Йага. Колдовская невеста
- -
- 100%
- +
– Ах ты погань колдовская!
Молодец вцепился в хворостину двумя руками – не выронить бы! А та все тянула в колючие заросли шиповника. Шагнешь не в том направлении – извивается и жалит, ровно змея!
– Да что ты?! Я только обойду!
Но обойти прут тоже не давал – вел в самые колючки.
– Стой ты! Стой, скотина упрямая!
Ветка оплела запястье и уколола нежную кожу у локтя. Рьян зашипел, принялся растирать больное место, а прут – прыг! – и уже на земле! Ползет, точно живой, меж сухих трав, тревожит рыжие листья! Тут уже колючки – не колючки, не потерять бы из виду!
Рьян с треском ломанулся в заросли. Бегал он хорошо, но поди поспей за ведьмовским оберегом. Тут уже не уследишь, куда ступаешь и чем пачкаешься. Вспугнутая шумом лосиха проводила молодца задумчивым взглядом, он и удивиться не успел. Так и вывалился из кустов. Потный, грязный, тяжело дышащий, злой, как шатун! Каблуком втоптал мигом ставший безжизненным прут в грязь. Однако ж к роднику вышел. И право слово, если и варить зелья на какой водице, так только на такой! Чистейшей, переливающейся, словно на дворе жаркое лето, а на небе ни облачка. Источник брал начало в поросших мхом валунах, оглаживал их изгибы и с веселым звоном падал вниз, в каменную чашу, как в подставленные ладони. Рьян замер, не решаясь приблизиться к чудесному месту – едва ведро из рук не выпало. Впрочем, восхищения хватило ненадолго. Сбросив наваждение, он вспрыгнул на ближайший камень, прошелся по нему и наклонился напиться. Умылся, довольно крякая, а когда отнял ладони от лица, понял, что не один отыскал родник.
Напротив сидела девка. Да как сидела! Рубашонка мокрая все тело облепила – видать каждый изгиб, каждую складочку. Девка запрокинула голову, показывая шею, провела ногтем по ключице.
– Извиняй, славница, что помешал. Водицы наберу и пойду.
Рьян не смутился и не покраснел. Видал он девок. И одетых, и голых. И таких вот, призывно грудями покачивающих, на локти откидывающихся, видал тоже. Обыкновенно, правда, не спешил с ними распрощаться.
– Что ж ты стоишь, молодец? Неужто я не хороша?
Рьян с сожалением цокнул:
– Хороша, хороша. Не обессудь, не до тебя нынче.
И только подставил ведро источнику, как девка вдруг завизжала и кинулась на него. Проклятый не удержался на скользком, упал, выронив ведерко. Полетели брызги. И кто бы знал, что хиленький родничок так глубок! Вроде ручей ручьем, а молодца целиком укрыл!
Девка мигом запрыгнула на него верхом и придавила грудь:
– А коли хороша, то ты тут со мною и останешься!
Острые ногти прорезали рубашку, вода исказила лик. Теперь не красавица приманивала Рьяна, а бледная тетка с перекошенным зубастым ртом топила его.
Ледяная водица сковала руки-ноги, вместо воздуха в нос полилась погибель. Но и Рьян не первый день на свете жил. Всю силу духа приложил, чтобы не дать себе трепыхаться. Замер, расслабился. Девка ослабила хватку, а он – ап! – и высвободился. Но вылезти из родника нечисть ему не дала. Пальцы ее скрючились, шея вытянулась, глаза замерли, как у рыбы дохлой. Так она и пошла на него – мертвянка.
Недолго думая, парень подхватил ведерко, размахнулся и шарахнул ей по уху. Девка не увернулась. Шея жутко захрустела, голова склонилась набок так сильно, как не бывает у живых. Но нечисть того и не заметила.
– Мой будешь! Здесь останешься! Ласкать тебя стану!
– Прости, славница! Мне как-то больше живые по вкусу.
Рьян нахлобучил ведро ей на голову и пнул в живот – уродина раскинула руки и упала. Но прежде чем коснуться воды, сама стала водою и осыпалась вниз уже каплями. Только ведро осталось в каменной чаше. Выловить бы его да убраться поскорее… Но стоило молодцу наклониться, как утопница выросла у него за спиной. Обхватила за пояс, коснулась губами шеи – точно ледышку за шиворот кинули!
– Куда же ты, лю́бый?
Зубы коснулись кожи, запах сырой земли обдал Рьяна… Все? Вот еще! Видно, этот рыжий богам мил. Мертвянка отшатнулась от него, заскулила, на четвереньках побежала к камням прятаться.
– Тьфу! Тьфу! Дымом пахнет! Поди прочь, дымный! Тьфу на тебя!
Рьян сглотнул слюну пересохшим ртом. Не отводя от утопницы взгляда, достал ведро, зачерпнул воды и медленно попятился от источника. Когда звон воды стих, а мокрая рубаха начала вновь ощущаться на теле, дрожащей рукой пригладил волосы.
– Вот тебе и перепекла, как хворого младенца, – пробормотал он.
* * *На том указания старухи не закончились. Для колдовского зелья ей требовались и водица особая, и коренья, которые Рьян непременно сам должен был собрать, и времени куда больше, чем хотелось бы. Но молодец оказался не прочь лишний раз зайти в избу к ведьмам. Хотя бы и для того, чтобы отблагодарить лесную госпожу за спасение. А что нарочно подгадал для того время, когда Зорка из избы уйдет, так то просто чтобы не злить бабку лишний раз.
Денек, когда он снова наведался в чащу, выдался погожий. Самое то по ельничку прогуляться. Солнце ярко прощально сияло сквозь облезлые ветки, даже мошкара какая-то сновала, точно невдомек ей, что вот-вот снег выпадет. Сухие травы шуршали под ногами, так и тянуло прилечь да понежиться, вдыхая их пряный дух, а там и ко сну можно готовиться. Рьян помотал головой: не его это желание! Он Срединный лес с самого детства не любил, а уж в траве кататься и вовсе никогда не думал. Проклятье росло… Не ровен час от того, кем молодец родился, и вовсе ничего не останется…
С такими невеселыми думами и зашел он во двор. Показалось, что в черных глазницах коровьих черепов мелькнул огонек, царапнул внимательным, пытливым взглядом. Показалось. Наверное.
– Избушка, впусти, сделай милость! – привычно обратился он к слепой стене хаты.
В ответ раздался задорный смех.
– Не впускай, не впускай! Мне матушка велела пришлых молодцев в избу не приглашать! – В окошко выглянула Йага. Она подперла ладонью подбородок и хитро подмигнула. – Поэтому так говори. Чего пришел?
Рьян залюбовался. В рамке почерневших от времени резных наличников, под медовыми солнечными лучами, в ярком красном сарафане сидела истинная дочь леса. На подоконник она поставила корзинку с мухоморами и принялась чистить их маленьким ножичком, дескать, я тут делом занята. Ловкие пальцы споро убирали листья, обрезали корешки, скидывали слизней, где попадались. Горячие пальцы – Рьян то хорошо помнил.
– Да вот… Два слова молвить зашел.
Слова давались нелегко. Не привык северянин спасибо говорить, как не привык и к тому, что ему помогали за просто так.
– Что же?
Вот колдовка! Еще допытывается! Рыжий процедил:
– Я когда за водицей ходил…
– Купаться-то? – не преминула поддеть его ведьма.
– Не купаться. Чуть не потоп я. Там… нечисть была.
– И что же?
Говорила девка вроде от сердца, а глаза поблескивали хитро: сама ведь все знаешь, что мучаешь?!
– Ну и сожрала бы, кабы ты меня прежде в печь не сунула! – рявкнул северянин.
– А-а-а-а. Ну да, сожрала бы. Я ж тебя от нелюдьев и перепекла. Так сказать-то что?
Сказать хотелось много чего, да все не для девкиных ушей. А она еще и издевалась, ресницами хлопала! Что же, поклоны бить ей теперь? Пока Рьян думал, ведьма подвязала волосы шнурком, чтобы не мешали, открыла уши.
– А это у тебя что?
В ушах покачивались два птичьих черепа. Йага не на шутку смутилась.
– Это… серьги.
– Это ж черепа!
– Ага, вороньи. В лесу нашла и… – Девка запнулась. А как не запнешься, когда на тебя глядят ошалело и рот разевают. Она неуверенно докончила: – Думала, как у тебя будут.
Молодец с трудом отвел взгляд от белеющих костей. Ведьма она и есть ведьма. Ну черепа. Подумаешь! У всякого народа свои украшения. Зато теперича ясно, как спасибо сказать да не унизиться при этом! Он подпрыгнул, цепляясь кончиками пальцев за подоконник, легко подтянулся и сел в оконном проеме. Йага потеснилась, но не отпрянула.
– Вот что, – сказал рыжий, – собирайся-ка ты да пойдем на торг.
– Куда?
– На торг. Нормальные серьги тебе купим.
И вот теперь-то ведьма отстранилась. Рассеянно коснулась своего чудно́го украшения, потупилась.
– Не могу.
– Отчего же? Подарок тебе будет. Разве вам с бабкой подарков за колдовство не приносят?
– Приносят, – едва слышно прошептала она. – То-то и оно. Сами приносят…
– Так вам, бабам, не угодишь! Принесу, скажешь, не то…
Рьян сам себя оборвал. Йага надулась, отошла от окошка, отвернулась, перебирая пучки сухих травок, развешанные на стенах. И так плечи ее опустились, так вся ладная фигурка занемела, что и до мужика дойдет.
– Ты никогда не была в селении?
Йага спрятала лицо в ладонях: не то стыдилась, не то горевала. Рьян хотел было подойти утешить, но не решился.
– Матушка не велит, – тихонько призналась девка.
– Так ты что, у нее взаперти?
– Нет! – горячо замахала. – Нет! Матушка ничего мне не воспрещает! Просто… просит. От людей беды одни…
– Не от людей, а от баб, – поправил молодец. – И что же ты ни разу ее наказ не нарушала?
– Что ты! Я в роще бываю. Часто. На охотников смотрю. И девки по весне ходят песни петь, а я из зарослей подпеваю!
Рьян пальцами зачесал назад волосы, едва не выдрав их от досады. Вот же связался! Теперь просто откупиться от ведьмы не получится. Не бросишь же эту дуреху у бабки под поневой!
– И что, до старости тут сидеть будешь?
Лохматая нитка не выдержала, оборвалась. В руках у Йаги остался пучок сухой крапивы.
– Матушка любит меня. Беспокоится. Как ее расстроить?
– А как тебя расстраивать, так можно? Неужто тебе по сердцу без людей, без подружек в глуши?
– Есть у меня подружки… Белки, жабы, зайцы…
– Угу, подружки есть, а ума нет. Собирайся, говорю. Хоть раз поглядишь, как люди живут. Ничего твоя старуха не дознается.
Ведьма замахнулась на него крапивой:
– Это так-то ты ей платишь за доброту и за то, что она зелье тебе сварить обещала?
– Это так я тебе плачу. Присмотрел бы, чтоб ничего не случилось. Ты ж все одно рано или поздно пойдешь к селу, не утерпишь. А под охраной оно всяко спокойнее. – Рьян плутовски сощурился. – Но коли не хочешь, силком не потащу. Бывай, Йага!
Примерился уже спрыгнуть наземь, но девка метнулась к нему и вцепилась в рубашку. Мухоморы так и покатились с подоконника на пол.
– А точно присмотришь?
Рьян взял ведьму за горячие пальцы и пообещал:
– Зубы выбью тому, кто обидеть помыслит.
Глава 5
Девичьи радости
Дочь леса и подумать не смела, чтобы матушку ослушаться! Нет, за нею не следили, за ногу к избе не привязывали. Но раз, загулявшись в роще, она застала Зорку напуганной и заплаканной: та решила, что увели кровиночку злые люди. Тогда-то матушка и рассказала, что от больших селений не жди добра, что ведьм не слишком-то жалуют, пока помощь не понадобится, что всякий обидеть может. Йага не верила. Она-то видела, как славно девки водят по березнячку танки́[2], как малые дети играют, как милуются возлюбленные, прячась от чужих глаз. Но видела она также и охотников, ставящих капканы, и озленных теток, умоляющих ведьму дать такое средство, чтобы недруг дух испустил. И пообещала из лесу не выходить. Глупая была, юная совсем… А давши слово – держи. И далее чем до опушки Йага не забредала ни разу.
Но вот пришел этот рыжий, и забылся зарок. И вот уже, ругая себя последними словами, Йага че сала спутанные волосы, искала тулупчик, завязывала покрасивше фартук. Право, ну с ним же лучше, чем одной! А любопытство из года в год меньше не становится…
Поначалу шло гладко. Оставались позади знакомые елки, желали доброго пути осины, кланялись голые березки. Но едва чаща начала редеть, дочь леса повернула вспять.
– Нет, все ж я лучше ворочусь… Матушка напугается…
– Матушки вечно пугаются, что ж теперь, вечно у них под юбками сидеть?
– Расстроится…
– Для того детей и рожают, им положено матерей расстраивать.
Йага позволила взять себя под руку и повести дальше, но через версту вновь остановилась.
– Нет, нехорошо. Давай мы до опушки только, и будет.
– До опушки дойдем, а там сама скажешь, – пообещал Рьян.
– А носят такие фартуки в городе-то?
Фартук и в самом деле был диковинный. Черный, с алой нарядной вышивкой. Да только руны на нем были не те, что знакомы каждому срединнику сызмальства, а какие-то странные, самую малость с буквицами схожие. Но грамотных тут днем с огнем не сыщешь, так что примут за обычный узор. Да что фартук! На него и глядеть никто не станет, когда у девки, на которую он надеван, в волосы вплетены перья да бусины, когда рукава рубахи широки, ровно крылья птичьи, а тулупчик, наброшенный на плечи, не прячет ни смородинового сарафана, ни стати лесной госпожи.
– В городе – нет, а у вас носят, – отрезал северянин, походя запахивая тулуп на девке. Нечего…
Рьяну смешно было, когда селение звали городом. Звалось оно Чернобором, видно, потому, что с одной стороны сразу за ним начинался непроходимый лес, где и жили ведьмы. И впрямь было крупным: не всякого соседа по имени знаешь. Но чтоб город… Знавал Рьян города, знавал, как бывает, когда на ярмарках не протолкнуться. Такие города отгораживались от пустырей высокими каменными стенами, а не деревянным плетнем, как здесь. В таких городах детей грамоте учат, монеты свои чеканят, законы пишут собственные. А Чернобор что? Тьфу! Плюнуть и растереть!
Но Йага всего этого не знала. Йага робела от предстоящего, страшилась и с тем вместе страстно желала наконец поглядеть, как живут люди в селении, которого так не любила матушка Зорка.
Рощицу она еще прошла спокойно, но на опушке встала как вкопанная. Молодец не упорствовал. Уселся на траву, подставил бледное лицо солнцу. Осеннее светило играло на его золотых серьгах, гладило рыжие кудри.
– Ну что, обратно?
Она прислонила ко лбу козырек ладони. В прозрачном холодном воздухе далеко было видать, аж до самой селянской стены. Ворота были распахнуты, туда-сюда сновали маленькие точки на ножках. А там, за стеной, поднимался к небу ровными столбиками дымок. Ветер донес петушиный крик, и от него внутри что-то перевернулось.
– Матушке донесешь, волков на тебя натравлю! – пообещала ведьма, и только тем, кто хорошо знал дочь леса, стало бы ясно: не шутит.
Рыжий легко согласился:
– Да хоть белок!
Плавно перетек на ноги, стиснул руку Йаги своей и пошел с холма вниз. И, кабы не держал ее крепко, ведьма точно стремглав кинулась бы назад, до того сердечко трепетало!
По утоптанной широкой дороге шагать было странно: не пружинил мягкий мох, не ловили за щиколотки травы. Да и попутчики странные. Шумят, песни горланят. В лесу такой гомон только весной стоит. Йага с любопытством рассматривала всех, кто входил в ворота, кто выходил. Иные на лошадях ехали, и колдовка нутром чуяла усталую гордость животных. Она ждала, что их со Рьяном остановят, спросят, кто такие, но никому до путников дела не было. Идут себе и идут, не мешают же никому.
Ведьма и не заметила, что уже сама со всей силы вцепилась в руку северянина. А как тут не вцепишься, когда столько народу вокруг! Она столько за всю жизнь не встречала. Зазеваешься – мигом заплутаешь. Тут же все дома одинаковые, повороты один с другим схож. Не то что в лесу, где каждое деревце особенное. Да еще и улицу – вот же невидаль! – бревнами мостили. Стучали по ним весело каблучки, падала и со звоном билась посуда. Со всех сторон крики, смех да ругань. Люди вокруг нарядные, веселые! Неужто в селе всегда так?
– Ой, ты что это?
Девка испуганно шарахнулась от мальца с лотком пряников, спряталась за спину Рьяна. Но малец обежал рыжего кругом и снова полез к девице. Был он долговяз и сив, одет по-простому, в небеленую рубаху с заплатами. Оттопыренные уши того и гля ди затрепыхались бы, как крылья, поднимая в воздух тощее тельце.
– Купи гостинец, красавица! Себе не хочешь, так ребеночку возьми!
– Нету у меня ребеночка, – растерялась Йага. – А что, надо?
– Ну как же? – Малец выпятил грудь и расправил острые плечи, изо всех сил стараясь выглядеть крупнее. – Как это такая красавица да без ребеночка? Неужто замуж никто не берет?
– Да я как-то…
Рьян, не мудрствуя, дал пареньку подзатыльник. Он такую шпану знал куда лучше лесной жительницы: сделают вид, что продают что-то, а сами кошель срежут. Но мальчишка ловко увернулся – привычен был.
– А ты что, господин, руки распускаешь? Лучше купи девице гостинец, авось она тогда и замуж за тебя пойдет!
– Мне такого счастья даром не надо, – прыснул Рьян.
Йага заливисто рассмеялась:
– Да ну его! Замуж еще…
Мальчишка победоносно вскинул брови.
– Не замужем, стало быть, красавица? Ну тогда бери так. – Протянул самый румяный пряник. – От меня гостинец будет. – И нырнул обратно в людской поток, тут же в нем и потонув.
Дочь леса бережно подняла лакомство к глазам, проследила пальцем сахарный узор, надкусила. Вкусно! И едва не выронила пряник, потому что рыжий нахал вонзил в него зубы с другой стороны.
– Эй!
– А фто, тефе фалко?
Вообще-то и впрямь было жалко. Это ж ей подарили, не Рьяну! Но Йага смолчала. Только аккуратно завернула в платок угощение да спрятала в карман передника. Проклятый того вроде и не заметил, уже тянул ее куда-то.
– Туда пошли.
Послушалась. Ну ровно козочка на привязи! Не потеряться бы, и то хорошо. А прохожие, словно нарочно, задевали ее кто плечом, кто корзиной – всем места не хватало.
Вырвалась да отстала Йага только раз – увидала диво. И вот какое. Мощеная улочка была в городке главной. Сору на ней почти не водилось, а участки перед входами в лавки еще и мели сами хозяева. Мел и усатый харчевник. Лесовка знала его, частенько к матушке захаживал за отваром от кишечной хвори. Едва усач вычистил порог, как у дверей встали двое – приземистый рябой паренек да девка в высоком кокошнике. И принялись грызть орехи, бросая скорлупки под ноги.
– Уважаемый! Уважаемый! – Парень то ли не сразу смекнул, что усач обращается к нему, то ли нарочно глухим притворялся. – Уважаемый! Вы, когда орехи грызете, шкорлупки в сорную кучу кидайте. Вон туда.
Рябой окинул харчевника брезгливым взглядом, но все же нехотя согласился:
– Ладно.
И отвернулся. Но харчевнику того показалось мало.
– Не ладно, а прямо сейчас, ты! Подыми да выкинь!
– А ежели не подымет? – влезла девка, уперев руки в бока.
– Так я ж и заставить могу!
– А ты заставь!
Ой, что началось! Лаялись, точно старухи! И родню приплетали, и до самого Посадника клялись дойти. Вот этой-то распри Йага и не стерпела. Высвободила осторожно руку из ладони Рьяна, тихонько подошла, взяла у порога метелку и все прибрала. Опосля, так же молча, повернулась и побежала обратно, тут же выбросив случившееся из головы. И только харчевник с рябым молодцем долго смотрели ей вослед и, сказать по правде, еще и весь следующий день думали…
Вел ее Рьян к ряду столов, выстроившихся вдоль мостовой. Да только на столах тех не угощения разложили, а девкину радость – кольца, бусы, платки, вязаные копытца. Йага никогда столько богатств разом не видала!
– Что встала? Сюда иди!
– И верно, ходи, ходи сюда, красавица! – засуетилась толстая торговка, оттесняя ведьму от товарок. – Выбирай что глянется!
– Нет, спасибо…
Своих денег у Йаги отродясь не водилось, а брать из матушкиного сундука она нипочем бы не стала. Поэтому могла только любоваться. Но Рьян подтянул ее поближе:
– Выбирай. Отдарок тебе будет.
Выбирать?! Вот прямо так?!
– За что отдарок-то?
– Ну как? Ты ж диво какая мастерица у печи, – приподнял брови молодец. – А мне за твое мастерство отплатить надобно.
Такое ведьма понимала. И правда, ее чародейство рыжего от утопницы спасло. Можно и принять бла годарность. Она осторожно коснулась мизинцем самого махонького невзрачного колечка, но Рьян на него и не взглянул. Цокнул языком и взял серьги с алыми каменьями.
– На.
Йага рот разинула. Дорогие же наверняка – вон как сверкают! Она на них не наколдовала!
Торговка же свою выгоду быстрее всех смекнула:
– Ах, как хороша в них девка будет! В целом свете другой такой чаровницы не сыскать! За эдакую драгоценность никаких денег не жалко! Пять серебрух!
Ждала, верно, что торг начнется. Кто ж за стекляшки серебром платит? Сама она за них медь отдала, так что на рынке две серебрухи – красная цена. Но Рьян молча развязал кошель и отсчитал монеты. Соседки купчихи загомонили, подзывая парочку к себе: такой покупатель щедрый! Но рыжий их не слушал, ведь уже купил, за чем пришел. Отныне за ним долга перед ведьмой нету.
– Как же, – опешила Йага, – откуда деньги-то? Ты же в лохмотьях к нам приходил!
– Заработал, – процедил Рьян.
Гордости в том было немного, но и стыдиться нечего. А о том, что потраченные серебрухи – это и все, что удалось скопить, колдовке знать не след.
Торговки обступили их, пихали в лица обрезы ткани, очелья, рубахи… Не вырваться из такого окружения! Хуже волков голодных! А Йага стояла растерянная, держала в чашечках ладоней серьги с алыми каменьями и счастью своему не верила! Но счастье, как водится, надолго в одном месте не задерживается. Мигом мудрые боги отправляют его к кому-то другому. Вспорхнуло невесомое наважде ние и на этот раз, растворяясь в голубом небе. А теснящихся баб грозным криком распугал возница.
В селении все ходили пешком. Некуда так спешить было, чтобы седлать коня. Но один гордец нашелся: ехал не просто на лошадях, а сразу на тройке, с трудом умещающейся на улочке. Оглобли то и дело чиркали по стенам домов. Хомуты ярко выкрашены, расписаны дорогой краской, колокольчики привешены, чтоб издали слыхали – важный человек едет! Однако ж нерасторопные все равно были. Возница то и дело освистывал зазевавшихся прохожих, угрожающе щелкал кнутом. Кинулись врассыпную и торговки, одна Йага не двинулась с места.
А наперерез тройке выскочил малец-лоточник. Пряники посыпались с поддона, превратились в крошево, лошади забили копытами, суровый возница едва удержал их. Свистнул хлыст, малец закричал…
– Уби-и-и-ил! – завизжали бабы, особливо те, что стояли подальше и не застали произошедшего.
Йага же, не думая, подскочила к лоточнику. Тот лежал ни жив ни мертв, закатив глаза. Но ведьма сразу поняла – с испугу, а не от боли. Хлыст ударил рядом, всего-навсего отгоняя лопоухого, но тот на всякий случай уже успел со светом проститься и стонал как умирающий.
– Выживешь! – весело пообещала ему Йага и поцеловала в лоб для убедительности.
Малец разом сел. С такой наградой взаправду умирать грешно!
Но ведьма на второй поцелуй размениваться не стала. Она припустила за повозкой и грозно гаркнула:
– Ты что же это, скотина, делаешь?!
Прежде дочь леса ни на кого не кричала. Не ругалась и подавно. С кем ссориться, когда все звери друзья? Но тут злость вскипела в ней подобно бурлящему на огне отвару.
– Стой, кому сказала! Стой!
Возница, а тем паче тот, что ехал в повозке, укрывшись меховым, не по погоде, одеялом, и не обернулись. А Йага, вне себя от ярости, помчалась следом. Выбежала она на площадь, в которую упиралась деревянная мостовая, – тулупчик расстегнут, грудь высоко вздымается, волосы растрепаны. И глаза… Глазища желтые сверкают по-звериному! Невольно Щура в защитники призовешь!
Ведьма схватила главную лошадь за сбрую, и та, хоть прежде слыла на диво норовистой с чужими, послушно встала. Возница замахнулся плетью:
– Куда лезешь, дура?
– Я куда лезу?! А разве не ты добрых людей мало не задавил! Кто тебе такое право дал, отвечай!
– Пошла вон, оборванка! Да батюшка Боров всего города кормилец, Посадников побратим! Нашла на кого вякать!
Имена, как известно, никому зазря не дают. Не зазря получил его и тот, кто сидел в повозке. Он поднялся, и иначе как Боровом никто его назвать не решился бы. Толстощекий, лоснящийся, с туго натянувшим камзол пузом. Он не спеша вытащил из кошеля гребешок и пригладил им редкие волоски на плешивой башке. Убрал на место и тогда только заговорил:
– Пропусти-ка ее, Бдарь.
Возница задохнулся от возмущения. Вцепился в седую бороду, едва не выдрав.
– Да где ж это видано, батюшка?! Неужто к тебе всякая неумойка по первому же требованию…
– Пропусти, сказал.
Сказал вроде негромко, а старик сразу втянул голову в плечи и спорить поостерегся. Боров между тем поставил красный сапог с загнутым носком на приступку и тяжело вывалился из повозки.
– Ну иди сюда, что встала, – поманил он толстым пальцем с тремя перстнями.
Зеваки вокруг ахнули – не к добру. Так запросто батюшка Боров ни с кем не балакает, к нему в особый день очередь стоять надо! Йага же сощурилась и бесстрашно подошла.
– Ты что же это, – сказала она, – как у себя дома тут ездишь? Людей пугаешь, мальца едва не убил!