- -
- 100%
- +
В качестве местных спонсоров выступали арабские правозащитные конторы и неосмотрительные хозяева стомиллионных вилл в Кейсарии и Герцлии-Питуах, волею случая попавшие в засаду на той или иной благотворительной вечеринке. Попробуй-ка не выпиши достойный чек, когда к тебе с милой крокодильей улыбкой подкатывает без пяти минут член коллегии Верховного суда Далия Ольшенблюм. Ка-а-ак? Вы не желаете спасти от голодной смерти несчастных детишек Халеба и Мосула? Уж не пахнет ли тут расовой нетерпимостью? Нет-нет, что вы, дорогая Далия! Я как раз собирался достать чековую книжку. Десяти тысяч хватит? Знаете, пусть будет пятнадцать…
Чего в файлах решительно не наблюдалось, так это какого-либо следа Ави Нисангеймера и его «Союза Свободы». Отчаявшись найти даже тень такой связи, я перешла к получателям. Тут все выглядело столь же невинно, как и на стороне отправителей, действовавших, кстати, под эгидой соответствующего комитета ООН, что обеспечивало гуманитарным посылкам неприкосновенный статус дипломатической почты. Без задержек обогнув бюрократические и таможенные препоны, контейнеры поступали в Мюнхен, на приемный склад, после чего помощь по частям распределялась между местными организациями. Их названия – как правило, нейтральные аббревиатуры типа EHD, GB, Pro&H, SRB, Y4U и прочие комбинации латинского алфавита – не говорили мне ничего. Некоторые из них, впрочем, владели собственными интернет-сайтами – такими же безобидными, как и сайт «Общества» Далии Ольшенблюм.
Проскучав два часа перед экраном, я позвонила анархисту Мени.
– Привет, это Батшева. Сколько лет, сколько зим. Повесишь трубку – застрелю.
Он потрясенно молчал, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: желанием немедленно отсоединиться и страхом перед исполнением моей угрозы.
– Алло, Мени, ты там не умер? – ласково пропела я.
– Чего тебе от меня надо?
– Поговорить.
– Ну, говори…
– Нет-нет, вживую, пока это еще возможно для нас обоих, – рассмеялась я. – В вашем долбаном баре часика через полтора. Хочу посмотреть, много ли у тебя прибавилось морщин.
– Твоими молитвами… – хмыкнул он. – Наш бар закрыт после пожара. Не слыхала? Было в новостях.
– Слыхала, что закрыт. Но вы ж его починяете, правда? Еще одна пара рук не помешает. К примеру, я хорошо могу отмывать. А ежели надо замочить, так тут мне и вовсе равных нет. Стучать, правда, не умею, но с этим ты и без меня прекрасно справляешься.
Мени устало вздохнул:
– Хорошо, дело твое, приезжай. Но я не советую. Для твоей же пользы.
– Это почему же?
– Потому что кое-какие люди очень хотят с тобой поговорить. И они тоже большие мастера насчет замочить и отрезать.
«Бедуины! – подумала я. – Выходит, Мики был, как всегда, прав. Они знают обо мне и нагрянут сюда, как только поймут, что толстяк Ольшенблюм исчез вслед за толстяком Нисангеймером…»
Мне стало не по себе, и я постаралась придать голосу чуть больше приблатненной певучести, которая появлялась у моего первого, ныне покойного муженька Менахема Царфати перед тем, как он доставал из кармана опасную бритву. При этом он еще обычно добавлял к каждому предложению имя стоящего перед ним человека, показывая тем самым, что в данный момент все опасности мира конкретно фокусируются там, на этом несчастном беззащитном имени.
– Что ж, Мени. Я ни от кого не прячусь, Мени. Девушек из Джей-Эф-Кей не так-то легко запугать, Мени. Этим мы и отличаемся от анархистских шлимазлов из Флорентина, таких, как ты, Мени.
– Я тебя не запугиваю, Батшева, – тихо проговорил он. – Хочу тебе только добра. Всего лишь предупреждаю, для очистки совести.
– Не старайся, Мени. Не очистишь, Мени. Значит, в баре через полтора часа, Мени.
До Тель-Авива я ехала на поезде и, чтоб зря не терять времени, снова открыла ноутбук – но уже не по теме «Общества помощи беженцам», где потеряла надежду нарыть что-то полезное. Теперь меня интересовало племя зубейдат: уж если они заинтересовались мной, было бы невежливо не отплатить им взаимностью. Поиск по Сети принес несколько серьезных статей и две-три дюжины актуальных газетных репортажей. Статьи, как правило, принадлежали перу заезжих европейских этнографов; местные же репортеры упоминали жителей деревни преимущественно в связи с контрабандой оружия.
На этом довольно однообразном фоне исключени-ем смотрелась разве что заметка о гордом бедуинском мужчине по имени Али. Судя по женитьбе на четырнадцатилетней девочке из деревни Бани-Рашад, этого человека уже не слишком заботила его личная репутация. Бедуины из Бани-Рашад, называемые еще «рашайда», считались в здешних пустынях безродными пришельцами. Окрестные племена водились с ними лишь по крайней необходимости, а уж о родственных связях и речи не шло. Чтобы пойти на такое, нужно было совершенно отчаяться найти себе пару в каком-нибудь другом, более достойном месте.
Но, видимо, подобные компромиссы не проходят даром. Али вспоминал о своем унижении всякий раз, когда супруга попадалась ему на глаза, и, соответственно, поступал так, как обычно и поступают в таких случаях подобные ему уроды, то есть распускал руки. Начиналось с грубых толчков, затем подлец перешел к увесистым оплеухам, а на пятом году совместной жизни, если это можно назвать жизнью, стал и вовсе лупить бедняжку до потери сознания. Его ненависть усугублялась тем, что жена родила двух девочек-погодок, в то время как брали ее в расчете на сына.
Придя в себя после очередного жесточайшего избиения, несчастная женщина забрала дочерей и сбежала из дома, ставшего для нее камерой пыток. Ей удалось – где попутками, где пешком – добраться до Бани-Рашад. Мать, тоже знавшая о побоях не понаслышке, заплакала, увидав ее синяки. Отец горестно вздохнул и разрешил беглянкам остаться, хотя и знал, что по бедуинским законам дети являются неотъемлемой собственностью отца.
Тем временем Али готовился сделать ответный ход. Право было на его стороне, и не отреагировать означало утратить последние остатки уважения в глазах соплеменников. К счастью, деревня поддержала его справедливое возмущение: с точки зрения соседей, теперь уже речь шла не об одиночном никчемном шлимазле, а о чести всего племени зубейдат. В помощь Али отрядили нескольких крепких ребят. Подкараулив на шоссе машину брата сбежавшей жены, они взяли его в заложники, пообещав не выпускать на свободу, пока бедуины рашайда не вернут украденное имущество, то есть дочерей Али. Старшей из них, кстати говоря, едва исполнилось три года.
– Ты можешь остаться здесь, – сказал отец плачущей беглянке. – Но имей в виду: никто больше не возьмет тебя замуж. Тебе уже восемнадцать, и ты испорченный товар. И, само собой, никто не станет воевать из-за двух малолетних девчонок, которые к тому же по закону принадлежат другому племени. Мы обменяем их на твоего брата: как мужчина, он стоит намного дороже, так что сделка заведомо в нашу пользу.
Обмен состоялся через несколько дней. Оскорбленный Али получил девочек, поклявшись при этом, что неблагодарная супруга, перешедшая в статус бывшей, никогда уже больше не увидит своих дочерей. Так оно и случилось бы, если бы материнское сердце силой не приволокло женщину на край деревни, где стояла полуразвалившаяся халупа Али. Спрятавшись за камнем, она дождалась, когда он уедет, и добежала до дома. Девочки бросились к ней навстречу. Свидание длилось несколько минут – всего лишь обнять, вдохнуть запах кудрявых макушек, покрыть поцелуями детские лица – и сразу назад, от греха подальше, чтоб никто не заметил и не рассказал.
Но ведь заметили: в пустыне редко что остается незамеченным. А уж коли заметили, то и рассказали. Узнав о случившемся, Али пришел в ярость. Он только-только начал возвращать себе уважение племени, и вот на тебе: проклятая рашайда осмелилась посрамить его публичную клятву! В тот же вечер он приварил к кузову своего старого пикапа высокую стальную раму, а потом дождался темноты и, усадив девочек в кабину, привез их на холм, хорошо видный из деревни Бани-Рашад.
Зрелище, открывшееся ее жителям поутру, было не из приятных. Обе девочки – трехлетняя и двухлетка – свисали на веревках с импровизированной виселицы, и вороны, радуясь поживе, клевали их мертвые лица. Отца-героя поблизости не наблюдалось: он ушел в горы, дабы в одиночестве скорбеть об умерших детях. Рашайда могли бы без труда найти и наказать убийцу, но его все еще защищал закон: бедуинский мужчина вправе сделать со своим имуществом все что угодно, в том числе и повесить, наподобие освежеванных ягнят.
Правда, существовал и другой, менее радикальный вариант, поскольку Бани-Рашад, в отличие от Аз-Зубейдат, находится в зоне израильской юрисдикции. Местный шейх вызвал полицейских, и те к полудню арестовали Али, который долго не мог понять, чего от него хотят – ведь по бедуинским законам он не совершил ничего предосудительного и уж тем более преступного. Именно на это впоследствии и напирал его адвокат, нанятый правозащитной организацией. На суде много говорилось о древней народной традиции и уникальной культуре коренных жителей страны, вынужденных вести непримиримую борьбу с чужеземными оккупантами и колонизаторами – борьбу, невинными жертвами которой и стали погибшие девочки. Прокуратура возражала, но очень сдержанно, поскольку вполне разделяла точку зрения защиты.
Али получил три года и вышел за примерное поведение через два – по одному за каждую девочку. Об их восемнадцатилетней матери, которая перерезала себе горло еще в утро убийства, не вспоминал никто. Найденная мною заметка как раз и посвящалась этому событию – не смерти матери, Боже упаси, а выходу на волю ее убийцы. Я так зачиталась, что чуть не проехала свою станцию, а потом, уже в такси, корила себя, что забиваю голову совершенно излишней информацией.
Возле бара Red&Black на меня нахлынули ностальгические воспоминания. Как-никак мне пришлось впустую просидеть здесь за стойкой целую неделю, прежде чем тамошние дурачки выслали вперед дебильного Карподкина проверить, что я за фрукт. Ах Карподкин-Карподкин, дебил-романтик… – кто ж знал, что ты так плохо кончишь? Дверь, окрашенная в цвета анархистского флага, почти не пострадала от пожара. А вот внутри, как видно, обгорело практически всё: барную стойку демонтировали, столы и стулья тоже пришлось выбросить. Зато стены уже успели подновить свежей краской. В пустом зале не было ни души – только я, запах ремонта и чудом уцелевший высокий табурет.
– Мени! – позвала я. – Ты где?
– Одну минутку! Сейчас выйду! – откликнулся он из глубины служебного помещения.
Ну да, помню-помню. Оттуда, из внутренней каморки, я уехала тогда на перламутровом джипе вместе с Нисо и двумя его лбами. Как же их звали? Ах да: Ами и Тами, как в детской сказке. Вот только кончилось это совсем не по-детски…
Послышались шаги, и в зал, толкнув ногой дверь, вышел Мени, держа перед собой стопку то ли остекленных рамок, то ли обрамленных картинок. Он пристроил стопку на табурет и взглянул на меня с довольно беспомощным выражением. «Совсем не изменился, – подумала я. – Такой же тель-авивский «ботаник»: тщедушный, обритый наголо, в кругленьких очочках под Леннона. И что их так тянет на приключения? Сидел бы себе спокойненько на кафедре кислых щей у папы-профессора, пересыпал слова из пустого в порожнее…»
– Ты совсем не изменилась, – сказал Мени. – Поможешь, если уж приехала?
– Погоди… Ты что, тут один? А где остальные камрады и, извини за выражение, камрадки? Кто остался на посту сторожить мировую революцию?
Он уныло развел руками:
– Как видишь. На камрадов сильно подействовала история с Натаном.
– С кем-кем?
– С Натаном… – печально повторил Мени. – Это, как выяснилось, его настоящее имя: Натан Зейтельбах, вечная ему память. А мы-то знали беднягу только по прозвищу: Карподкин да Карподкин… Давай повесим?
Меня передернуло.
– Повесим? Кого?
Моей впечатлительной душой еще владело воспоминание о виселице, сооруженной бедуином Али, кладезем традиционной народной культуры. Но Мени имел в виду совсем другое. Он покопался в стопке рамок, вытащил оттуда портрет Карподкина и подошел к дальней от входа стене.
– Вот, я тут крючки наклеил… Посмотри, Батшева, так прямо?
– Правый угол вверх, – сказала я. – Вечно вы тут влево кренитесь. Еще. Еще чуть-чуть. Ага, нормально. Бедный Карподкин. Или как его… Бах-Тарабах?
– Зейтельбах, – без улыбки поправил Мени и подошел к табурету за следующей рамкой. – Ты, наверно, приехала спрашивать про Нисо, да? Но я ничего о нем не знаю, честное слово. Посмотри, так хорошо?
Теперь он пристраивал по соседству с покойным какой-то революционный плакат с винтовкой и Че Геварой.
– Опять правый угол вверх, – сказала я. – Все-таки ты неисправим, Мени. Жутчайший левый уклон. А это что – портрет вашего бармена? Он тоже погиб? Расстрелян американскими наемниками в джунглях Тель-Авива?
И снова Мени никак не отреагировал на мою не слишком уместную шутку. Теперь-то я видела, что бедняга все-таки изменился: стал каким-то заторможенным, прибитым.
– Вымпела союзных партий, – с прежним выражением, то есть вовсе без выражения произнес он. – Ты разве не помнишь – они тут всегда висели. Висели и сгорели… Теперь вот приходится восстанавливать. Вот этот вымпел – от DBS, уругвайского союза зеленых анархо-феминистов. Так прямо?..
– Прямо!
И действительно, можно было уходить прямо сейчас. Я совершенно зря перлась в Тель-Авив из Офера с пересадкой в Беер-Шеве. Попусту вбухала в никуда три драгоценных часа. Мени явно не знал ничего. Да, собственно, и самого-то Мени я не застала: так, кукла, выпотрошенный муляж бывшего анархиста… Но мы продолжили развешивать вымпела союзников. Мне просто казалось неправильным уйти и оставить его одного за этим занятием. Вымпела вымпелами, но в тот момент я чувствовала себя единственным реальным союзником этого сломленного человека.
– Так прямо?
– Стоп, Мени! – воскликнула я. – Что это за вымпел?
– SRD, – тускло сообщил он. – Шварцер унд рутер блок. Союзная нам партия друзей-анархистов из Германии, стритфайтеров. Они, кстати, сюда приезжали полгода назад. Тоже искали Нисо. Вот ведь как. Всем он теперь нужен… Так что, нормально?
Я не ответила. Меня переполняла радость открытия. SRD! Я ведь совсем недавно, не далее как сегодняшним утром, видела точно такую же аббревиатуру, такое же лого и такой же шрифт среди получателей гуманитарной помощи от «Общества» Далии Ольшенблюм. Вот она, искомая связь! Вот ведь как бывает: ходишь-бродишь в темноте, а потом вдруг бац!.. – какая-нибудь ерунда, пустяковая фраза, случайное замечание, дурацкий вымпелок – и вся картина вдруг высвечивается перед тобой во всей своей полноте, наподобие музейного экспоната. Бедуины-«рюкзачники», торгующие оружием; их постоянный клиент анархист Ави Нисангеймер; свободные от досмотра «гуманитарные» контейнеры Далии; и финальный адресат – немецкие анархисты-стритфайтеры, уличные бойцы!
– Мени, – сказала я, – можно я тебя поцелую?
Он отрицательно помотал головой:
– Нет. Ты обманешь.
Я расхохоталась по дороге к выходу.
– Верно, дурачок! Да и как же иначе? Ты ведь рожден, чтобы быть обманутым! Прощай, ошметок камрада!
3
Мики позвонил, когда я уже подъезжала к Беер-Шеве.
– Бетти, куда ты усвистала? Что за манера – ничего не сказав?
– Да смилостивится над своей непослушной рабой ее супруг и повелитель! – взмолилась я. – Если он соблаговолит оставить меня в живых, обязуюсь впредь просить письменное разрешение даже чтобы сходить на горшок…
– Ага, как же… – хмыкнул он. – Кто из нас двоих чей раб – это еще посмотреть. Бетти, я серьезно. Ты далеко?
– В поезде. Буду дома через полчаса. Милый, я все разузнала, можешь нас поздравить. Нисо отправлял…
– Стоп! – оборвал меня Мики. – Не надо по телефону. Расскажешь, когда приедешь.
Дома мы усадили Малыша перед телевизором, чтобы без помех обсудить итоги дня. Выслушав мои догадки о нисангеймерском канале транспортировки оружия германским анархистам, Мики удовлетворенно кивнул: получившаяся картина вполне соответствовала его предположениям. Но против всех ожиданий, наибольший интерес он проявил к истории о бедуине Али из деревни Аз-Зубейдат. По его словам, я раскопала это чрезвычайно кстати.
– Кстати? Почему?
Мики усмехнулся:
– Потому что нам вдвоем не справиться с бандой зубейдат – даже с помощью Зива и ребят из «Заслона». Нужны сильные союзники – например, другое бедуинское племя. Рашайда могут подойти. К тому же… Помнишь, где мы оставили «Гранд Чероки» Нисангеймера?
Я пожала плечами:
– Откуда мне помнить? Мне тогда хотелось умереть от усталости. Возле какой-то бедуинской деревни. Ты сказал, что они разберут автомобиль на запчасти в течение двух часов.
– Не «возле какой-то», а возле Бани-Рашад, – поправил он. – Как видишь, всё один к одному. Будет завтра о чем поговорить с Абульабедом.
– Кто такой Абульабед? Пустынный джинн или халиф из «Тысяча и одной ночи»?
– Скорее, разбойник, – рассмеялся Мики. – Атаман «рюкзачников», которые отрезали голову твоему Кропоткину.
– Карподкину.
– Как скажешь. Ему теперь без разницы. А Абульабеду и вовсе пофиг, как его звали. Я встречаюсь с ним завтра в Долине.
– Возьмешь меня с собой, – твердо проговорила я.
– Вот еще! Зачем ты там? Бедуины ведут переговоры только с мужчинами, а женщины для них…
– …Дешевле скота, – кивнула я. – Знаю. Я нужна тебе не для переговоров, а чтобы он поверил, что ты теперь вместо Нисо. Ведь Мени рассказал им о последней секретарше Нисангеймера. По дикарской мужской логике, кто спит с секретаршей, тот и начальник. Раньше меня возил Нисо, теперь возишь ты. Значит…
– Значит, я и начальник, – задумчиво продолжил Мики. – Что-то в этом есть. Пригодишься и микрофон нацепить. Женщину они не станут обыскивать.
– Микрофон? Зачем микрофон?
– Для Зива. Он будет прикрывать нас на всякий случай. Издали, через оптический прицел. Пусть слышит весь разговор – так надежней.
Назавтра мы выехали чуть свет, оставив Малыша на попечение приглашенной с вечера девушки-помощницы. У перекрестка Альмог нас ждал Зив за рулем видавшего виды джипа природоохраны. Пересев к нему, двинулись дальше – на север, по девяностому шоссе, а еще километров через тридцать свернули налево по едва заметной грунтовке, вьющейся вдоль узкого неглубокого ущелья, и ковыляли там с кочки на кочку, пока Мики не сказал «хватит». Зив достал из багажника винтовку, скатку, рюкзак и с поразительной быстротой вскарабкался вверх по склону.
– Слышишь, какая тишина? – зевнув, проговорил Мики. – Наслаждайся. По уговору встреча через два часа, но он наверняка опоздает. Важного человека положено ждать. Хочешь – свари кофе. Зив наверняка захватил примус и все такое прочее.
Он еще раз зевнул и немедленно задремал, воспользовавшись солдатским умением засыпать не когда хочется, потому что хочется всегда, а когда выпадает свободная минутка. Мне не хотелось возиться с примусом и вообще не хотелось двигаться, чтобы не нарушать спокойствия пустыни. Я примостилась на придорожном камне и стала вслушиваться в музыку тишины. В таких местах мне обычно кажется, что я пришла на концерт. Здешняя тишина только прикидывается тишиной. На самом деле она наполнена шепотом утреннего ветра, шелестом солнечных лучей, суетливой побежкой мелких грызунов и скорпионов, плавным скольжением змей, потом камней, движением сухих трав, дыханием остывшей за ночь земли. Нет ничего торжественней и мощней этой музыки…
– Бетти, проснись! Они едут!
Я проснулась оттого, что Мики тряс меня за плечо. Солнце уже стояло высоко. Снизу из ущелья доносился звук моторов.
– Пересядь в тенечек, вон туда, к стенке, – скомандовал Мики. – И поправь микрофон. Зив, братан, как слышишь? Брось что-нибудь, дай знать.
Сверху тут же скатился камешек. Я пересела в тень, к примусу, и отхлебнула кофе из стаканчика. Кто-то дрыхнет, а кто-то варит кофеек… Жаль, Зива не угостить. Вот уж кому сейчас несладко на солнцепеке.
Бедуины подъехали на двух пикапах «Исузу» – в каждом по трое. Из первой машины вышел молодой парень, не говоря ни слова, осмотрелся, несколько раз прошелся вперед-назад и вернулся в кабину. Минуту-другую не происходило вообще ничего. Мы с Мики, потягивая кофе, глазели на бедуинов в пикапах, они глазели на нас сквозь ветровые стекла. Наконец хлопнула дверца второй «Исузу». Мужчина в длинной белой галабие и красном клетчатом головном платке постоял, разминая кости, шумно вздохнул и двинулся в нашу сторону. К нему присоединился давешний парень из первого пикапа. Оба присели на корточки рядом с нами. Как и предсказывал Мики, они смотрели только на него, полностью игнорируя присутствие низшего существа, то есть меня. Что живо напомнило мне наш недавний визит в Бней-Брак.
Мики молча наполнил два чистых стаканчика и поочередно протянул их гостям. Гости взяли, не поблагодарив даже кивком.
– Подарил ли мне аллах высокую честь говорить с шейхом Абульабедом? – нарушил Мики затянувшееся молчание.
Старший важно кивнул. На вид ему было лет сорок-сорок пять.
– Как твое имя? – спросил он. – И что тут делает эта женщина?
– Милостивый шейх может звать меня Шахаром, – ответил Мики. – А женщина – моя секретарша. Возможно, шейх ее помнит: раньше она была с Нисо, а теперь перешла ко мне.
Бедуин покачал головой:
– Не помню. Нисо приезжал ко мне с другой секретаршей.
– Он их часто менял, – ухмыльнулся Мики. – Эта оказалась последней. Я привез ее сюда, чтобы ты убедился, что все у нас будет по-прежнему.
Абульабед отхлебнул из стаканчика и поставил его на землю.
– Не обижайся, Шахар, но вы не умеете варить кофе. И прятать снайперов тоже. Кто у тебя там наверху? – Он кивнул в направлении Зива. – Думал, мы не заметим? Вон камешки на дороге. Вот след на склоне. Вон сломанная колючка.
Мики восхищенно кивнул:
– Разве в пустыне можно что-то спрятать от бедуина? Вы тут хозяева, мы гости. А что до моего человека там, наверху, пусть шейх примет это как знак особого уважения. Кем бы я был, если бы встретил тебя с одной секретаршей?
Бедуин помолчал, взвешивая ответ, и, видимо, признал его достойным.
– Так что теперь? – спросил он. – Когда ты вернешь долг?
– Пусть милостивый шейх не сомневается: долг будет выплачен сполна, – отвечал мой муж, поедая бедуина преданным собачьим взглядом. – Скажу больше: он был бы выплачен давным-давно, если бы покойный Нисо не вел дела в одиночку. Трудно войти в бизнес, когда не знаешь о нем ровным счетом ничего. Но теперь, слава аллаху, мы с шейхом встретились лицом к лицу как два достойных друга и можем обсудить все детали. А именно: где, чего и сколько.
Абульабед снова помолчал, прежде чем ответить.
– Что ж, справедливо, – сказал он. – Где? Здесь. Мы передадим тебе товар прямо здесь, на этом месте. Чего? Как заказывал Нисо: двадцать пять длинных, пятьдесят коротких и двадцать брикетов. Сколько? Три.
Теперь надолго замолчал Мики. Когда он заговорил, вид у него был крайне озабоченный.
– Да простит меня милостивый шейх, но меня учили другой арифметике. Длинные стоят сорок косых штука. Короткие – двадцать, столько же и брикеты. Вместе выходит два миллиона четыреста тысяч. Как получилось три?
Бедуин всплеснул руками и запыхтел, как примус.
– А неустойка за опоздание? – воскликнул он. – Знаешь ли ты, сколько я должен своим поставщикам? Как, по-твоему, я буду рассчитываться с братьями по ту сторону реки? Думаешь, они не назначат мне штраф?
– Неустойка… штраф… – скорбно скривившись, повторил Мики. – Я бы охотно согласился с милостивым шейхом, если бы опоздание произошло только по нашей вине. Если бы нам не помешали еще и проблемы великого племени зубейдат…
Шейх удивленно вскинул брови:
– Что ты несешь? Какие проблемы?
– Боюсь, что на наш бизнес повлияли ваши разногласия с племенем рашайда, – произнес Мики с прежним скорбным выражением. – По всей вероятности, рашайда убили покойного Нисо и двух его помощников только для того, чтобы навредить милостивому шейху и нашему совместному удачному бизнесу. Думаю, милостивый шейх не станет отрицать, что в отношениях между Аз-Зубейдат и Бани-Рашад есть в последние годы нешуточные… э-э… неприятности.
Бедуины недоуменно переглянулись. Молодой пожал плечами. Старший фыркнул и требовательно воззрился на Мики.
– Ты можешь доказать, что Нисо погиб от руки рашайда?
Мики удрученно вздохнул:
– У меня нет прямых улик. Но есть косвенные: перламутровый «Гранд Чероки», на котором ездил Нисо и его бойцы. Рашайда – жадные собаки. Не только убили, но еще и позарились на дорогую машину. Можешь сам проверить, кто распродавал тогда запчасти от разобранного джипа в специализированные автомастерские. Это не так трудно установить: по стране гоняли тогда всего две дюжины таких моделей, а уж перламутровый и вовсе был единственным.