Йага. Колдовская невеста

Глава 6

Зверь

Чернота… она хлынула в глотку, в глаза, в самый рассудок. Рьян кашлял, захлебывался, пытался вдохнуть, но вокруг была только темная, вязкая, липкая… Она смолой налипала на кожу, жгла раскаленным железом. Он срывал ее вместе с мясом, обнажая кости, но она заливала его снова.

«Не хочу! Не могу больше!»

Он пытался вынырнуть из этой полноводной кипящей реки, но проклятье тянуло на дно. Оно отнимало воздух и давило на голову: подчинись! Растворись! Забудься! Нет тебя! Нет и не было никогда! Был только зверь!

«Я здесь! Я настоящий! Я жил! Я буду жить!»

Но в горле клокотала одна лишь тьма. Не слова, а рык рвался из нутра. Уже и не понять, о чем кричит молодец… Да и некому понимать. Он один в этом бурлящем потоке, нет ни острова, ни корабля. Никого рядом нет, да и не было с самого его детства. Один. Всегда один. И только проклятье следует за ним по пятам. Искру разума захлестнуло волною. Зашипело, угасая, сознание. Боль прорезала губы, изломила суставы. Не спрятаться от нее, не скрыться. Лучше уж и вовсе не противиться, пусть скорее все кончится.

Вспыхнувший огонек помстился насмешкой. Нет в этой реке света, Рьян то точно знал. Но огонек не пропадал. Он держался совсем близко – руку протяни и коснешься. Молодец барахтался в проклятье, снова и снова терял пламень из виду, но тот ждал. Оставался рядом.

«Помоги мне!»

Черная жижа морщилась, отступала от света.

«Вытащи!»

Крошечный пламень… нет, не пламень. Листок дубовый. Сияющий каждой жилкой, плывущий по неспокойной смоляной реке супротив течения, он не тонул. И показался вдруг не листом – настоящей лодкой, плотом спасительным!

Рьян потянулся к нему, а проклятье, почуяв, что добыча вот-вот вырвется, схватило его за ноги. Еще маленько! Еще самую капельку! Когда кончики пальцев коснулись пламени, стало невыносимо светло. Черная река вскипела, силясь выплюнуть жертву.

И Рьян открыл глаза. Голова покоилась на коленях у лесной ведьмы. Та тихонько что-то напевала и перебирала его волосы. А потом улыбнулась, и улыбка ее будто бы ослепила молодца.

– Что не сбежала? – первым делом спросил Рьян.

– Отчего бы?

– Ты же видела.

Йага пожала плечами:

– Я много чего повидала. И бегать приходилось нечасто.

Молодец осторожно сел. Тело возмущалось, ныло. Как и всегда, когда проклятье брало верх. Рубаху изорвало в клочья, но что-то из одежды ведьма вроде успела с него стянуть – вон, лежит рядом, аккуратно свернутая.

Пятно на щеке жглось уже от подбородка до брови. Плохо… До их темного закуточка доносился шум с площади. Болтали люди, зазывали к себе торговцы, глашатай перекрикивал гомон. Но никто не спасался в ужасе, не голосил как резаный. Пахло прелыми листьями и гнилыми яблоками – не кровью. Неужто зверь сжалился и не учинил расправу? Да и как сама ведьма уцелела?

Рьян натянул на себя уцелевшую одежду. Порадовался, что сапоги колдовка вновь сберегла – новые все-таки. Хотел было объясниться. Перепугал же небось девку. Но та не требовала, вопросов не задавала. Когда же молодец устало опустился на землю и прислонился спиной к стене, коснулась его колена и сказала:

– Такое, значит, у тебя проклятье.

Не спрашивала, говорила спокойно и уверенно.

– Такое…

Теперь начнет пытать: как угораздило, убивал ли, отчего в глухом лесу не схоронился, чтоб ненароком кому не навредить?

– Больно?

Рьян вздрогнул. Давно ему таких вопросов не задавали. Придумала тоже! Мамку, что ли, изображать станет?! Он досадливо дернул коленом, скидывая руку ведьмы.

– Не твоего ума дело.

– А зверем ты посговорчивее, чем человеком. – Злой румянец вспыхнул на загорелых щеках, и Рьян лишь теперь заметил темные пятна веснушек на них. – И поприятнее.

Она вскочила, и молодец за ней.

– А я к тебе в друзья и не набивался!

– А я и не взяла бы!

– Зато серьги ничего, взяла. Бабы!

Йага открыла рот ответить что-то обидное, но захлопнула его. Не глядя залезла в карман передника, достала подарок – серьги с алыми каменьями – и швырнула Рьяну. Тот поймал на лету, а прежде того успел пожалеть, что ляпнул. Но сказанного не воротишь, а дочь леса уже выскочила из переулка на освещенную солнцем площадь, точно кипятком ее облили.

А на площади начиналось действо. Отец Небо успел перекатить огненное колесо к западу, и теперь оно обнимало красноватыми лучами лоточников, столы с товарами и толпу зевак, ставшую теснее прежнего. И только небольшое возвышение, обложенное хворостом, словно бы темнело в круге света.

Рьян мысленно застонал. Это надо же было именно сегодня вытянуть дикую девку из леса! Прислушайся он к усмарю, в доме которого жил, маленько лучше, понял бы, что за праздник готовят в Черноборе! А он услышал про торг, а дальше разбираться не стал. Вот дурень!

Йага, как назло, не отправилась восвояси – полюбопытствовала, для чего народ собирается. И позволила толпе отнести себя ближе к возвышению, откуда продолжал вещать охрипший глашатай.

– Пожалуйте, гости дорогие, пожалуйте! Поклонимся отцу Небу за богатый урожай, накормим мать Землю за дары, коими она поделилась со своими чадами!

Рьян ломанулся вперед, но не тут-то было! К подножию подходил старый-престарый дед. Борода его подметала землю. Но не оттого, что была длинна, а оттого, что сам старик согнулся в поясе и едва двигался. За обе руки его поддерживали молодые нарядные парни – честь великая!

Каждый пытался хоть одежды старца коснуться, хоть на тень наступить. И до того плотно стояли, что не протолкнуться!

– Куда прешь, рыжий?!

– Понаехали тут! Звал их кто…

Вслед северянину сыпались ругательства. И верно, не любили в Срединных землях таких, как он. Живы еще были те, кто застал немирные времена между соседними царствиями. Да и, что греха таить, Рьян и сам любви к срединникам не питал по той же самой причине. Вот только его жизнь сломал мир между странами, а не немирье.

Жрец между тем влез к глашатаю. Где-то рядом мелькнула копна волос цвета дубового корня. Близко… Слишком близко! Не поспеть вытащить ведьму до обряда!

А обряды у срединников были, Рьян ведал какие. Не всякий раз подобное случалось, но коль урожай собрали добрый, коль лето минуло жаркое да с дождями, коль есть, за что богов благодарить… Ох!

По мостовой ехала повозка. Запряжены в нее были дюжие молодцы, волокли – чуть не глаза из орбит вылезали! А как иначе-то, когда волокли не воз на колесах, а лодчонку, доверху заполненную снопами золотого зерна. На снопах сверху сидела девка. Такие в Срединных землях писаными красавицами зовутся. Крепенькая, сытая, коса до пояса, румянец на щеках алый, лихорадочный. Вот только глаза… Глаза смотрели не перед собой. Не на везущих ее молодцев, не на жреца. Смотрели они ку да-то, куда смертным смотреть не дозволено. Но то смертным. Девка же сегодня – божий дар. Глазами всевидящих и глядела.

И сказал бы Рьян, что девица красива, да рот ее был приоткрыт, а из уголков губ тянулись ниточки слюны. Видно, по своей воле на снопах бы не усидела… А народ вокруг радовался! Потрясал пучками колосьев, славил отца Небо и мать Землю, славил Ладушку – так звали хорошуху, вызвавшуюся возглавить праздник Урожая. Дурной обычай – играть в веселье, когда впору лить слезы…

Вот подволокли лодчонку. Жрец кивнул, и молодцы выпряглись, дождались подмоги и все разом подняли дар богам на руки, переставили на хворост. Девка только качнулась, но боле не двигалась.

Старец мазнул бородой по деревянным доскам, взобрался по приступке на край лодки – сам, без помощников! – и встал. Разом поясницу разогнул, как молоденький. Не глядя протянул руку, и один из провожатых вложил в нее широкий нож.

Рьян рванулся вперед. Пусть уж ругают, пусть поносят последними словами и плюют в спину, но ведьму надо уводить. Негоже, чтобы так ее селение встретило…

– Светлый отец Небо! – Жрец осекся, голос его стал болезненно высок, но быстро окреп. – Черная мать Земля! Вашей волею согрет урожай, вашей волею собраны плоды! – Старик коснулся щеки опоенной девицы, но та, словно на миг очнувшись, оттолкнула морщинистую ладонь.

Йага стояла совсем близко к жрецу, прижатая напирающими людьми. Те так и лезли – всем хотелось кинуть в воз, ожидающий дороги в небо, и свои колосья тоже. Ведь с ними вместе отправятся в мир иной беды и горести, грехи, что успели за год отяготить жителей Чернобора!

Рьян распихивал празднующих, но те пихались так же старательно. Нет, не поспеть!

– Вашими заботами не случится в нашем краю хворей, отступят… – голос вновь дрогнул, – отступят болезни, не сгниет урожай, не поляжет скот! Вашими заботами солнышко взойдет, а дождь умоет нас! Примите же, Боги, жертву добровольную! Отправляем в ваши объятия первую красавицу. Пусть напоит она вас, пусть накормит нашим угощением, пусть согреет постель отца Небо, пока мать Земля станет почивать под белым пологом!

Еще не договорив, жрец собрал в кулак волосы Лады на затылке, запрокинул ей голову. Всхлипнул, точно с девкой вместе затухала часть его собственной души, и ножом чиркнул по горлу. Хорош был нож, остер. Девка и не вскрикнула. Закричала другая. Йага закрыла ладонями вмиг побледневшее лицо, но даже так было видать несколько брызг, попавших на него.

Рьян успел только теперь. Преградившего ему путь мужика попросту снес, схватил ведьму, силой повернул к себе и обнял. Ну и что тут скажешь?! Плюнул на помост, одарив жреца таким взглядом, от которого у иных людей мороз по коже бежит. Но старику до того дела не было – его собственные глаза оказались пусты и безжизненны. Он взял протянутое огниво, высек искры… Хорошо занялась пшеница! Так хорошо, что сразу потонуло в дыму недвижимое тело девки, при жизни звавшейся Ладой.

Уйти с площади им никто не мешал. Люди все больше стремились, наоборот, застать действо. Они пели и кричали, спеша закинуть в разгорающийся костер колосья вместе со своими бедами. И ведать не ведали, что, избавляясь от старых грехов, повесили на себя новый, куда как страшнее.

Лесная ведьма походила на мертвянку. Ноги переставляла, сворачивала послушно, где надо, не противилась, когда Рьян ее под локти придерживал. И не молвила ни слова. До тех самых пор, пока не показалась в чаще изба на курах и коровьи черепа на шестах, охраняющие ее. Тогда Йага открыла рот:

– Права была матушка. В городе и правда ничего хорошего. – Она высвободилась и пошла к дому. Тихо закончила: – Да и в людях тоже.

И так вдруг стало горько молодцу! Так не по себе!

– Постой!

Йага встала, но не обернулась. Ну что тут скажешь?! Правда ведь лучше вовсе из леса носу не казать, чем на такое вот гулянье забрести! Он догнал ведьму и протянул ей сжатый кулак. Раскрыл пальцы.

– Вот, возьми. Я их тебе покупал.

Серьги сверкали алыми брызгами, почти такими же, как попали на лицо ведьме. Она покачала головой.

– Возьми!

Рьян сдвинул брови, упрямо подал серьги вдругорядь, а девка возьми да и хлопни его по ладони! Так и полетели сверкающие каменья в жухлую траву, там и сгинули.

– Уходи, – велела она.

– Вот еще! Сам решу, когда приходить, а когда восвояси собираться!

С Йагой он бы, может, еще поспорил. Авось и доспорился б до чего. Но перед избушкой вдруг возникла Зорка. Прямо из ниоткуда: только что пустой пятачок двора был, и вдруг глядь – стоит! И смотрела она поверх плеча дочери на проклятого. Так смотрела, что хоть вешайся! Поняла…

– Ходи в избу, доченька, – ласково позвала она, и Йага послушалась.

Зорка ободряюще погладила ее по волосам, когда та проходила мимо. Когда же закрылась за Йагой дверь, вновь повернулась к молодцу. И у того ажно во рту пересохло. Воздух сгустился, потемнел. Старуха плыла по нему, как неотвратимая тень. Седые взъерошенные космы торчали в стороны, ровно ветром их подняло, глаза смотрели не мигая. Черные глаза, нечеловеческие, с золотым зрачком, какой встречается у диких зверей.

Рьян не попятился. Не привык он пятиться. Грудью готовился встретить беду. И беда себя ждать не заставила.

Р-р-р-раз! Свистнуло над ухом, мелькнуло что-то перед самым носом – и по лицу расплылась кровь. Три алые полосы разукрасили бледную кожу северянина. Рука Зорки, нечеловеческая рука, но и не звериная, осталась поднятой. Пальцы ее были темны, словно бы перьями покрыты, когти остры, как у птицы хищной.

Рьян руду не стал утирать. Так и побежали горячие ручейки.

– Я оплошал, – процедил он сквозь зубы.

Что уж, взаправду он дел натворил, напугал девку. Но разве то его вина?! Нет уж, гнуть спину, кланяться, прощения просить, а тем паче пощады, он не станет!

– Оплошал? Оплошал?!

Она не кричала даже. Рычала так, что слов не разобрать. Опустила руку еще раз, готовая располосовать поганую рожу северянина. Но дважды Рьян себя задеть не дал: увернулся.

– Оплошал, – повторил он. – Но зла не желал.

Зорка не то оскалилась, не то улыбнулась. Заместо единственного желтого пенька во рту выросло два ряда острых белых зубов.

– Не желал он зла, добрые боги! Он зла не желал! А принес в наш дом Лихо! Приволок на закорках и на печь посадил!

– Я за ваши обычаи не в ответе. В ваших краях богам жертвы приносят, не в моих!

Седые тонкие волосы стояли дыбом, точно саван похоронный из тончайшей невесомой ткани.

– Нету твоих и чужих краев, чужак! Есть Людье и есть Безлюдье. И одно с другим мешать не след! Йаге не место в городе! Не место среди таких, как ты!

Она кинулась, но Рьян ловко кувыркнулся и ударил ведьму по ноге. Помнит еще тело, как сражаться! Не все из него выбили, как ни старались! Старуха припала на колено, тяжело дыша. Не тот у нее возраст, да и сила не та, чтобы одним своим видом изгонять чужаков из леса.

– А может, рядом с тобой ей не место? Может, старая ведьма, ее взаперти держишь, потому что сама боишься? Может, и не дочь она тебе вовсе, а младенец похищенный?!

Малым детям вечно враки перед сном сказывают. И что за беда, коли чадо нелюбимое, чужое? Все одно уложить в кровать надобно. Сказывали Рьяну и такие враки, в которых нечистая сила, не умея свой род продолжить по воле богов, выбирала себе ребенка из людей. И ежели не было на том защитного коловорота, ежели мать с отцом не принесли требу и не возложили венец на младенца, не было у него силы противиться зову нелюдей. Утаскивали они его в темноту: в тень у печи, в колодец, в чащу лесную… Утаскивали и внушали, что там он и уродился на свет. И младенец взрослел, не зная родных, да и вовсе не ведая, какой он крови.

Угадал. Зорка уперла ладони в землю. Когти втянулись, черные перья опали. Седые космы легли на плечи вдовьим платком. Глядела она на собственные морщинистые пальцы и, как знать, себя ли убеждала или Рьяна.

– Йага – дар леса. Наше дитя, безлюдное! Лес ее мне принес, и только лес забрать сможет. А не ты.

Ох и тяжко далось ей это, ажно костки захрустели! Но ведьма взвилась в воздух, превращаясь мало не в черную тучу, нависла над Рьяном.

– Убирайся, чужак! Не будет тебе помощи! И прощения не будет! Убирайся и не смей возвращаться в мой лес, не то пожалеешь!

И упала в траву перекошенным комком тряпок.

Молодец зарычал. Проклятье вспенилось в животе, подступило к глотке… Но выстрелило закатными лучами солнышко, осветило двор. Вспыхнули красные каменья серег в траве. Рьян проглотил комок в горле да и пошел обратно в город. Людье, Безлюдье… Нигде-то ему места нет.

Глава 7

Безлюдье

Желтые звериные глаза слепо глядели в потолок. Пред ними стоял согбенный старостью жрец. Одна рука его держала девку за волосы, вторая, с ножом, чиркала по горлу. Снова и снова. Раз за разом багряный зев раскрывался и зарастал, чтобы снова расцвести смертельным бутоном.

Вот каковы люди… Те, что приходят за помощью, приносят свежий творог и масло, благодарят… Те же самые, что кидали колосья в жертвенный костер. Те, что поили мать Землю кровью и кормили едким дымом отца Небо. Не бывать ей среди них. И им не бывать в ее лесу! Отныне и впредь. Йага села, ступила на холодный пол. Матушка подняла глаза от работы, плотнее запахнула вязаный платок – с вечера все сильнее зябла. Но слова не сказала. Не остановить ведьму, когда колдовство уже зреет в жилах.

Крыльцо скрипнуло, и жабы, живущие под ним, выскочили проверить, кто потревожил их в поздний час. Свои! Лесная госпожа не обидит. Самая толстая и бородавчатая скакнула к девке, а та и не вздрогнула от холодного прикосновения. Спусти лась по ступенькам в мягкую перину тумана, тот верным псом прильнул к голым ногам. Йага пошла в темноту. Вроде та же самая темнота, какой малых детей во враках пугают, а для нее – друг любезный. Мать и отец, брат и любимый. Тьма ласково обняла ведьму за плечи. Дочь леса не заметила валяющихся в грязи серег, прошла мимо. Не испугалась, когда вылезли из-под коряг гадюки, когда вдогон увязались лохматые нечистики без рук и ног. Она плыла в тумане, и дорога сама стелилась пред нею, подставляла мягкий мох под ступни, отводила мокрые ветки, чтобы ненароком по лицу не хлестнули. И тени ползли позади, заливая следы чернотой.

Не замедлилась и когда пред нею задрожало болото. Туман накрыл его одеялом – не разглядеть, где топь, где кочки. А ведьма и не глядела. Она знала. Прошла по скользкой коряге, вслепую переступила бочаг. Любопытные вороны спустились с рассохшегося дуба пониже: посторожить, как станет девка скидывать рубашонку. Девка и скинула, оставшись укутанная одним лишь туманом. И принялась танцевать. Нагое тело плыло в белесых нитях влаги, пальцы рисовали чародейский узор, и он не пропадал из воздуха, а повисал черным густым дымом. Ведьма падала на колени и плавно поднималась; изгибалась, крутила головой. Густые волосы падали на лоб, ладони скользили по бедрам и груди – ведьма!

Змеи и жабы, нечистики и черные птицы, сам туман и тени – все закручивалось вьюгой, стягивалось тугим узлом. Станет он крепок, как слово колдовское, нерушим, как сама чаща. И тогда ни единый живой человек боле не войдет в их лес. Тогда навеки разделятся Людье и Безлюдье. Тогда сбережет ведьма свое царство от тех, кто забыл, как разговаривать с богами!

Лес плясал вместе с Йагой, отзывался на каждое движение, на поворот и вздох… Но не весь. Что-то чужое было рядом, недвижимое. Ведьма остановилась, вытянула вперед руки с сомкнутыми ладонями и развела их в стороны, будто бы воду загребла. Туман повиновался, разделился надвое. И открыл взору молодца, что стоял под дубом. Кулаки сжаты, руки по швам… Упрямый!

Какая иная девка кинулась бы прятать свою наготу. Йага же гордо вскинула подбородок. Рьян стоял, стиснув челюсти так сильно, что скулы проступили, и не думал уходить!

– Убирайся, пока жив.

– Нет, – спокойно отозвался проклятый.

– Мы не станем тебе помогать. Ни я. Ни матушка. Ни наш лес. Убирайся.

Он поднял на нее глаза. Голубые, светлые – такие не встречаются в Срединных землях! И пошел вперед.

– Убирайся!

По велению ведьмы на него кинулись нечистики, но северянин раскидал их, как собак бездомных.

– Пошел прочь!

А он не отступал. Вот уже совсем близко. Что сделает с нагой беззащитной девкой? Вот только Йага беззащитной не была. Весь лес за нее! Туман удавкой захлестнул молодца, тени налетели голодной стаей. А он шел, как супротив бури, шел и не останавливался! Вороны норовили выклевать бесстыжие глаза, водяницы высунули из болота прозрачные руки, вцепились в сапоги. Рьян упал… от толкнул жадные длани мертвянок, пошел дальше. Молвил бы хоть слово! Молвил бы… Кабы знал какое! Старый жрец шел так к помосту. Не глядя по сторонам, едва передвигая ноги. Шел к цели, не сворачивая.

Йаге помстился нож в кулаке проклятого. Схватит одной рукой за волосы, а второй, с ножом…

– Ни один человек больше не ступит в мой лес! – закричала она. – Ни один!

– Пусть так, – с трудом вытолкнул он из горла. – Пусть не ступит. Но я и не человек вроде.

Ведьма взмахнула руками, к которым приросла тень крыльев, страшный ветер свалил Рьяна, обернул на спину. Утопницы вцепились в рыжие вихры, потянули в трясину. Болото ожило, чавкнуло, норовя заглотить добычу. Черное, голодное! Как проклятье… Не вырваться человеку из ловушки. Человеку не вырваться, а тому, кто нынче зверь боле, чем человек, можно.

Рьян зажмурился, впервые призывая проклятье добровольно, и то с готовностью наделило мышцы силой, рвануло молодца вверх, повело к ведьме.

– Йага!

– Уйди! Уйди, пожалуйста!

Ох и страшно ей было! Никогда ведовица не хлебала большой ложкой такой ужас! Только там, на площади, возле жреца. Лес не мог справиться с непокорным северянином! Рьян стиснул ее плечи. Больно, синяки останутся. И рявкнул:

– Прости! Прости меня, слышишь?! Прости, ведьма!

А что еще сказать, когда в разуме царствует зверь? Он прижал ее к себе, тесно-тесно! Горячее тело, нагое, гибкое, желанное!

Собрал в пригоршню ее волосы, заставил запрокинуть голову и впился губами в губы. Горько! Жарко! В голове дурно, и ноги словно бы опору теряют. Йага ударила его, пнула, пихнула… А он только сильнее прижимает! Оторвался на мгновение. Не разжимая рук, не выпуская волос, до боли оттягивая пряди назад… Хотел молвить что-то. Открыл рот, вдохнул и не выдержал – снова прильнул к горячим губам.