Живые не выполняют обещаний

Даже если кто-то ведёт вас по дорогам лжи и обмана, у вас всё равно есть шанс добраться до истины

Similitudo veritatis*

(*Подобие правды)

«Хрупкая угловатая девушка с короткой мальчишеской стрижкой сидела на стуле около окна, подтянув колени к груди и сжавшись в комочек. Уныло-серый больничный халат, небрежно наброшенный поверх слишком свободной и полинявшей синей пижамы, свисал по бокам, как крылья гигантской моли. Длинные просторные рукава скрывали запястья и доходили почти до середины ладоней, тыльную сторону которых покрывали многочисленные ссадины.

Не отрывая отсутствующего взгляда от затянутого тяжелыми тучами неба, девушка непрерывно перебирала тонкими пальцами, складывая их в разные фигуры и выгибая, и задумчиво размышляла вслух:

– Люди всегда что-то друг другу обещают. Любить вечно, хранить тайны и никому ничего не рассказывать, защищать и оберегать, помогать и заботиться. Обещают что-то сделать или, наоборот, чего-то не делать, позвонить или приехать. Родители обещают не бить своих детей, а потом превращают их в боксерские груши. Мужья обещают не бросать жен, а потом уходят и заводят новые семьи. Друзья дают обещания, а потом начинают врать и изворачиваться.

Она ненадолго замолчала, слегка наклонив голову в сторону и прислушиваясь. Затем кивнула, словно соглашаясь с собственными мыслями, и продолжила:

– Да сколько еще пустых и нелепых обещаний произносится каждый день? Люди всегда что-то обещают в эмоциональном порыве. А сами потом предают свои слова и всё забывают. Никто не задумывается о последствиях. Затем следуют новые обещания, уже кому-то другому. А предыдущие, невыполненные, с ними как быть? Они, конечно, могут со временем стереться из памяти, совершенно бесследно. Или останутся глубокими ранами в душах тех, кому они давались. Незаживающими ранами. А вот еще одно из самых глупых обещаний – всегда быть рядом. Редко кому под силу его сдержать. Оно почти невыполнимо.

– И поэтому вы считаете, что есть некто, наказывающий всех, кто не выполняет свои обещания? – последовал уточняющий вопрос врача, сидевшего чуть поодаль. – Или вы решили взять эту роль на себя?

– Нет, – девушка замотала головой. – Я никого не наказывала! Я всех прощала, хотя мне было больно и обидно. Я понимала, что они просто переоценивают свои возможности. Может быть, им не позволяли обстоятельства. Я всегда нахожу для всех оправдание.

– А Майк? Он тоже находил оправдание для этих людей?

– Об этом лучше спросить у него, – пожала плечами девушка и начала раскачиваться из стороны в сторону, продолжая разглядывать вид за окном. – Майк суровый, я знаю, но он единственный, кто поддерживал и защищал меня все это время. Он единственный, кто выполнял все, что обещал. И он никогда меня не предавал.

– Николь, ты сказала про обещание родителей не бить своих детей. Это относится к твоей семье? Родители тебя били?

Пальцы на мгновение замерли, потом правая рука взметнулась вверх, показывая на окно.

– Посмотрите, как красиво. Тучи... Они похожи на шторм в океане, только вверх ногами. Я могла бы их нарисовать. Наверное, лучше сухой пастелью... или акварелью. Я могу попросить кисточки или мелки?

– Я подумаю, что можно для тебя сделать, – врач сделал пометку в своем блокноте.

Николь резко обернулась:

– Вы обещаете?

– Я обещаю подумать, – слегка улыбнувшись, уточнил врач. – Если ты ответишь на мой вопрос.

Девушка снова отвернулась к окну и продолжила выгибать пальцы так, что стало слышно, как пощелкивают суставы.

– Мама, – немного подумав, сказала она. – Однажды я чем-то её разозлила, и она хлестнула меня полотенцем... таким, знаете, мокрым и очень тяжелым. Я отлетела в сторону и сильно ударилась головой о стену. Конечно, я сама была виновата, слишком капризничала и вывела её из себя... наверное... я точно не помню. Мама тогда пообещала больше никогда так не поступать. Еще как-то раз отлупила игрушечным мишкой... не очень большим, плюшевым, и даже не больно, а, скорее, очень-очень обидно. А потом она научилась наносить удары словами, но уже гораздо жестче и больнее.»

Детектив Кен Паркин нажал на паузу и изображение на экране застыло. Он перевел взгляд на кровать-трансформер, на которой лежал темноволосый мужчина, затянутый в фиксирующий корсет.

– Если ты плохо себя чувствуешь, мы можем досмотреть запись немного позже, – предложил Кен, заметив, как тот побледнел.

– Мне тяжело видеть Николь там. Я очень хотел ей помочь. И сделал большую глупость… когда пообещал ей это. Теперь, наверное, останусь инвалидом на всю жизнь, – с заметным усилием выдавливая из себя каждое слово, ответил мужчина в корсете и внимательно посмотрел на собеседника. – Могу только предположить… почему тебе удалось выжить в этом кошмаре.

Кен проглотил трудный ком, стоявший в горле, потом кивнул:

– Думаю, что твое предположение окажется верным. Я не обещал ничего такого, чего не мог бы выполнить. Я вообще никому не давал никаких обещаний. Просто делал то, что должен был делать.

– Значит, тебе повезло, – человек на кровати едва заметно усмехнулся. Он, по-видимому, смог собраться с мыслями и продолжил уже намного увереннее: – Что ж, возможно, ты и дальше останешься таким же везунчиком. Только помни, что сейчас к словам Николь нельзя относиться, как к официальным показаниям. По крайне мере дождись окончания лечения. Она все еще блуждает в своей иллюзорной реальности.

– Скорее всего, это уже не мне решать, считать ли её показания официальными. Я в данной ситуации не просто пострадавший, а еще и непосредственный участник событий. Мне и встречаться-то с ней тяжело, не говоря уже о том, чтобы вести допрос. Ты, кстати, тоже не рассчитывай, что сможешь провести психиатрическое освидетельствование Николь.

– Думаешь, я не понимаю? – ровным голосом произнес брюнет, слегка приподняв левую бровь. – Дело не в моем состоянии, я прав? И не в том, что она пыталась меня убить.

Кен снова кивнул, исподлобья рассматривая лежащего на постели человека, и, поскольку, тот надолго замолчал, закончил мысль за него:

– Она слишком часто упоминает твое имя, Джарет.

Глава 1. Зачем розам шипы

«Никто и ничто не будет тебе угрожать»

Когда-то, много лет тому назад, я убила человека.

Это произошло настолько давно, что я уже даже не могу вспомнить, кто это был: мужчина или женщина, молодой или старый, чужой или знакомый. И я совершенно ничего не помню о том, как это сделала. Но факт остается фактом: я кого-то убила, потом расчленила труп и спрятала – закопала в парке на детской площадке, под песочницей. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор. Достаточно много для того, чтобы теперь не испытывать чувства вины за содеянное.

Но сегодня, глядя из окна своей комнаты на играющих в песке детей, я вдруг с нарастающей паникой начала сознавать: вот именно сейчас кто-нибудь из них случайно обнаружит останки. Начнутся поиски убийцы, и улики обязательно приведут ко мне. В результате меня арестуют и посадят в тюрьму. Почему-то сильнее всего беспокоила именно неизбежность наказания, а не сам эпизод убийства.

Спина и руки покрылись липким холодным потом, по всему телу пробежали мурашки, а в горле застрял тяжелый давящий ком, мешавший вдохнуть. Одна за другой подкатывались гигантские волны ужаса, в которых захлебывались и тонули доводы разума. Истошно вопивший от страха внутренний голос сводил на нет жалкие попытки сохранить спокойствие. Меня словно разрывало на две половины; они спорили и что-то друг другу доказывали.

С одной стороны, вполне резонно предположить: поскольку за такое продолжительное время никто ничего не нашел, это убийство может сойти мне с рук. В конце концов, о нем знаю только я. Теперь главное – не поддаться панике и не выдать себя, несмотря на возникшее вдруг желание пойти в полицию и сдаться самой. С другой стороны, забыть об этом очень трудно, а подобное знание не дает жить полноценно и счастливо. Но мысль о том, что я могу оказаться в тюрьме, а точнее – получить по заслугам, просто невыносима! Нужно бежать и прятаться, немедленно!

Дышать становилось все труднее, словно кто-то сжал ребра, не позволяя легким наполняться. Вынуждая хватать воздух ртом, подобно рыбе, вырванной из привычного водного мира и выброшенной на берег. Страх заполнил каждую клетку тела, вытеснил остальные ощущения и стал просачиваться наружу через истончившуюся кожу. В какой-то момент показалось, будто в этой наполненной ужасом оболочке не осталось места и для души, которая вдруг начала медленно испаряться. Все вокруг поплыло и закружилось, пол ушел из-под ног. Кажется, я теряю сознание и падаю…

Вздрогнув, я открыла глаза и увидела перед собой в неожиданно потемневшем стекле окна собственное отражение. Вместо своей комнаты я оказалась в купе поезда. Похоже, провалилась в сон, когда бессмысленно разглядывала мелькающие снаружи деревья.

Сон! Один и тот же сон, повторяющийся с настойчивой периодичностью на протяжении последних двенадцати лет. В нем меняются только некоторые мелкие подробности, но суть остается той же: я кого-то убила, спрятала труп, который обязательно должны вот-вот найти, и неизбежность наказания. И каждый раз я мучительно долго не могу проснуться, и панический ужас затягивается и сводит с ума. Невольно начинаешь задумываться: а не произошел ли этот кошмар наяву, когда-то очень давно, и я действительно могла о нем забыть? Может быть, этот сон – страшная правда обо мне, которую я тщетно пытаюсь задавить и похоронить где-то на задворках своей памяти? События, происходящие в нем, слишком реальны, и, проснувшись, я не просто чувствую, я знаю, что совершила невероятно чудовищный поступок, который до сих пор не дает мне покоя. Единственное, о чем я никак не могу вспомнить, – это кого же я убила.

Встречаясь взглядом со своим отражением в оконном стекле, я восстанавливала в памяти все ужасные события, которые произошли в моей жизни. Да, в моем окружении погибли люди, несколько человек, но я не имею к этому никакого отношения. Или же все-таки имею? Возможно, косвенное, но меня теперь не отпускает чувство вины? И смотреть в глаза своему отражению, оказывается, очень трудно. Оно знает гораздо больше меня, но загадочно молчит и при этом видит меня насквозь.

Бессонница в поезде. Что в такой ситуации делает большинство людей? Банально…

Я тряхнула головой, пытаясь вернуться в окружающую меня действительность, достала из сумки сигареты и пошла в тамбур. Есть что-то умиротворяющее в приглушенном освещении ночного коридора спящего вагона, ритмичном постукивании колес и черных слепых окнах. Никто ничего не видит и не слышит, но все равно лучше затаить дыхание и красться на цыпочках.

Неприятная неожиданность ждала меня в отведенном для курения месте: оно было уже занято. Конечно, меня бы это не стеснило, будь мои мысли настроены на позитивную волну. Сейчас же мне мешало присутствие посторонних.

Темноволосая девушка стояла около окна ко мне спиной и даже не обернулась, когда я вошла. Я встала у другого окна и отвернулась, нажала кнопку зажигалки и некоторое время вглядывалась в язычок пламени. Ненавижу зажигалки с колесиками, о которые постоянно стираются до крови и потом неделями болят пальцы. Бред. Ведь, если их выпускают, значит, это кому-то нужно. Но меня от них просто необъяснимо бесит. И от ощущений, и от этого невыносимого чиркающего звука.

Наблюдать за огнем можно бесконечно, особенно когда пламя извивается и покачивается под стук колес. Это одновременно ужасное и завораживающее зрелище, поглощающее и успокаивающее, испепеляющее и возрождающее, затягивающее в бездну и придающее сил. А если закурить и добавить дыма… Уверена, девушка у противоположной двери чувствует себя также, я ведь вижу её отражение, хоть и не смотрю на неё. Она также держит в руках зажигалку с танцующим огоньком и выдыхает на нее дым сигареты. Интересно, у неё тоже есть какие-то мучительные сны? Или мысли? Может, стоит поговорить? Мне кажется, что я её знаю, видела днем, возможно, мы даже едем в одном купе. Но я настолько рассеянная, что никогда не запоминаю людей, даже если сталкиваюсь с кем-нибудь нос к носу несколько раз в день. Это лишняя информация, которая не нужна моей и без того слишком замороченной голове.

Очень интересный эффект получается, когда смотришь на свое отражение в одном зеркале через другое. Вот ты, а там – удивительно! – снова ты, но уже немного в другом ракурсе, и тот «ты» тоже смотрит на свое отражение уже в третьем зеркале, которое есть не что иное, как отражение первого. И так до бесконечности, вернее, до той бесконечности, которую ты можешь увидеть. Вот так же и сейчас: двери напротив, отражения в стеклах, и уже невозможно понять, кто есть кто, где я, где мое отражение, где посторонняя девушка, но кто-то из бесконечных нас оборачивается и заводит разговор, в котором нет никакого смысла, но значение которого проникает глубоко в подсознание и надолго оставляет свой след.

* * *

Утром ночные бредни забываются, и можно с легким сердцем наблюдать, как за окном вагона проносятся, сменяя друг друга, большие и маленькие города, леса и поля. Я постепенно успокаивалась: поезд все дальше увозил меня от того места, где я провела почти все свое детство. Колеса стучали то быстрее, то медленнее, но мне все равно казалось, что они монотонно, хоть и немного неравномерно, отсчитывают каждое строение, дерево и каждый столб, мимо которых мы проезжали: раз-два, три-четыре, пять-шесть… И с каждым звуком на душе становилось немного легче, словно постепенно разжимались тиски.

Восемь лет, которые я провела в школе Гарольда Кроуфорда, казались мне сейчас целой вечностью, безвозвратно изменившей мою жизнь. Иногда я думаю, что все могло бы быть иначе, если бы мама не отвезла меня туда. Наверное, все остались бы живы: и мама, и директор, и остальные. И в моей душе не поселился бы этот вечный страх, постоянное мрачное ожидание чего-то ужасного.

На одной из станций, когда я разглядывала в окно чистый немноголюдный перрон возле маленького аккуратного здания вокзала, мне очень захотелось выйти и остаться жить именно в таком небольшом тихом городке. Но я сдержала порыв – надо ехать дальше, еще дальше, тем более, что у меня наконец-то появилась надежда затеряться или, по крайней мере, немного запутать следы. Девушка из тамбура, с которой мы разговорились этой ночью, предложила просто гениальное решение. Учитывая наше с ней сходство, мы поменялись документами. Конечно, я не рассказала ей обо всех своих проблемах, и, возможно, она тоже что-то не договорила. Это уже не важно. Она сошла на какой-то станции, и исчезла из моей жизни.

Состав плавно тронулся с места. Я с сожалением провожала взглядом вокзал, людей, стоявших на платформе, и вдруг увидела девочку, которая махала рукой удаляющемуся поезду. Она напомнила мне ту маленькую девятилетнюю Николь, которую когда-то давно, словно в другой жизни, мама привезла в новую школу.

* * *

Помню, как мама восхищалась великолепным зданием, в котором размещалась школа. А я разглядывала этот огромный особняк, со всех сторон окруженный цветами и деревьями, и думала о том, как он похож на сказочный замок, и что наш дом по сравнению с ним – просто маленький сарайчик. Подобный контраст не вызывал во мне ни радости, ни восторга, тем более что предстояло променять родные стены на чужое благополучие. И расстаться с единственным близким человеком, который у меня к тому времени оставался.

Но кое-что смогло тогда смягчить мое сердце и круто изменить настроение – это восхитительное изумление, которое я испытала при виде цветов.

Мы подходили к школе по аллее, с обеих сторон которой росли розы. Вот они-то меня и потрясли. Огромные кусты, вдвое выше меня ростом, были густо усыпаны крупными махровыми цветками самых разных форм и оттенков. Переходя от одной розы к другой, я замечала, как меняется аромат: сначала тяжелый, терпкий, потом легкий, с небольшой кислинкой, то вдруг сладкий и вкусный. Такой же головокружительно-манящий запах разносился по всей нашей улице, когда в пекарне, расположенной в двух кварталах от нас, пекли булочки с корицей. Солнце светило ярко, и мне очень хотелось остаться прямо здесь, на этой аллее, сесть на землю под удивительными кустами, вдыхать многообразие ароматов и рисовать полуоткрывшиеся бутоны.

Я надеялась, что мама остановится и поинтересуется моим мнением об этом волшебном саде, но она спешила и тянула меня за руку. С сожалением я поднялась за ней по ступенькам и вошла в дом.

Здесь все было захватывающе и сказочно красиво, начиная от холла, гостиной, классных комнат, комнат для воспитанников, и заканчивая самыми отдаленными закоулками старинного здания. В холле нас встретили двое удивительно похожих друг на друга мужчин – оба высокие и темноволосые. Тот, который постарше, представился как Гарольд Кроуфорд, директор школы. Брюнета помоложе звали Джарет, и он оказался сыном директора и его основным помощником. Он взял у мамы сумку с моими вещами и коротко предложил проводить в отведенную для меня комнату. Директор сообщил, что будет ждать нас в своем кабинете, и ушел.

Пока мы брели по коридорам, Джарет вкратце рассказал о доме. Оказалось, этот особняк принадлежал его семье и был построен сто с лишним лет назад практически на самом краю ущелья. За то время, которое прошло с тех пор, дом словно сам пустил корни и пророс в скалы, прочно в них укрепившись. На камнях выросли деревья, а пропасть превратилась в маленькое ущелье, по которому бежал ручей. Такой я и увидела эту школу в первый раз: таинственный замок, окруженный скалами и морем зелени.

Меня поселили в угловой комнате на втором этаже правого крыла здания вместе с моей ровесницей, которую звали Линдси Гринвуд. Невысокого роста, рыженькая, вся в конопушках, девочка, на мой взгляд, оказалась чересчур болтливой. Она запрокидывала голову, поднимая подбородок, наверное, для того, чтобы казаться выше, и всегда что-то торопливо говорила, словно компенсируя словесным потоком мое молчание и разговаривая за нас двоих…