Протокол молчания. По мотивам произведения Владимира Кунина «Кыся»

День 1074-й. Антенна

Свет, густой от пыли, падал сквозь разбитый купол читального зала. Шура Плоткин, последний писатель на Земле, в который раз переписывал одну и ту же фразу: «День 1074. Голуби на балконе сегодня серые». Чернила кончились ещё прошлой весной. Он выцарапывал буквы на полях «Войны и мира» обожжённой веткой. Мысль вязла, как в холодной каше. Была лишь тишина – плотная, полная, и ритуал письма – последняя нить, связывающая его с понятием «человек».

Кот Мартын, лежа на груди «Брокгауза и Ефрона», следил за ним прищуренным жёлтым глазом. Связь между ними была теперь тоньше и острее. Шура чувствовал смутное кошачье нетерпение, доносившееся словно по оборванному проводу. Кот уже дважды приносил ему дохлого голубя, тыкался мокрым носом в ладонь, мурчал тревожно – делал всё, чтобы выдернуть хозяина из трясины тоски. «Опять закисаешь», – будто бы говорил его взгляд. Мартын появился у дверей библиотеки три года назад, худой и молчаливый, с шерстью, пахнущей грозой и пеплом. Он просто вошёл и лёг у печки, как будто всегда тут жил. Шура не стал прогонять – в пустом мире ещё один свидетель был подарком.

Вместо ответа Шура потянулся его погладить, но рука замерла на полпути. Взор зацепился за окно, за слишком правильный срез облака, похожий на след. Сознание, ища хоть какую-то зацепку, кроме пустоты, поплыло в тягучую, нездоровую дрему.

И тут началось. Даже не взрыв. Это был пиздец.

Волосы на затылке и висках вдруг вздыбились сами по себе, как щетина на загнанном звере. И зашелестели. Громко, противно, будто под кожей черепа скреблись тысячи сухих тараканьих лапок, выбивающих паническую мантру. Звук лез прямо в мозг, прошивая его насквозь, и от этого тошнило.

А потом… этот шелест с хлопнулся в одну точку прямо в центре лба и рванул. Не болью – хуже. Это было как будто черепную коробку начисто выскоблили, а на её место ввинтили раскалённую антенну, ловящую хер знает откуда.

И по этой антенне ударило. Слонодигозавры. Не образы, не грёзы – настоящие твари, слоновьи ноги на ящерьих тушах, шкура как рваный бетон, а из пустых глазниц – холодок вечности. Они не смотрели. Они внедрялись. Их клыки-скалы впивались не в плоть, а в саму память, в чувства, в «я» Шуры, и методично, с тупым интересом, распутывали его на составные нитки. Как подельщики ковыряются в трупе. Он хотел закричать, но его горло было уже не его, а частью этой блядской мантры, этого шелеста, превращающего его в сигнал, в мясо, в крик без звука.

Возвращение в библиотеку было как удар о бетон. Он свалился с кресла, блюя на паркет слюной и пустотой. Всё тело била мелкая, неумолимая дрожь.

Перед глазами, вытесняя кошмар, встала морда Мартына. Уши прижаты, усы топорщились, а в глазах – не кошачья паника, а сосредоточенная, человеческая ярость и понимание.

– Всё, – прохрипел Шура, вытирая рот. – Опять.

Мартын фыркнул – коротко, как отрубая. Он развернулся и исчез за стеллажами.

Шлем

Пока Шура отходил, пытаясь вдохнуть воздух, который казался жидким, кот вернулся. Не с пустыми лапами. Он тащил за ремешок Шлем.

Воздух в библиотеке сгустился, будто перед грозой. Пыль на столе перестала быть просто пылью – каждая частица висела в луче света как отдельный мир, и весь этот замерший микрокосмос ждал сигнала, чтобы прийти в движение.

Конструкция была гениальна и ужасна. Основа – разобранная мотоциклетная каска. К ней были припаяны (и Шура так и не понял, КАК) пружины от часов, обломки процессоров и главное – «тарелочка». Небольшой, отполированный до зеркального блеска диск. Они нашли его в парке в день, когда впервые зависли в небе два сплюснутых треугольника, не отбрасывающие тени. Диск был тёплым на ощупь всегда.

Кот Мартын тыкнул мордой в шлем, потом – в Шуру. Посыл был ясен: хватит быть жертвой и антенной. Если сигнал идёт – надо его изучить. А если он бьёт по мозгам – найти способ дать сдачи. Или хотя бы понять, кто и за что пытает.

Шура с отвращением взял шлем. Он пах озоном, пылью и чем-то металлически-сладким. Это был мост. Мост из тихой библиотеки в тот кошмар, где хозяйничали слонодигозавры.

– Ладно, – глухо сказал он, глядя в умные, беспощадные глаза своего кота. – Но, если я там застряну, ты меня оттуда вытащишь. Договорились?

Кот Мартын медленно, по-человечески, кивнул. Мысль кота, чёткая и ясная, ударила Шуру, как луч фонаря: «Только без паники. Если начнёшь орать как девочка, я тебя там и оставлю. Мне мой статус единственного адекватного в этом бардаке дорог.»

– Я не ору как девочка! – выпалил Шура в пустоту.

«Ага, конечно. Тот, кто минуту назад блевал от звука шелеста в собственной башке. Герой», – донеслось в ответ.

Шура хотел что-то ответить, но кот уже повернулся к нему спиной, демонстративно вылизывая лапу. День 1074 подходил к концу. Начиналась Ночь. Ночь первого контакта через Шлем.

Говорящий кот и кабанья нога

Ночь первого контакта не задалась. Вернее, контакт не состоялся вовсе.

Шура сидел, держа шлем на коленях, и пялился в пустоту. Тумблер был щёлкнут, провода гудели, но в ответ – лишь усилившаяся, давящая тишина и чувство, будто за тобой наблюдают из каждого угла. Ни пси-образов, ни слонодигозавров. Пустота молчала, но это было то самое молчание, что бывает перед выстрелом.

– Ну и что? – спросил Шура, снимая шлем. – Антенна не ловит?

Кот Мартын, свернувшийся калачиком рядом, открыл один глаз.

«Ловит. Но они не отвечают. Или отвечают на частоте, которую ты не слышишь», – подумал он, потягиваясь. «Нужен… стимул. Явный знак, что мы здесь и мы серьёзны. Что-то вроде…»

Он не договорил. Его уши дёрнулись, повернувшись к дальнему коридору. Мартын насторожился, уловив ушами какой-то звук – глухой удар, будто что-то тяжёлое уронили на каменный пол. «Ага, вот и подтверждение», – будто бы сказал его взгляд. Он развернулся и метнулся в коридор.

Через минуту он вернулся, волоча в зубах солидный, окровавленный кусок мяса. Он бросил трофей к ногам Шуры.

Шура отпрянул. Пятно тёмной, почти чёрной крови медленно поползло по старому потёртому паркету, впитывая в себя тусклый свет настольной лампы. Мысль пронеслась короткой, ясной вспышкой: «Всё. Началось. Сейчас из тьмы вылезет то, что оставило этот кусок, и мы все умрём». Но следом, почти мгновенно, пришла другая, привычная и оттого успокаивающая: «Нет. Умрём мы не сейчас. Сначала надо разобраться с этим говном на полу. И с котом. Вечно он таскает какую-то дрянь».

– Опять голубя притащил? – брезгливо пробормотал Шура, силясь придать голосу обычную раздражённую интонацию. Но взгляд его не отрывался от кровавого пятна. Наконец, подавив брезгливость, он наклонился.

Это был не голубь. Дичь. Кабан? Его сердце ёкнуло: на шкуре и сале были чёткие следы множества мелких, острых зубов. Словно добычу обглодала стая… больших крыс? Или белок? Он потрогал шерсть – она была жёсткой, колючей, и от неё исходил тяжёлый, сладковато-металлический запах зверя, смешанный с чем-то чужим, химическим, вроде старой батарейки.

– И где это ты… – начал Шура, но тут же сообразил. Днём Мартын исчезал на несколько часов. Он думал – на охоту. Оказывается, не только. Оказывается, его кот ходил в гости к чему-то, что вешает кабанов на деревья как новогодние игрушки.

«В парке, у пруда», – раздалось в тишине прямо в его голове. Мысль звучала чуть гнусаво, будто ею долго не пользовались.

Шура замер. Он медленно поднял голову. Кот Мартын сидел напротив, вылизывая лапу, и смотрел на него с ленивым, надменным интересом, будто только что не нарушил все законы мироздания. Его зрачки в полумраке были огромными, чёрными, и в них отражалось пламя свечи, колеблясь, как в двух крошечных тёмных озёрах.

– Ты… ты что, заговорил? – выдавил Шура. Голос у него сорвался в шёпот. Заговорил. После всех эти лет. Не мысленно, а вот так. Вслух. Трещина в реальности стала чуть шире.

«Вообще-то всегда умел, – мысль Мартына была философской. – Просто не видел смысла. Ты и так всё понимал. А сейчас смысл появился. Ты будешь пялиться на меня или на кабана? Он важнее.»

– Кабан, конечно, – буркнул Шура, отводя глаза от кота к окровавленной туше. – Он хоть не смотрит на меня так, будто я тупое одноклеточное. Хотя подожди… Он снова посмотрел на кота. Тот медленно моргнул.

«Поздравляю, догадался, – мысль Мартына зевнула. – Теперь ты тупое одноклеточное, которое разговаривает с котом. Прогресс налицо.»

Шура сглотнул ком в горле и кивнул на мясо. Его разум цеплялся за практические вопросы, как за соломинку:

– Откуда? Как?

«Как "откуда"? С дерева упал. Ну, не он сам, конечно. Стая. Та самая, что сейчас за окнами скребётся. Их много. Они тащили его наверх, на старую липу. Кабан ещё дёргался. Представляешь картину? Стая белок, размером с тебя, дружно тащит двухсоткилограммового кабана на верхние ветки. Как гирлянду на ёлку вешают. А потом начали его… разбирать. Аккуратно так. Не ели – а именно что разбирали на детали. Чтоб удобнее было хранить, видимо. Я одну такую деталь и прихватил. Для культурного обмена.»

– Для чего?! – Шура почувствовал, как по спине пробежал холодок. За окном, в густой, неестественной темноте, что-то действительно зашуршало, будто по кирпичам провели сотней сухих щёток.

«Для дипломатии, Шурик. У них – наш кабан. У нас – кусок их кабана. Предмет для переговоров есть. А раз уж ты собрался со своей антенной в голове лезть в их эфир… то можно и цену обсудить. Ну что, подключаемся?»

Кот Мартын ткнул мордой в шлем. В его глазах светились азарт и та самая, знакомая Шуре, абсолютная ебанутость. Не давая опомниться, кот принялся наматывать на себя провода, похожий на первобытного шамана в ожерелье из микросхем. Выбора не оставалось. Шура вздохнул, ощущая, как под рёбрами завязывается знакомый узел страха и любопытства. Он надел тяжёлый, пахнущий горелым пластиком и озоном шлем.

Шура щёлкнул тумблером.

Мир не поплыл – он взорвался акварелью. Цвета, которых не бывает – ультрафиолетовый со вкусом металла, звучащий как колокольчик, инфракрасный, пахнущий мятой и сталью. Запах мокрой шерсти и озон откуда-то из межрёберного пространства. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Пространство комнаты заколебалось, края полок и книг поплыли, как в сильной жаре.

– Охренеть… – выдохнул Шура. Его собственный голос прозвучал у него внутри черепа. – Это же… детские сны. Чужие. Они как пыльца висят. Он видел обрывки – синий воздушный змей в форме кита, вкус арбуза в первый день лета, страх от злой собаки за забором, всё это висело в воздухе тончайшей разноцветной паутиной.

«Пыльца. Класс, – проговорил в его сознании Мартын, создавая лёгкое эхо. – Мне больше пахнет дохлятиной с интеллектуальным перегаром. Здесь всё помешано на чувствах, которые недожарены, недодуманы. Сырые идеи.»

В потоке мелькнули глаза. Десятки пар. Маленькие, блестяще, любопытные. И мысль-инстинкт, ясная как удар, пришедшая не словами, а цельным блоком понимания: ЛЮБОПЫТСТВО-ЕДА-ИГРА. Это было приглашение. Или проверка.

– Мартын, они тут… – зашептал Шура, чувствуя, как эти чужие взгляды скользят по поверхности его мыслей, как пальцы по стеклу.

«Та-а-ак, – протянул мысленный голос кота. Он был спокоен, даже деловит. – Соседи по вселенской помойке заглянули. Привет, твари. Вы тут, случаем, кабанчика не теряли? А то он у нас, бля, в прихожей разлагаться начал. На запах, я думаю, сбежится вся ваша… гм… уважаемая компания.»

В пси-пространстве что-то дрогнуло. Поток мимолётных образов и ощущений на мгновение смешался, застыл. От белок донеслась волна… изумлённого, гипертрофированного любопытства, острого и цепкого. Они узнали свою добычу, а за ней хлынул шквал: голодное щелканье сотни умов, запах хвои и дикий визг восторга.

Ночь переговоров

И тогда по этой вселенской мозгоправке ударила волна такого немого, всепоглощающего ВОПРОСА, что у Шуры заложило уши в реальном мире. Это был не звук, а чистая эмоция, спрессованная в один импульс: КТО? ЗАЧЕМ? КАК? МОЖНО? НЕЛЬЗЯ!

Библиотека в реальности вдруг пошатнулась. С полок посыпались книги. Кот Мартын, не размыкая пси-связи, в реальности топорщил усы и шипел на пустой угол. «Ты видишь "эхо цивилизации", – продолжал Мартын, обращаясь уже к Шуре, но его слова, казалось, плыли куда-то вовне. – А я вижу… мусор. Эмоциональный мусор. Их тянет не к данным. Их тянет к вкусненькому. К страху, к панике. Мы для них как чипсы с адреналином. Хрустят весело.»

Очевидно, сигнал был получен. И аппетит – тоже.

Из тьмы за окном донёсся скрежет. Один. Затем ещё. И ещё. Уже не случайный, а целенаправленный. Звук когтей, выводящих на стекле сложные, нервные узоры.

«Вот и заскрежетало, – философски отметил Мартын. – Коллективный разум белок, подъевших радиационной философии. Им, понимаешь ли, наше молчание не по нутру. Хотят диалога.»

– Какого ещё диалога?! – прошипел Шура, чувствуя, как по его связи начинают капать, капли чужого, животного внимания. – Мы не можем им предложить ничего, кроме нервного срыва и старого кабана!

«Идеально! – оживился кот Мартын. – У них там коллективный разум, а у нас – коллективное безумие. И кабан. Мы предлагаем им эксклюзив! Ценность в уникальности, Шурик. Они все одинаковые, а мы – нет. Мы как живой арт-объект. Бесплатно не дадим.»

– А ты не думал, что они могут решить просто забрать арт-объект силой?

«Думал. Поэтому у меня есть план "Б".»

– Какой?

«Сделать вид, что мы очень невкусные. Ты начинай ругаться матом. А я буду смотреть с тоской в никуда. Создадим атмосферу испорченного продукта.»