- -
- 100%
- +
– Этого мало, – глухо проговорил Абульабед.
Мики развел руками.
– Да простит меня милостивый шейх, но мы ведь оба хотим справедливости. Если нужно заплатить неустойку – заплатим неустойку. Пусть будет не два четыреста, а два с половиной.
– Два девятьсот пятьдесят! – запальчиво возразил бедуин.
Минут десять они яростно торговались, как на рынке при покупке коврика из верблюжьей шерсти. Наконец Мики поднял вверх обе руки, словно сдаваясь.
– Осмелюсь предложить милостивому шейху кое-что другое. Покойный Нисо говорил, что великое племя зубейдат помогает нам еще кое-чем. По его словам, воины шейха хорошо умеют выводить крыс.
Снова наступало молчание.
– Что ж, – сказал наконец Абульабед. – Наверно, Нисо знал, о чем говорит. А что – у тебя тоже завелись крысы?
– Пока нет. У меня другая просьба, – вздохнул Мики. – Покойный Нисо забрал с собой в могилу еще и связи в ментовке. Без этого нам никуда. Так что сейчас я лезу из кожи вон, чтобы завести себе друзей в полицейской форме. К несчастью, деньги не могут купить всё. Но кое-кто очень хочет новые погоны, а для этого надо дать ему что-нибудь важное. Дать сведения. Тогда сукин сын сможет провернуть удачную операцию и получить повышение.
Бедуины, одинаково прищурившись, смотрели на Мики. Его слова явно им не понравились.
– Пусть милостивый шейх не думает, что, говоря «сведения», я имею в виду что-то дурное для нас обоих и для нашего бизнеса, – продолжил Мики. – Нет-нет, дело совсем в другом. Допустим, я мог бы передать легавому, где закопаны те две крысы, от которых воины шейха избавили нас несколько лет тому назад. Это очень помогло бы и нам, и бизнесу. Мент вернул бы тела безутешным родственникам и получил бы за это свою награду, а мы с милостивым шейхом получили бы в ментовке Беер-Шевы своего человека. Если бы милостивый шейх согласился поделиться со мной точными координатами могилы, я был бы готов и на штраф в два семьсот пятьдесят…
Кровь застыла у меня в жилах: я наконец-то поняла суть замысловатой Микиной игры. Три года назад Зив рассказывал нам о двух своих друзьях из «Заслона», которых он пытался внедрить в близкий круг Ави Нисангеймера. Какое-то время казалось, что это удалось: парни ездили вместе с Нисо в Рамаллу, следили за арабскими торговцами, которые втихую продавали евреям земельные участки, и вроде бы завоевали полное доверие босса «Союза Свободы». А потом вдруг исчезли, как будто земля их поглотила.
Зив горевал по ним, как по родным братьям, и испытывал глубокое чувство вины перед их родителями, у которых не осталось даже могилы, на которой можно было оплакать погибшего сына. Сначала он считал, что друзей устранили подельники Нисангеймера из рамалльского гестапо, и в поисках каких-либо зацепок задействовал все доступные ему каналы в армии и в службе безопасности. Но безуспешно: следов не находилось. Мики тоже пробовал помочь, хотя с самого начала сомневался в причастности упырей из Рамаллы – не потому, что те не могли убить, а потому, что такое убийство непременно выплыло бы наружу – уж больно много там паслось израильских осведомителей.
Зато теперь, получив проверенные сведения о тесном сотрудничестве Нисангеймера с бандой из Аз-Зубейдат, Мики сразу подумал о пропавших друзьях Зива. В самом деле, с точки зрения Нисо, логичнее всего было бы «заказать» их не в Рамалле, где его знали многие, а именно здесь, у контрабандистов, с которыми он работал практически в одиночку. Весь этот длинный Микин разговор с шейхом, включая упорную торговлю о деньгах, которые мы, конечно, не собирались платить, преследовал одну-единственную цель: вывести бедуина на признание в убийстве, а затем и выведать у него место захоронения убитых. Ну а бонусом к этому шло вовлечение в нашу войну Зива и его ребят – неизбежное после такого признания. Без подобного аргумента они вряд ли согласились бы на участие в заведомо незаконном бою. Для этого я и прятала на груди микрофон – чтобы Зив услышал всё своими ушами! Ну Мики, ну комбинатор! Я гордилась им в эту минуту, как никогда прежде.
Бедуин молчал, а мы, затаив дыхание, ждали его ответа – я и Мики внизу, Зив с наушником наверху. Наконец Абульабед махнул рукой – типа, была не была – и протянул Мики ладонь для рукопожатия.
– Два девятьсот! – сказал он. – Последняя цена. Включая штраф и крыс. Они, кстати, тут, неподалеку, в пещере на левой стенке. Ахмад покажет, чтоб два раза не ходить. Никто и не думал их закапывать. Шакалам тоже кушать хочется… Ну, по рукам?
Больше всего в тот момент я боялась, что Зив выстрелит; наверно, на его месте я бы так и поступила. Но мужчины менее импульсивны.
– По рукам! – ответил Мики и крепко пожал протянутую руку.
Потом шейх укатил, весьма довольный процессом торговли и заключенной сделкой, а второй пикап ненадолго задержался, чтобы сопроводить нас к пещере с двумя скелетами в истлевших лохмотьях. Ребят убили выстрелами в затылок. Зив опознал их по нитяным фенечкам на запястьях. Обратно мы ехали в молчании. Зив плакал, не стесняясь или даже не замечая собственных слез. Прощаясь на перекрестке Альмог, мужчины обнялись.
– Зив, братишка, – сказал Мики. – Прошу об одном: не торопись, чтоб не наделать глупостей. Клянусь тебе, мы перестреляем сволочей к чертям собачьим, причем очень скоро. Доверься мне, я свистну, когда придет время. Обещаешь?
Зив кивнул, хотя, по-моему, ничего не расслышал.
Когда мы с Мики пересели к себе, он сразу набрал номер приятеля из полиции Беер-Шевы и после первых приветствий перешел к делу.
– Слушай, Моше, я тут с несколькими парнями ходил по Долине к северу от Йерихо. Знаешь, иногда хочется понюхать пустыню вблизи. Ага… Ну да… В общем, набрели на пещеру, а там два скелета явно недавних времен. Каких недавних? Ну… существенно позже восстания Бар-Кохбы. Что ты смеешься? У тебя, случаем, не пропадала пара ребят в последние три-пять лет? Что?.. Больше, чем хотелось бы? Ну вот. Я скину тебе координаты…
Едва закончив с ментом, Мики позвонил бедуинам – нижайше поблагодарить атамана бандитов за оказанную услугу и заверить милостивого шейха, что наши бойцы будут рады присоединиться к его воинам. Мы тоже хотели бы отомстить за убийство Нисо. Рашайда – наш общий враг.
– Мики, – сказала я, когда мы наконец тронулись с места. – Я реально восхищена. Провернуть такую гениальную операцию дорогого стоит. Ты просто бог и царь. Бог и царь.
Как, спрашивается, должен отвечать на такое славословие нормальный человек? Я ожидала что-то вроде: «Брось, девочка. На самом деле я твой верный раб, и все мои успехи вдохновлены исключительно твоим божественным присутствием…»
– Я знаю, – коротко ответил этот самодовольный мужлан, а потом повторил с еще большей уверенностью: – Я знаю. Но это только начало. Мы должны перестрелять эту шоблу раньше, чем они перестреляют нас.
– И как ты думаешь это проделать?
Он пожал плечами:
– Черт его знает. Знающие люди говорят, что в банде полтора десятка вооруженных рыл. Автоматические винтовки, гранаты, даже наплечные ракеты. Сначала надо собрать их всех вместе. Потом – привести в пустынное место типа того вади, где мы встречались сегодня. Ну и… тук-тук-тук…
Мики покосился на меня – уже без прежней уверенности.
Я мстительно хмыкнула:
– Беру свои слова обратно. Никакой ты не бог и не царь. С какого такого перепугу они соберутся полным составом, как на парад? Да еще и в пустынном месте… Но даже если допустить, что это получится, кто устроит им этот твой тук-тук-тук? Ты и Зив с двумя стволами? Из меня снайпер, как из Теилы спринтер. Вы снимете троих-четверых, а потом они поймут что к чему и откроют на вас охоту.
– Зив приведет с собой еще парочку голанчиков, – проговорил Мики. – Может, трех. Но я ведь сразу сказал тебе, что понадобится помощь. Нужно столкнуть их с бедуинами рашайда. Ты слышала мой разговор с Абульабедом. Когда они решат напасть на Бани-Рашад, он обязательно позвонит мне. При атаке на вооруженную деревню лишних стволов не бывает.
– Когда они решат напасть… – насмешливо повторила я. – То есть весь твой план строится на этом. Но с чего ты взял, что они начнут войну с рашайда? Из-за чего? Из-за Нисо? Нисо им никто и звать никак, чужая кровь, за которую мстить не положено. Из-за денег? Но деньги они рассчитывают получить от тебя. Из-за чего еще?
– Из-за чести, – стоял на своем Мики. – Рашайда осмелились помешать бизнесу «рюкзачников». За такое принято наказывать. Вот увидишь, Абульабед обязательно позвонит. Проверит, от кого пришли запчасти перламутрового джипа, убедится, что я не соврал, и тогда уже позвонит.
Вечером к нам приехал Зив. Вдвоем с Мики они засели на балконе и, сдвинув головы над картой, вполголоса обсуждали свои чисто мужские военные стратегии. Моя женская роль сводилась к своевременной подаче кофе, вина и закусок. Впрочем, время от времени в промежутках между книксенами мне удавалось расслышать фрагменты того или иного оперативно-тактического плана. Все они начинались с фразы «Когда позвонит Абульабед…» Когда позвонит Абульабед, мы известим того-то и того-то. Когда позвонит Абульабед, нужно собрать ребят. Когда позвонит Абульабед, мы разместимся вот здесь, на удобном склоне. Когда позвонит Абульабед… Когда позвонит Абульабед…
К ночи у меня создалось устойчивое впечатление, что Абульабед позвонит с минуты на минуту. По крайней мере, мы трое были на сто процентов готовы к его неизбежному звонку. Абульабед не позвонил. Не позвонил ночью. Не позвонил утром. Не позвонил на следующий день. Не позвонил через два дня. Не позвонил через три. На четвертый день я усадила Мики перед собой и изложила свой план. Он выслушал, закрыл лицо руками, помотал головой и сказал, что я психопатка.
– Я и сам сумасшедший, но не настолько, – сказал он. – Существа безумнее тебя нет на белом свете.
– Ты прав, милый, – сказала я. – Но что ты предлагаешь взамен? Ждать, когда позвонит Абульабед? Или когда его бандиты заявятся в наш дом с «калашами» наперевес?
– Но не настолько… – ошеломленно повторил Мики.
Я ласково потрепала его редеющую шевелюру.
– Милый, признай: если тебе так необходим звонок от Абульабеда, будь он проклят, то нет ничего вернее и справедливее, чем мой план. Согласен? Ну, перестань пялиться на меня такими круглыми глазами и скажи: согласен? Только думай быстрее: завтра он как раз работает во вторую смену.
Назавтра я уже стояла на ярко освещенном перекрестке, с непривычки покачиваясь на шестидюймовых каблуках. Помимо туфель, мой наряд включал блондинистый парик, полупрозрачную майку из серии «глянь, какие соски», экстремально короткую юбку и едва заметные при взгляде сзади трусики. Ах да, еще – как же я забыла? – крошечный наушник в ухе. Пожалуй, лишь эта деталь наряда и отличала меня от дорожной проститутки, но о ней не смог бы догадаться ни один потенциальный клиент. Движения в этом месте и в этот час практически не было, но, чтобы зря не рисковать, я до поры до времени пряталась в тени бетонного навеса автобусной остановки. Наконец в наушнике щелкнуло, и Микин голос сказал:
– Он едет, выходи.
Я прочитала короткую молитву, выплыла на свет и при-швартовалась возле шоссе, выпятив бедро наподобие крутого борта рыбацкого баркаса. Полминуты спустя к перекрестку подъехал пикап «Тойота». Светофор как раз сме-нился на красный, так что сукин сын получил возможность не только увидеть меня, но и хорошо рассмотреть. Тем не менее для верности я еще сделала знак ручкой: мол, подваливай, браток, тебя тут ждут. Мики спрашивал, что будет, если он не остановится, но я даже не рассматривала такой вариант. Чтобы неженатый мужик после двух лет в тюряге не остановился возле девахи с такими вот бедрами? Так не бывает.
И действительно, подонок так загляделся на меня, что не заметил, как включился зеленый, и мне пришлось еще раз помахать ему, чтобы начал двигать мослами. «Тойота» подкатила и остановилась, громыхнув всем своим раздолбанным нутром. На вид она была еще старше водителя. Али Зубейдат, убийца из одноименной деревни, перегнулся через сиденье и высунул в окно свою мерзкую харю. Вживую он выглядел еще гаже, чем на фотографиях.
Что греха таить, я знала, что должна убить его. Я знала это с первой же минуты, едва закончив читать заметку о повешенных девочках и их несчастной матери. Нельзя допустить, чтобы подобная мразь отравляла мир своим дыханием. Чего я в упор не представляла, так это как преподнести свое намерение Мики Шварцу, моему мужу и партнеру. Ведь это я настояла на полном прекращении профессионального киллерства – нашего основного занятия. Я потребовала, чтобы мы с ним навсегда уволились с должностей заместителей Бога, своей волей решающих, кому жить, кому умирать. Я загнала своего бедного Мики в глубокую депрессию, в алкогольный туман, в деградацию и разрушение личности. Как же после всего этого прийти к нему с приговором какому-то занюханному бедуину, которого никто не заказывал по причине его полнейшей никчемности?
Как?.. Как?.. Мучаясь поисками ответа на этот непростой вопрос, я одновременно наводила справки. Женщины, в отличие от мужиков, в состоянии параллельно работать в нескольких направлениях – зачастую прямо противоположных. Ведь сколько бы дураки ни смеялись над нашей женской логикой, ее разнонаправленные векторы неизменно сходятся в одну, нужную нам точку. Выйдя по условно-досрочному, Али получил работу на мусорной свалке. В принципе, он мог бы спокойно проигнорировать решение комиссии по освобождению: никто не стал бы разыскивать бедуина из деревни Аз-Зубейдат, расположенной к тому же в пределах рамалльской автономии, вне юрисдикции израильской судебной системы.
Но подобное тянется к подобному: мусор – к мусору, убийца – к кладбищу мертвых вещей. Да и то сказать: на какой еще заработок мог рассчитывать неграмотный тупой недотепа, презираемый своими же соплеменниками, которые наотрез отказывались включать его в круг привычных бедуинских занятий: воровства, контрабанды, рэкета, бандитизма? На свалке же он получал достойную зарплату, да еще и откапывал в грудах мусора то, что потом подлежало продаже, удовлетворяя извечную тягу своего кочевого народа к открытию иных горизонтов – пусть и мусорных, но заново обнаруженных зорким бедуинским оком.
За два-три дня я узнала о нем все, что нужно, включая расписание рабочих смен, маршруты передвижения и даже номер автомобиля – это был тот же самый пикап «Тойота», который подлец использовал для убийства дочерей. Сохранилась даже стальная рама – виселица, приваренная к кузову специально для этой цели… По-видимому, «Тойота» два года терпеливо дожидалась своего хозяина во дворе его развалюхи – просто потому, что никто другой не позарился сесть за руль машины с такой отвратительной историей.
Я собирала эту инфу, еще не вполне представляя себе, как буду ее использовать, но тут как раз выяснилось, что Микины надежды на звонок шейха Абульабеда окончательно накрылись медным бедуинским тазом, и параллельные разнонаправленные линии моей женской логики в очередной раз сошлись в нужной мне точке.
– Подвезти куда-нибудь? – промычал он, пожирая глазами мою грудь.
– Ага. От полтинника до стольника, – сказала я и шагнула вперед.
В ноздри мне ударила вонь свалки – особенная, не похожая на какие-либо другие запахи. Так невыносимо могло вонять лишь варево из растительной гнили, строительных отходов, кровавых больничных бинтов, птичьего помета, тлеющего картона, взбесившихся химикатов, полуобгоревших трупов кошек, крыс и собак, окаменевших экскрементов, дымящейся пластмассы и еще черт знает каких отвратных ингредиентов – невероятное варево, перемешанное ведьминой поварешкой в адском котле, опрокинутом вверх дном под сморщившимся от омерзения небом. Мне пришлось задержать дыхание и проглотить тошноту. «Ты не имеешь права сейчас блевануть, – приказала я себе. – Вспомни о девочках. Они сейчас смотрят на тебя, смотрят и надеются».
– Дороговато… – он по-шакальи облизнулся. – Шестьдесят за всё про всё.
Ну да. Какая же бедуинская сделка без торговли.
– Та-ак… – протянула я. – Ты уж реши, будем трахаться или торговаться.
– Ладно, садись, – сказал он, распахивая дверцу.
Я подошла поближе и отшатнулась. На сиденье высилась груда вонючего хлама: тостеры, позеленевшие медные тарелки, помятый чайник и клубок проводов.
– Смеешься? В мою задницу столько всего не поместится.
Он ощерился, что, вероятно, означало улыбку, и смахнул свои ценности на пол. Когда бедуин очень хочет женщину, он может пожертвовать даже ржавым чайником.
– Садись.
Судя по тому, что в кабине вонь стала и вовсе нестерпимой, главным ее источником был не мусор, а сам водитель. «Терпи, дура, терпи!» Мы отъехали от перекрестка. Скот не отрывал взгляда от моей груди и молчал, как дохлая крыса со свалки. Сомневаюсь, что он знал достаточно слов, чтобы поддерживать простейший человеческий разговор. Зато штаны в деликатном месте топорщились у него весьма красноречиво. Ишак изготовился к случке. Экая мерзость…
Мне уже приходилось находиться рядом с человеком, про которого известно, что он вот-вот умрет. То есть известно мне, известно Мики, известно снайперской винтовке в Микиных руках, но сам человек не имеет об этом ни малейшего представления. Он со своей стороны продолжает жить, хотеть, потеть, жевать, желать, строить планы на завтра, на послезавтра и на годы вперед. Он предполагает купить новую машину, переехать в другой город, развестись и жениться снова, родить детей, состариться, одряхлеть, долго бороться с раком и победить, поскольку к тому времени найдут надежное средство против этой болезни.
А там – кто знает? – может, вовсе не придется умирать, если часто упоминаемые в новостях «британские ученые» среди прочих своих открытий изобретут эликсир молодости. Он не говорит об этом вслух, он даже не думает об этом постоянно – но эта воображаемая картина, этот уходящий в голубую глубину фоновый задник и составляет основное содержание его жизни. Все действие, происходящее с ним на сцене, совершается на этом фоне и определяется им. Не будь этого фона, лишилось бы смысла и само действие, сама жизнь.
А ты смотришь на него и видишь труп. Видишь сцену без задника, с непроницаемой чернотой вместо фона. И возникает странное чувство, будто ты в театре, а перед тобой актер, изображающий несуществующего персонажа… вернее, не актер, а кукла, потому что актер все-таки знает, что персонажа не существует. Потому что актер, сыграв роль, отправится домой, или в бар, или к подружке, а куклу просто снимут с руки и уложат в ящик до следующей ярмарки. В такие моменты главное – не смотреть в зеркало, ведь там ты увидишь вас обоих и неизбежно подумаешь: а сама-то ты кто? Сама-то ты точно так же… Но тут – слава заместителю Бога-Кукловода Мики Шварцу – откуда ни возьмись прилетает тяжелая снайперская пуля и лишает куклу возможности продолжать, а тебя – необходимости додумывать до конца чересчур опасную мысль…
– Сверни здесь, – сказала я. – Далеко не поедем.
Живой труп послушно свернул на грунтовку и проехал еще метров сто.
– Хватит, – сказала я. – Глуши свою тарахтелку.
Он поднял ручник, потянулся к ключу зажигания, и тут я воткнула ему в плечо шприц. Труп ойкнул и схватил меня за руку.
– Пусти! – крикнула я, но подлец держал крепко.
Свободной рукой я сняла туфлю и вдарила ему по роже каблуком – раз, другой, третий… Я лупила каблуком как молотком.
– Пусти! – вопила я. – Пусти, сволочь! Пусти-и-и…
– Бетти, хватит, – голосом Мики произнес за моей спиной Кукловод. – Он уже мертв, ты что, не видишь?
Только теперь осознав, что меня давно уже никто не держит, я спрыгнула на землю.
– Дай воды! Нет, не пить – полей. Полей мне на руки…
Мики лил мне в ладони воду из бутылки, а я пригоршнями плескала ее в лицо, в ноздри, где по-прежнему гнездилась мерзкая вонь, плескала и никак не могла отмыться.
– Хватит, – сказал Мики. – Переоденься, а мы пока погрузим.
Они с Зивом принялись перетаскивать труп в кузов «Тойоты». Оба были одеты по-бедуински – в длинные балахоны, лица замотаны головными платками. Пикап «Пежо», на котором они следовали за машиной Али, принадлежал племени рашайда. Мики угнал его два часа тому назад от кофейни на Первом шоссе. Я тоже переоделась. Зив остался в «Тойоте»; вернувшийся Мики смерил меня придирчивым взглядом.
– Замотай голову, чтобы только глаза были видны, – сказал он. – Да не так! Дай-ка мне… Ну вот, примерно так. Вообще-то лучше сядь на заднее сиденье и не высовывайся. У них там видеокамеры на подъезде. Вдруг потом разглядят что-то не то… Ты как, в порядке?
Я молча кивнула. На холме возле Аз-Зубейдат мне не пришлось выходить из машины. Мики и Зив управились вдвоем. Когда мы отъехали, детоубийца свисал с рамы на своем пикапе – в точности так же, как два с половиной года тому назад свисали несчастные девочки. Отъехав на достаточное расстояние, мы еще раз переоделись и, бросив «Пежо» на обочине, пешком добрались до своей тачки. В ворота Офера наш «Шевроле» въехал уже на рассвете.
– Ну, если он и теперь не позвонит… – сказал Мики.
– Позвонит, не сомневайся, – ответила я. – Вы как хотите, а я под душ. Постою там часик-другой – может, отмоюсь.
Звонок прозвенел уж после того, как мы отправили Малыша в школу. Мики взял трубку и минуту-другую слушал, не произнося ни слова.
– Когда?.. Где?.. – спросил он наконец, выслушал ответ, положил телефон и повернулся к нам. – Звонил Абульабед. Встречаемся в три часа ночи в вади Ганэн. Зив, собирай ребят и предупреди своего приятеля-следопыта из Бани-Рашад. Пусть готовят достойную встречу.
Мики сказал мне остаться дома. Наверно, он готовился к моим возражениям, но я и не намеревалась участвовать в истреблении банды «рюкзачников». Война – неженское дело, особенно когда она превращается в бойню. Мики и Зив уехали воевать, а я уложила Малыша и легла сама. Последние несколько ночей получалось урвать для сна не так уж много времени, и я была уверена, что отключусь, едва коснувшись подушки. Но вышло иначе, как это иногда бывает на фоне крайней усталости. На фоне, на фоне, на фоне…
На фоне задника отнятой жизни бедуина Али Зубейдата. На фоне задника, превращенного мною в непроницаемую черноту. Что там было нарисовано прежде? Наверно, что-то очень примитивное, как у грязного блохастого ишака. Пожрать, поспать, найти себе девку, накуриться дури. Украсть беспризорное, изнасиловать беспомощную, убить беззащитного. Он безусловно заслуживал смерти, а мир заслуживал избавления от этого двуногого зверя. Но я не чувствовала ни радости, ни облегчения – только грусть, щемящую пронзительную грусть, от которой на глаза наворачивались слезы. Я встала с постели и вышла на балкон в надежде, что пустыня поможет мне успокоиться.
О ком или о чем я плакала, воспользовавшись тем, что никто не видит моих слез? Уж, конечно, не об Али Зубейдате. И, видимо, не о повешенных девочках или об их матери, своей рукой перерезавшей себе горло, чтобы сбежать от еще худшей боли. Их я уже отжалела всухую. Тогда о чем? Не знаю. Возможно, о том, что мне приходится ходить в заместителях Бога? Или о Нем Самом, создавшем мир и подарившем людям бесценную свободу поступать так, как им кажется лучше. Да-да, лучше! Лучше! А потом оказалось, что эта свобода породила ад: жирного фалафельщика, который насиловал меня с восьми лет, и моего первого муженька – бандита с опасной бритвой, и этого вот бедуина Али, и еще многих других мерзавцев, убийц и насильников. О ней я плакала, об этой свободе, и о себе, и о Мики, и о Малыше, и о Йоханане Гелте…
Стоп, стоп! При чем тут Йоханан Гелт? Откуда у меня вдруг вылез этот Йоханан Гелт? Кто он вообще такой, этот Йоханан Гелт? Я так удивилась, что перестала рыдать. Ночная пустыня насмешливо смотрела на мои мокрые щеки: вот тебе на, разнюнилась даже девушка из Джей-Эф-Кей, которая вообще-то не плачет никогда. Я вымыла лицо, легла и сразу заснула сном невинного младенчика, еще не знающего, что два или сорок два года спустя его могут повесить на раме, приваренной к кузову старого пикапа.
Проснулась я в одиннадцатом часу от запаха жареного мяса и сразу поняла, что наши дела в полном порядке. После удачной операции на моего мужа всегда нападает жуткий едун. Уж если он в десять утра лопает стейки, запивая их красным вином, значит, ночью все получилось тип-топ. Я спустилась в гостиную. Мики стоял у плиты с полотенцем через плечо.
– Бетти, девочка! – закричал он, не оборачиваясь. – Садись, будем ужинать!
– Милый, сейчас утро, – напомнила я. – Ты не один сейчас жаришь. Взгляни за окно: солнце от тебя не отстает. Мягко говоря.
– Ерунда! – возгласил Мики, размахивая лопаткой. – Я жарю намного лучше! Кстати, это уже третья порция!
Я насыпала в миску хлопья, залила молоком и села к столу.
– Ладно, рассказывай. Что там с твоим любимым телефонным абонентом Абульабедом?
Мики скинул стейки на тарелку и печально вздохнул:
– Кирдык Абульабеду, девочка. Больше уже не позвонит никому. Ты что, вино не будешь? Ну ладно, тогда я один. За упокой наших с тобой проблем…