белый, украшенный потрескавшейся лепниной, тот напомнил ему Дом культуры в райцентре. Опирался старик на грубо обтесанную осиновую трость, покрытую черной вязью сложных узоров, – шишковатая четырехпалая кисть дрожала от напряжения, шаги давались с трудом, но это всяко лучше, чем ехать, как убогому, в коляске. Левую руку убрал в карман, вдруг засмущавшись давно расплывшихся и поблекших лагерных наколок.

– А попрощаться? – виновато протянули родственники, застывшие у занюханной «вольво».

– Попрощалися! – буркнул старик и, не оборачиваясь, ускорил шаг, насколько позволяли больные суставы.

На входе в здание его, разведя руки в стороны, встречал тучный мужчина лет пятидесяти, в белом халате и в очках с крошечными линзами, всем видом походивший на крота-альбиноса.

– Здравствуйте, Демьян Григорьевич! – с театральной зычностью поприветствовал его «крот», протянул руку. – Добро пожаловать в наши хоромы!

– Здоровее бывали, здоровее бачили, – скрипнул Демьян, пожимая мягкую, будто тесто, ладонь.

– Ух, ну и хватка! Сразу видно – руками работали!

– А вы животом, мабыть?

– Аха-ха-ха-ха! Отличное чувство юмора! А я буду Александр Семенович Варженевский, главврач и директор сего почтенного заведения! С самого дня основания, между прочим, здесь. Еще при Брежневе практику проходил.

– А я, знаете, при Сталине того… практику.

– Эх-хе-хе! – Александр Семенович будто еще никогда в жизни не встречал такого искрометного шутника. – Ой, уморили, Демьян Григорьевич…

– Просто Демьян.

– Как скажете… Позвольте мне, Демьян Гр… Демьян-с, так вот, по-дворянски, позвольте провести для вас экскурсию и показать, где тут у нас что. Вы своим ходом? Не прикажете ли подать транспорт? – «крот» кивнул на очередную коляску – та стояла рядом со входом.

– Я, мабыть, кости разомну.

– Это вы по адресу!

Аристократические замашки главврача удачно сочетались с антуражем центра «Долголетие» – здание чем-то походило на помещичью усадьбу. Пахло, на удивление, недурно – лавандовым мылом и антисептиками.

– Обратите внимание, совершенно безбарьерная среда – никаких дверей, порогов и лестниц! Если устали – вот, пожалуйста, коридоры оборудованы перилами. Все для удобства. Здесь у нас дежурит медсестра, Елена Сергеевна, прошу любить и жаловать!

На громогласную презентацию из-за двери выплыла похожая на белугу женщина, выдавила «Здрас-с-сте» и вернулась восвояси.

– Тут выход во внутренний дворик, там беседка, фонтан, дорожки, даже поле для крикета.

– Для чаго?

– Не забивайте голову. Партнера по игре в нашем заведеньице отыскать все равно будет непросто. Ну да, прошу за мной, на третий этаж.

С услужливым «динь» распахнулись двери лифта. Демьян взглянул в кабину, окинул взглядом зеркало от пола до потолка, прочерченное посередине перилами и, как-то изменившись в лице, проворчал:

– Я, мабыть, пешки пройдуся, ноги яшчэ не отсохли.

– Ну вы, Демьян Григорич, кремень! – покачал головой главврач. – Давайте и я разомнусь с вами за компанию.

Каждая ступенька давалась с немалым трудом. Колени разве что не скрипели. Нависнув над лестницей, Демьян с трудом преодолевал пролет за пролетом, сопровождая подъем хриплым свистом из легких. Варженевский все порывался помочь, но старик отталкивал его тестоподобные ручонки.

Добравшись до третьего этажа, старик, изможденный, привалился к стенке. Тут же под колени его толкнуло сиденье коляски. Он было воспротивился, но рыхлая, слегка влажная рука опустилась на плечо, удержала.

– Будет-будет. Устали, поди. Давайте я вас покатаю. Тросточку вашу позвольте…

– Не чапа́й! – громко приказал Демьян, и его голос заметался по длинному пустому коридору. Грубо обтесанную осину, похожую на длинную, неровную, с острым концом щепу, он прижал к груди.

– Как скажете, уважаемый, я ее только переложить хотел…

На третьем этаже находились жилые помещения. К сильному, уже навязчивому запаху лавандового мыла примешивались нотки многократно замытых человеческих нечистот. Большинство дверей были закрыты, некоторые – наоборот, распахнуты настежь, демонстрируя упакованные в полиэтилен белоснежные кровати.

– Тут у нас располагаются нумера, – не прекращал разглагольствовать главврач, пыхтя и толкая коляску.

В одном из дверных проемов Демьян заметил движение, приподнялся рассмотреть. Пахнуло свежим дерьмом. Санитар, менявший подгузник еще совсем не ветхому на вид деду, брезгливо морщился. Вдруг, будто почувствовав взгляд Демьяна, резко рванулся к проходу и захлопнул дверь.

– Любопытной Варваре… – усмехнулся Варженевский. – Ревматоидный паралич. Полное поражение суставов. Страшное горе для семьи, конечно… Ну да пойдемте, я вас все же провожу в вашу номерулю!

Комнатка оказалась чистой и уютной.

– Вот, Демьян Григорьевич… Ах, прошу прощения, Демьян! Ваше пристанище. Тут вот тревожная кнопка у кровати – на всякий не дай бог, – тут пульт от телевизора. А вид какой из окна – сплошные деревья, насколько глаз хватает! Туалет, душевая. Кафель специальный, не поскользнетесь. Багаж ваш уже доставили, – всего багажа-то: заношенная спортивная сумка и маленькая фоторамка. Старая, дореволюционная еще фотокарточка с зазубренными краями была вставлена картинкой внутрь, а на обратной стороне каллиграфическим почерком – какие-то строчки.

Варженевский окинул фоторамку взглядом, занес руку, спросил:

– Позволите?

Не дождавшись ответа, поднес к лицу, сощурился близоруко и прочел без выражения вслух:

Есенина любите?

Варженевский было полез пухлыми пальчиками под стекло, чтобы перевернуть фотокарточку, но узловатая рука Демьяна тактично забрала рамку.

– Так, на память…

– Ох, это замечательно. А если вы поэзию уважаете – так у нас литературный кружок каждое воскресенье или, если Елизавета Валерьевна на больничном, тогда уж…

– Дозвольте я… – Демьян выразительно кивнул на свои вещи.

– Разумеется, уже ухожу, отдыхайте. – Главврач слегка поклонился и принялся отступать бочком к двери – на его тучную фигуру комната рассчитана не была. Демьян уже было принялся распаковывать сумку, как вдруг откуда-то из-за спины раздался тихий топот крошечных ножек – будто бежала крыса. Крыса в маленьких сапожках.

– Вы это слышали? – с притворным испугом спросил Варженевский, застыв у двери.

– Слыхал, не глухой. Гэта вы ногтями по косяку стукали.

– Прекрасно. Извините мне эту маленькую проверку, просто коллеги передали, мол, вы, говорят, колдун…

– Зна́ток я! – поправил старик.

– Все, не смею более мешать. Отдыхайте.

Первым делом Демьян тщательно осмотрел комнату. Та оказалась стерильна до болезненности – только лавандовым мылом пахнет.

Ни пыли, ни даже завалящего паучка.

– Недобра, без суседки хата, – крякнул Демьян, разбирая вещи. Фоторамку поставил у изголовья кровати.

На ужин подали оладьи, политые клейким сиропом, и чай. Чай привычно пованивал тряпками, а сироп оказался приторно-сладким, пришлось счистить ложкой. Таблетки «чтоб спалось крепче» Демьян спустил в унитаз.

За окном темнело. Вяло шумело хвойное море, по-городскому перекаркивались вороны у мусорных контейнеров.

Почистив зубы казенной щеткой, Демьян сполоснул лицо, подмышки и пах, сдернул покрывало с постели и улегся на белоснежную простыню. Сон не шел. Терзали обида на дочь и непутевого зятька. Терзала тоска по родной деревне, густому подлеску, грибам, малине и долгим прогулкам по ночной чаще. Тревога нарастала, копошась под ребрами, давила на легкие, заставляла сердце заходиться в тахикардическом танце. Тени под потолком сгущались, складывались в хищные крючья и кожистые крылья. В голове мелькали картинки одна гаже другой: полные мертвецов овраги, младенчик с пробитой головой, высокие белобрысые дьяволы в черной форме и бездонный жуткий кратер, в центре которого страшно клубилось…

– Вона ты где!

Жупка прятался за плоским телевизором на стене. Скрюченный, серый, размером с кроля, он просвечивал в лунном свете. В круглой дырке на месте лица растерянно перекатывалась горстка глаз. Демьян набрал воздуха в грудь и затараторил:

Договорить он не успел. Жупел тоненько запищал, с чмоканьем исчезая в стене. Малышу, конечно, было невдомек, что Демьян блефовал и ни собачьей шерсти, ни сушеной волчьей ягоды у него не было. Жупка еще вернется, попробовать чужие сны на зуб, но ближайшие две недели можно было не беспокоиться.

Вынув из сумки маленькую таблетницу, Демьян зачерпнул темный комочек сушеного пустырника с валерианой, закинул под язык и лег в постель. Уже засыпая, он слышал какой-то странный хруст, точно кто шею разминает, хотел было глянуть, но провалился в душный сон без сновидений.

Наутро страшно ныло левое колено. При попытке согнуть ногу боль растеклась по всему позвоночнику. Закатав штанину казенной пижамы, Демьян удивленно вскинул седые кустистые брови – и где он успел так садануться? Лиловый синяк расплывался на всю коленную чашечку, нога распухла и ощущалась чужой, будто деревянной.

На утреннем осмотре Варженевский аж присвистнул.

– Да у вас гемартроз, батенька! – Он почмокал пухлыми губами, смакуя страшное слово. – Да, гемартроз. Пропишем лечебную физкультуру и электростимуляцию. Заодно ибупрофен недурно бы для снятия болей. С него, конечно, в сон клонит, но и вы, считай, на каникулах, заодно отоспитесь. Наташенька, запишете?

Дебелая медсестра что-то лениво черканула в блокноте.

– А еще, Демьян Гри… А еще бы выдать вам ортопедические тапочки взамен этой… кирзы.

Главврач кивнул на видавшие виды Демьяновы сапоги.

– А як жеж я на улицу у тапках-то?

– А зачем? Вы посмотрите, какая холодрыга – ветер, тучи, дождь скоро пойдет. Осень обещает быть сырой. Будут ныть суставы…

Действительно, небо налилось угрожающим темно-лиловым, в цвет синяка на колене. Деревья качало из стороны в сторону, точно через рощу пробиралось что-то громадное и неуклюжее.

– Я бы, конечно, посоветовал вам пересесть на коляску… Демьян тут же замотал головой. – Ну, тогда тросточку вам подать?

– Не чапа́й! Сам возьму.

– Как скажете. Физиотерапию я поставлю в расписание, а вот с лечебной физкультурой придется обождать – специалист приезжает раз в месяц. У нас, к сожалению, большинство пациентов стационарные, спрос, как понимаете, невысокий…

– Я сам разомнуся, – махнул рукой Демьян, желая поскорее избавиться от навязчивого присутствия этого болтливого толстяка.

– Вот и славненько. Как спали на новом месте?

– Як младенец, – соврал Демьян. Перед внутренним взором некстати возникла картинка с детскими костями, запорошенными жирным черным пеплом.

Не зная, чем себя занять, Демьян расхаживал по своей нарочито дружелюбной, выкрашенной в пастельные тона тюрьме, пытаясь разработать колено.

Нога никак не сгибалась. Старик осторожно заносил ее над ламинатом и так же медленно опускал, перемещая едва на пару сантиметров. В очередной раз отняв подошву тапочки от пола, он хотел поднять ее выше – всего чуть-чуть, для проверки, но страх испытать вновь ощущение, как кости трутся друг о друга, остановил на полпути.

Демьян горько усмехнулся – когда-то он, пятнадцатилетний пацан, пробирался в оккупированные немцами деревни, воровал кур и даже резал глотки, рискуя в любой момент повиснуть в петле с табличкой «Я – партизан» на груди, а теперь боится согнуть ногу в колене. На глазах выступили слезы, он сцепил зубы, дернул изо всех сил ногой вверх, точно отвешивая кому-то пинка. В колене будто взорвался пиропатрон, дыхание сперло. Едва не упав, он схватился за перила и долго не мог отдышаться. Где-то на грани слышимости раздалось хриплое задушенное хихиканье, и Демьян еле удержался, чтобы не сломать злосчастную трость.

Отдышавшись, побрел дальше по этажу. На пути ему встречались редкие старички – еле передвигающиеся, буквально лежащие на своих ходунках, они уныло переставляли одеревенелые конечности, направляясь по им одним известному маршруту. Не без удивления Демьян отметил точно такие же, как у него, припухлости и гематомы на локтях и коленях. В одном из коридоров в него едва не врезался дюжий санитар с обезьяньим лицом, он толкал перед собой инвалидную коляску с иссохшей, похожей на куклу старушкой. Ту потряхивало в сиденье, в остальном же она оставалась неподвижна. Санитар так спешил, что Демьян едва успел заметить уже знакомые вспухшие синяки на локтях пациентки. Хмыкнул задумчиво.

Обед был далеко не королевский – сухой, как песок, творог, рыбная котлета с крахмалистым пюре, жидкий суп и несладкий компот. В отдельном стаканчике, как и в прошлый раз, лежали таблетки.

– Там ибупрофен и успокоительное, чтоб спалось покрепче! – бросила разносчица.

– Дякую, – ответил Демьян, но женщина уже ушла. Поковыряв без аппетита творог, он вновь выкинул содержимое стаканчика в унитаз.

Попытки уснуть ничего не давали. За окном бушевала гроза, рокотала, стучала по карнизам крысиными коготками, раскачивала деревья до натужного треска. Ныл уродливый обглодыш на месте безымянного пальца. Ни примитивный наговор «Кот-баюн, приходи, сон скорее наведи», ни валериана с пустырником делу не помогали. Демьян слепо сверлил потолок, думая о своем. За стеной раздались тягучие стоны, кто-то прошагал тяжелой поступью по коридору – наверное, санитар. Стоны умолкли.

Не так себе Демьян представлял старость. Большой хутор, бегающие по двору внуки и правнуки, сыновья, невестки и спокойная тихая смерть в собственной постели, сней рука об руку. Что теперь толку корить себя? Отец всегда говорил: «Что сотворишь – не воротишь», и сам стал иллюстрацией своим словам – вон он, в трость осиновую зачуран. Тоже перед смертию видал всякое, знатким был, мабыть; потому и повесился.

Лет до тринадцати Дема не знал покоя. Пока остальные ребятишки беззаботно играли в реке, он и подходить к воде боялся: видел торчащую из нее шишковатую голову хозяина омутов – и действительно, в том месте потонуло немало сорванцов. Не понимал, как набирать воду из колодца, коли вспухшая склизкая тварь у него на глазах плевала ядовито-желтой слюной в ведро, стоило его опустить. А после люди мучились животом и сидели ночами в сортирах. Не хватало духу выбежать в поле в знойный полдень – сразу было видно, что баба в белом, кружащая средь колосьев, не петушков сахарных раздает. Так бы и прослыл Дема деревенским дурачком, что «видит всякое», если бы не бабка Купава с окраины Задорья.

Жили Дема с матерью небогато – вдова так и не решилась сызнова сойтись с мужиком, а потому тянула лямку одна за себя да троих ребятишек мал мала меньше. Как-то раз захворала у них корова – кормилица единственная. Брюхо раздулось; бедняга мычит, мучается, бордовым ходит, глаза больные, затуманенные. Тогда Демьян по наказу матери побежал к бабке Купаве – та была то ли фельдшером, то ли повитухой, а может, просто баба знающая, но среди местных ее считали ведьмой.

Попросил Дема хромую старуху о помощи, та схватила клюку, оперлась на посыльного и заковыляла. Дему в коровник с собой взяла – в подмогу. Купава подняла хвост скотине, мальчишке наказала держать, чтоб не брыкалась. Раздвинула коровье нутро, а оттуда на Дему чей-то глаз с куриное яйцо как зыркнет – так мальчонка в навоз и повалился. Спросила тогда бабка строго:

– Нешто побачил его?

Рассказал тогда Дема все – про колодезное чудище, про хозяина омутов, про повешенного батьку, что в подвале болтается и норовит с лестницы спустить. Бабка Купава выслушала, а на следующий день заявила маменьке, мол, забирает парня на год, на обучение. Мамка, конечно, в слезы, но Купаве перечить никто не смел. А пару лет спустя Дема вернулся домой и, наговаривая заветные слова, своротил балку в погребе. После взял щепу покрупнее, обстругал рубанком, нанес тайные символы и сделал себе палку, по болотам ходить…

В комнате кто-то был. Это Демьян почувствовал не по дуновению воздуха, не по шуму, не по теням – изменилось что-то в самой сути былья. Казалось, будто и буря за окном, и санитары за дверью – все растворилось, оставив его наедине с неведомым кошмаром.

Откинулась крышка вентиляции, чуть погодя звякнула, закрываясь. Что-то большое бесцеремонно вползло в палату. Демьян обмер, одной рукой подтянул к себе трость. Если не шевелишься, то, может, и не заметит. Кто знает, что за шатун тут бродит – место скорбное, грязное, переполненное смертями и болезнями, мало ли что могло завестись.

А меж тем нечто ползло по потолку, бросая длинные угловатые тени, напоминающие паучьи лапы. Шуршало по штукатурке, волочилось. Качнулась люстра, задетая ночным гостем. Демьян набрал воздуха в грудь, сжал челюсти, глаза сощурил – иногда, если что увидишь ненароком, прежним уж не станешь.

«Ну, если подползет, я его тростью-то ка-а-ак…»

Подползло. И понял Демьян, что не будет он злить это коленчатое, узловатое создание. Не просвечивал потолок через торчащие ребра, не проходило длинное тело насквозь через люстру – все оно здесь, духом и плотью.

Тварь с хрустом крутила головой, выбирая точку для атаки. Нацелилась, выстрелила на всю длину костистой шеей с тонким гребнем позвонков. Существо двигалось с хрустом, какой бывает, когда разминаешь костяшки пальцев. Пальцы и правда были везде – они покрывали морду создания целиком, раскрываясь, точно пасть. Грязные, кривые ногти с траурной каймой, сбитые костяшки, струпья и язвы.