Там где цветут абрикосы

Глава

Там, где цветут абрикосы

там расцветает жизнь

Три года назад Марьям сбежала.

От семьи. От города. От себя прежней. От человека,

который забрал всё — деньги, картины, веру в людей

— и исчез.

Она спряталась на севере. Устроилась на склад.

Занавесила окна. И решила, что больше никогда не

возьмёт в руки кисть.

Но однажды в квартиру напротив въехал старик. С

потёртым чемоданом и кадкой, в которой торчали

сухие, мёртвые ветки.

— Это абрикос, — сказал он. — Хунзахский. Он

расцветёт. Земля расцветает не от климата. Она

расцветает, когда её кто-то очень ждёт.

Марьям не поверила. Но что-то в ней сдвинулось.

Глава 1. Коряга

Город назывался Северодвинск.

Не тот, большой. Другой. Маленький, на берегу

холодного моря, где ветер сырой и солёный, пробивает

куртку насквозь, а зимой темнеет в три часа дня. Летом

здесь не темнело вовсе — просто серое небо

становилось чуть светлее, а потом снова серело.

Марьям жила тут три года и до сих пор не могла

привыкнуть.

Она работала на складе логистической компании

«Северный путь». Восемь часов. Конвейер. Коробки.

Коробки. Коробки. От запаха картона и скотча иногда

болела голова. Район назывался Затон. Панельки. Пять

этажей. Магазин «Продукты» на углу. Остановка.

Пустырь. И её окно на четвёртом.

Марьям уже три года не замечала весну.

Если честно, она вообще перестала замечать что-либо,

кроме серого. Серое небо, серый асфальт, серые коробки, серое худи, в которое она куталась, как в

броню. Ей было двадцать четыре, а казалось — все сорок.

Она сбежала. От семьи, от города, от себя прежней. Три

года назад она уехала из Дербента с гордо поднятой

головой, уверенная, что покорит мир. А через месяц

осталась одна в чужой съёмной комнате — без денег,

без холстов, без человека, ради которого всё это

затевала. Его звали Артур. Он был красивый. Высокий.

Носил чёрное пальто. Говорил тихо. Смотрел прямо в

глаза — так, что Марьям казалось, что она

единственная. Он сказал: «Ты будешь великой. Я

помогу». Он помог. Забрал всё. И исчез.

Домой она не вернулась. Не могла. Слишком стыдно

было смотреть в глаза отцу, который так радовался за

неё. Слишком страшно было услышать: «Мы же

говорили». Поэтому она уехала на север. Устроилась на

склад. Перестала рисовать. И занавесила окна.

А раньше она была другой.

Громкой. Смешной. Она могла встать посреди улицы и

начать рисовать — просто потому, что увидела что-то красивое. Однажды она рисовала старика на

набережной Дербента — продавца кукурузы. Он смеялся

и говорил: «Девушка, ты меня нарисовала как

Аполлона». Она ответила: «Вы и есть Аполлон». И весь

рынок хохотал.

Она любила людей. Любила шум. Любила, когда её

замечают. Она хотела, чтобы её картины висели в

галереях. Чтобы мама гордилась. Чтобы отец говорил

соседям: «Это моя дочь нарисовала».

А теперь она сидела в тёмной комнате и боялась выйти

в коридор. Потому что там мог быть кто-то. А кто-то —

это страшно.

Единственное, что она привезла с собой из прошлой

жизни, — старый медный кумган. Маленький, с

чеканным узором, он когда-то стоял у них дома на кухне.

Марьям сунула его в рюкзак в последний момент, сама

не понимая зачем. Теперь он пылился на подоконнике, и

иногда она подходила к нему, стирала пыль пальцем и

смотрела, как под серым налётом проступает живой

металл. Как будто там, внутри, ещё что-то осталось. Не

только кумган. Всё началось в обычный вторник. В квартиру напротив

въехал старик.

Его звали Ильяс. Невысокий, сухой, с удивительно

светлыми глазами и мягкой улыбкой. Из вещей —

потёртый кожаный чемодан и огромный горшок,

замотанный в мешковину. В первый же вечер он

постучал к Марьям.

— Прости, дочка, — сказал он, придерживая горшок

рукой. — У меня батарея остыла, а дереву нужно тепло.

Помоги переставить к окну, а?

От него пахло чем-то, чего Марьям давно не

чувствовала. Горами. Сухими травами. Ветром. Не

северным, колючим, а тёплым, южным, который она

помнила с детства. Она нехотя согласилась. Взялась за

рукав его пальто, помогла дотащить кадку до окна в

коридоре. Из-под мешковины торчали ветки — сухие,

узловатые, мёртвые.

— Это коряга, дядя Ильяс, — сказала Марьям, отряхивая

руки. — У нас тут ничего не растёт. Только тоска. Старик посмотрел на неё внимательно. Не обиделся, не

стал спорить. Просто покачал головой.

— Это абрикос, — сказал он. — Хунзахский. Я его с гор

привёз. Там сейчас всё розовое, представляешь? Скалы,

и на них — как облако. А здесь он растерялся. Но ничего.

Земля расцветает не от климата, дочка. Она расцветает,

когда её кто-то очень ждёт.

Марьям ничего не ответила. Ушла к себе. Закрыла

дверь. Но почему-то весь вечер не могла перестать

думать об этих словах. И о том, как странно — впервые

за три года — пахло в подъезде. Не сыростью и хлоркой,

а чем-то живым.

Глава 2. Фотография

Марьям возвращалась со склада позже обычного.

Смена выдалась тяжёлая. Конвейер сломался,

пришлось вручную перетаскивать коробки, и к концу

дня у неё гудели руки и спина. Автобус опоздал. Она шла

от остановки пешком, пряча лицо от ветра. Ветер в

Затоне был всегда — сырой, солёный, пробивающий

куртку насквозь.

Она поднялась на свой этаж, достала ключи и уже почти

вставила их в замок, когда краем глаза заметила

движение в коридоре.

Дядя Ильяс сидел на маленьком складном стульчике

возле кадки. Он протирал ветки абрикоса влажной

тряпочкой — медленно, сантиметр за сантиметром, как

будто это было не дерево, а что-то живое. Рядом на полу

лежала старая фотография. Он, видимо, только что её

доставал и положил, чтобы освободить руки.

Марьям не остановилась. Ей было не до старика. Она

повернула ключ, толкнула дверь и уже переступила

порог, когда услышала его голос — тихий, будто он говорил не с ней, а сам с собой:

— Красиво у нас в Хунзахе в это время. Скалы розовые.

Как будто облако на землю село.

Она не ответила. Закрыла дверь. Сняла куртку. Прошла

в комнату. Но почему-то не легла. Села на край дивана и

уставилась в стену.

Перед глазами стояла эта фотография. Она видела её

боком, мельком, но успела разглядеть: большая семья,

цветущий сад, молодой Ильяс с мальчиком на плечах. И

где-то там, на заднем плане, — горы.

Марьям сама не поняла, как через полчаса снова

оказалась в коридоре. Она вышла якобы за мусором.

Пакета у неё не было. Старик всё ещё сидел там.

Фотография лежала на прежнем месте.

Она остановилась. Не потому что хотела. Просто ноги

встали.

— Это ваш сын? — спросила она, кивнув на снимок.

Ильяс поднял голову. Не удивился. Не обрадовался. Просто посмотрел на неё своими светлыми глазами.

— Сын, — сказал он. — Марат. Десять лет назад уехал.

Больше не звонит.

Он не стал объяснять. Не стал жаловаться. Просто

сказал — и замолчал. И от этого молчания Марьям

стало не по себе. Она знала это молчание. У неё у самой

было такое.

— А это что? — она кивнула на фотографию.

— Родительский дом, — ответил Ильяс. — Хунзах. Наша

сакля стояла у самого края каньона. Земля там

каменная, не то что у вас. Чтобы что-то вырастить, мой

отец носил землю снизу, из долины, в корзинах. Каждую

ветку у скал отвоёвывал. А этот росток, — он кивнул на

кадку, — оттуда. У него характер. Он привык бороться.

Здесь просто растерялся.

Он снова замолчал и вернулся к своему дереву.

Марьям постояла ещё немного. Не знала, что сказать.

Не знала, зачем вообще вышла. Развернулась и пошла к

себе. Но у двери остановилась.

— Дядя Ильяс.

Он поднял голову.

— Зачем вы его сюда привезли? Он же здесь погибнет.

Старик посмотрел на неё долго. Не с жалостью, не с

укором. Просто смотрел.

— Потому что если его здесь ждут, — сказал он, — он

расцветёт. Земля расцветает не от климата, дочка. Она

расцветает, когда её кто-то очень сильно ждёт.

Марьям ничего не ответила. Зашла в квартиру. Закрыла

дверь.

И только потом, уже лёжа в кровати, в темноте, она

вдруг поняла, что за три года впервые сама с кем-то

заговорила. Не в магазине. Не на работе. Просто так. В

подъезде. Со стариком.

Это было странно. Но не плохо.

Глава 3. Чабрец

После того вечера Марьям стала чаще выходить из

квартиры.

Не специально. Просто теперь, возвращаясь со склада,

она иногда останавливалась в коридоре на минуту-

другую. Дядя Ильяс почти всегда был там — возился с

деревом, перебирал чётки или просто сидел и смотрел в

окно. Он не задавал вопросов. Не лез в душу. Просто

здоровался и продолжал заниматься своим делом. И от

этого Марьям почему-то становилось легче. Как будто

ей не нужно было ничего объяснять. Как будто можно

было просто быть — молча, рядом.

На складе работала женщина. Тётя Валя. Лет

пятидесяти. Она всегда приносила Марьям чай — просто

так. Не спрашивала ни о чём. Просто ставила кружку на

стол и уходила.

Однажды она сказала:

— Ты хорошая девка. Я вижу. Просто устала. Марьям чуть не заплакала.

Больше они не разговаривали. Но тётя Валя всегда

приносила ей чай.

А в одно воскресенье Марьям проснулась рано. За

окном было серо, как всегда, но что-то её подняло с

кровати. Она оделась, вышла на улицу и сама не поняла,

как оказалась на маленьком рынке в двух кварталах от

дома. Раньше она здесь не бывала. Просто шла и шла,

пока не увидела бабушку, которая продавала пучки

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.