Второй Шестой переулок, налево

Глава 1. Странное место

Бывают такие улицы, куда хоть раз в жизни попадешь – никогда не забудешь. И даже не потому, что там есть красивый барский дом с колоннами или дремлющими у крыльца каменными львами, и не оттого, что именно на ней шустрый карманник стащил у вас кошелек. Вовсе нет! Вы запомните ее из-за странного названия. До того неожиданного, что сразу становится ясно: на этой улице все весьма необычно и загадочно.

Как раз такая и была в провинциальном городке Щучино, на самой его окраине, одним концом вырастая из широкой и длинной улицы, а вторым упираясь в высокую грабовую рощу. И называлась она - Второй Шестой переулок. Да, именно так: Второй, но Шестой.

С непривычки у любого зеваки, случайно попавшего сюда, от удивления округлялись глаза. Он останавливался и начинал суетливо осматривать дома в поиске адресных табличек, надеясь обнаружить ошибку или, на худой конец, заметить скрытую камеру какого-нибудь местного шутника. Но при виде одинаковых надписей замирал, словно в оцепенении, потом доставал фотоаппарат и делал снимок, чтобы после похвастаться перед кем-нибудь своей невероятной находкой.

Но щучинцам это название не казалось чем-то необычным или нелогичным. Все знали, что когда-то давным-давно в их городке была всего одна крупная улица, к которой примыкали несколько переулков: Первый переулок, Второй переулок, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой и Седьмой

С высоты птичьего полета улица походила на сороконожку с кривоватыми лапками-переулками. По одну сторону их было три, а по другую - четыре. Но однажды между Шестым и Седьмым возник еще один, самый маленький. Название выбирали между Шестым с половиной и Вторым Шестым переулком. Остановились на том, который звучит короче. Так улица-сороконожка наконец-то перестала прихрамывать, обретя какую-никакую симметрию.

Но любопытна эта улочка была еще и тем, что на ней располагались всего два дома, построенные друг напротив друга.

В первом доме жила семья по фамилии Коршак. Папа, мама и трое ребятишек. Дети эти были тройняшками: две девочки и мальчик.

Девочки, Марта и Майя, походили друг на дружку, как правая рука на левую – одинаковые, да не совсем. Обе курносые, кареглазые, с немножко оттопыренными ушами, задорными косичками, черными ресницами и широкой, слегка щербатой, улыбкой. Чужие люди различали их только по одной единственной примете: на левой брови Марты виднелся небольшой шрамик – привет из детства, когда она оступилась и рассекла бровь подлокотником папиного кресла. Но мать с отцом знали: у Марты правое ухо оттопырено чуть больше левого, а у Майи – точно наоборот, словно сестры были зеркальным отражением друг друга. Хотя, по правде говоря, и родители то и дело путали дочек, когда не всматривались.

Мальчик Леон не был похож ни на мать, ни на отца, ни на своих единоутробных сестер. И можно было предположить, что в родильном отделении чете Коршаков в довесок выдали малыша-отказника, дабы избежать бабьего царства в доме и порадовать главу семейства долгожданным сынком. Но роды у пани Коршак принимала ее подруга пани Возняк, так что ошибка или усыновление полностью исключались – птенцов, действительно, было трое.

Главной отличительной чертой Леона Коршака была копна медно-рыжих кудрявых волос, в то время как все остальные члены семьи имели каштановые шевелюры. Вдобавок ко всему эту пылающую рыжую гриву разбавлял всего один единственный русый завиток прямо за правым ухом. Он был похож на дерзкий и упрямый сорняк среди пышно разросшейся календуловой клумбы, какая разбита перед городской ратушей. Но если клумба, благодаря регулярной прополке, всегда оставалась безупречно оранжевой, то Леонов завиток своенравно бликовал на солнце и не думал рыжеть под стать всем остальным кудряшкам. Глаза у Леона были болотно-зеленого цвета, а ресницы совершенно белесые. Парнишка так же, как и сестры улыбался широко и естественно, очаровывая всех вокруг игривыми ямочками на щеках. Правда, его белоснежные зубы были слегка великоваты. Впрочем, неправильный прикус нисколько не портил этого милого мальчугана.

Папа, пан Ян, очень гордился тем, что одним метким выстрелом сумел обеспечить семье сразу троих наследников. Мама, пани Анна, тоже была горда собой, но периодически сожалела, что вместе с тройней природа не дала ей еще две пары рук.

Второй дом во Втором Шестом переулке пустовал. Он не был заброшенным, просто его хозяйка, престарелая пани Элоиза Шварц, недавно покинула этот мир. А поскольку о ее родне давно уже никто слыхом не слыхивал, дом заперли на замок и стали разыскивать наследников.

Удивительным было то, что за десять месяцев сад позади дома не зарос, кусты сирени цвели еще пышнее, чем прежде, крапивное цунами не поглотило двор, и даже ласточки, свившие гнездо над окном гостиной, не сумели заляпать стекло своими бесстыдными узорами. Было стойкое ощущение, что за домом кто-то присматривает. Хотя никого и никогда ни Коршаки, ни другие жители Крупной улицы не видели.

Пани Шварц долгое время преподавала рисование в местной гимназии. Это была статная, степенная старушенция, которая всегда носила алый берет с черной кружевной вуалью и часто забывала снять испещренные мелкими брызгами красок нарукавники, в которых работала в учебных мастерских. Но главной деталью ее ежедневного костюма была меховая горжетка в виде черно-бурой лисички. Эту вещь пани Шварц носила даже летом в самый солнцепек, то и дело обмахиваясь веером. Многие могли поспорить, что видели, будто она периодически начинала махать им даже перед носом горжетки, обвивающей ее острые плечи.

Когда пани Шварц шла по улице, все, кто был в это время рядом, медленно поворачивали голову ей вслед. Потому что даже в свои немолодые годы она ходила с идеально прямой спиной, высоко держа подбородок, и одаривала прохожих таинственной полуулыбкой и кивком. Никогда не спешила, не оборачивалась, не раздражалась, а была какой-то невозмутимо спокойной от всего, что ее окружало.

В день, когда Коршаки узнали, что пани Шварц больше нет, жизнь на Крупной улице и в ее восьми переулках шла обычным чередом. Утром, как всегда, почтальон принес папе газеты, тот обожал эту старомодную привычку читать новости на террасе за завтраком, а потом направился через дорогу к дому пани Элоизы. Трижды позвонил в колокольчик, но, когда ему никто не ответил, сам открыл калитку и прошел в дом. Спустя пять минут в доме Коршаков заверещал телефон, пани Анна взяла трубку и вдруг громко ахнула. А потом спросила: «Вы уверены?» и, повернувшись к семье, грустно сообщила: «Пани Элоиза умерла».

Через полчаса по двору пани Шварц туда-сюда сновали полицейские и врачи. Почтальон сидел на скамеечке у дома и что-то долго говорил инспектору полиции, а тот записывал, разложив на коленке свой кожаный планшет.

Все это действо дети Коршаков наблюдали, сидя на заборе, откуда было лучше видно происходящее в соседнем дворе. Пани Анна ходила с глазами на мокром месте, а пан Ян, чтобы никто не видел его печали, удалился к себе в мастерскую и взялся за сломанный табурет, который лежал там с зимы в ожидании починки.

- Я никогда в жизни не видела мертвяка, - сказала Марта, пытаясь освободить застрявшую между досками ногу, — это, наверное, такой ужас, такая жуть, что страшно представить

- А говорят, что у мертвяков бывают открыты глаза! И что в них отражается то, что человек видел последним в своей жизни! – заявила Майя.

- Тю, начиталась ерунды! – усмехнулся Леон. – Если бы все так и было, у полицейских была бы стопроцентная раскрываемость убийств. Вот вспомни: два дня назад папа принес из рыбного живого судака. Потом судак окочурился, и мы его съели на ужин. Но голову его ты видела? Кто-нибудь из нас отразился в его глазах?

- Блин! Да что за напасть! – задрыгала ногой Марта и, наконец, выдернула босую ступню из кеда, который немного поторчал меж досок и шлепнулся на землю. Девочка слезла с забора и запрыгала на одной ножке к кеду. – Да, Майя, поменьше фантазий! Я и так сегодня не усну. Попрошу-ка я папу разрешить, чтобы Пикуш спал этой ночью в нашей комнате. А ты, Леон, не боишься мертвяков?

- Ну, уж нет! Папа всегда говорил, что бояться надо живых, а от мертвых никому никакого вреда быть не может. А помните, прошлым летом к пани Ратай забрался воришка? Думал, что та уехала в отпуск, а она оказалась дома и завизжала на всю Крупную так, что вор перепутал входную дверь с дверью туалета и угодил носом в унитаз? Вот ему уж точно было страшно! – и Леон громко засмеялся нарочито деланным басом, словно он тридцатилетний дядька.

- Помню-помню! – подтвердила Майя, хихикая в ладошку. Громко смеяться она стеснялась, держа в уме то, что сегодня утром случилось с бедной пани Шварц.

Марта была чуть строптивей и бойчее Майи и, вторя брату, зашлась раскатистым гоготом.

Из окна кухни выглянула мама:

- Прекратите, шальные! В такой день хохотать на весь переулок... Стыдоба! Лучше идите в дом, мойте руки - обед на столе. Леон, крикни папу, что-то он засиделся в мастерской.

Леон пошел по тропинке, огибающей дом, на задний двор в папину коморку.

Мастерская, она же кабинет, представляла собой небольшое деревянное строение с тесноватой комнаткой. С одной ее стороны стоял внушительных размеров дубовый стол с функцией верстака. Папа изобрел его сам. Секрет этого предмета состоял в поворотной столешнице. Будучи письменным столом, она маняще бликовала лакированной поверхностью, на которой папа так часто раскладывал свои рукописи, долго вчитывался в текст, то подчеркивая, то вымарывая отдельные слова и строчки. Но можно было крутануть столешницу вокруг невидимой оси, как стол являл хозяину обратную сторону – грубую, исцарапанную столярными инструментами, в застывших каплях клея и краски, дышащую творчеством совершенно иного рода.

В противоположном конце комнатки папа обустроил уголок поуютней: небольшой диванчик, высокая лампа на ножке, а за ними – стенка с полками. На одних полках в косой рядок выстроились папины книги, на других – лежали его инструменты. И это странное соседство литературы со столярными приспособлениями вызывало у Леона настоящий восторг, словно на его глазах свершалось нечто великое – симбиоз лирики и механики.

В мастерской всегда стоял аромат свежих древесных стружек, столярного лака и кубинских сигар, которые папа обожал и курил их только здесь, потому что мама не выносила запах табака. Но сегодня Леон почуял и еще один запах - горьковатый, как полынь, терпкий, с легким оттенком хвои. В мастерской пахло алкоголем.

— Все это так печально, мой мальчик... – вздохнул папа. – Пани Шварц... Она ведь всю мою жизнь БЫЛА. Я родился – она была, я рос, ходил в школу – она была, учился в университете, женился – она была. И вот сегодня бац – и ее не стало. Это так странно. С точки зрения природы, конечно, понятно, объяснимо, но лично для меня странно и, как оказалось, достаточно больно. – Пан Коршак погасил сигару, закрыл глаза, провел по ним рукой и приобнял сына за плечи, – такие дела...

- Пап, там мама звала, надо идти, - Леон мотнул головой в сторону дома, подозревая, что отец, скорее всего, начнет отнекиваться. Но пан Ян тяжело кивнул и потянулся к выключателю, чтобы погасить свет над верстаком. Потом он поднял с пола отремонтированный табурет, поставил его на ножки, и они с сыном вышли прочь.

Глава 2. Сливовая косточка

Во время обеда все молчали. Потом Марта набрала в легкие воздуха и, наконец, заговорила:

- Пап, нам страшно, пусть Пикуш сегодня переночует в нашей с Майкой комнате. Мы его искупаем, хорошенько вымоем шампунем, вычешем шерсть, все-все сделаем, только разреши! Пожа-а-алуйста! – и она сложила руки лодочкой в трогательной детской мольбе.

Папа вздохнул, он и не собирался проявлять сегодня свою обычную строгость.

- Кстати, Анна, давай, и правда, будем почаще впускать собаку в дом, - обратился он к маме. - Пусть Пикуш ест тут, рядом с нами. Улица улицей, но ведь пес – тоже член нашей семьи. Давай мы немножко пожертвуем твоей чистотой? А то пока был щенком – на диванах позволяли спать, а когда сам стал размером с диван, так сразу – марш во двор? Неправильно как-то...

Пани Коршак удивленно приподняла свои четко очерченные каштановые брови и всплеснула руками.

- Ишь ты, новые правила! Да ты первый не выдержишь этой бесконечно летающей по дому шерсти! С твоей-то аллергией, Ян. Нет, я-то ничего... Мне несложно лишний раз пропылесосить, но что-то мне подсказывает, что твой приступ мягкосердечности пройдет раньше, чем ты скажешь «где мои капли».

Папа на секунду задумался, но потом махнул рукой и повернулся к Леону: «Приведи его, сынок».

Пикуш был огромным беспородным псом с длиннющей шерстью. В щенячьем возрасте он походил на пушистую плюшевую игрушку с розовым пузиком. Коршаки взяли его из собачьего приюта, куда он попал после пожара на овощной ферме. Его мать и остальные щенки погибли в дыму. А Пикушу повезло, пожарным удалось его спасти. Несколько дней он лежал под кислородным колпаком, а дети Коршаки все бегали в ветклинику и справлялись о его состоянии. Они узнали о спасенном щенке из местной газеты, которую возглавляет их отец. Фото миленького пушистого комочка, потерявшего всю семью на страшном пожаре, так впечатлило редакторских отпрысков, что они твердо решили усыновить малыша, несмотря на то что родители еще не были поставлены в известность. О шефстве над собакой пан Коршак также узнал от своих корреспондентов, которые накатали заметку про троицу юных волонтеров, опекающих крошечного погорельца. Деваться было некуда, после выздоровления и недельной адаптации в собачьем приюте Пикуш официально был принят в семью пана редактора.

Дверь открылась, и в комнату ввалилось огромных размеров лохматое существо. Ни носа, ни глаз, ни даже ушей на нем не было видно, лишь из большой пасти, подрагивая от каждого вдоха, свисал широченный розовый язык. Таков был Пикуш. Следом за ним Леон внес в дом большие собачьи миски.

- Добро пожаловать, малыш! – радостно крикнула ему Марта, зачмокала губами и похлопала себя по коленке. – Ну, иди, иди сюда.

- Так! – возмутилась пани Анна. – Собаку забрали в дом – ладно, но прикармливать со стола я не позволю. Марта, ты слышишь? Положи колбаску обратно в тарелку. Пикушевы миски будут стоять вот здесь, - и она поставила собачью посуду в уголок, позади стула, на котором сидел Леон.

Когда мама отвернулась, Марта ловко под столом передала колбаску Майе, а Майя – Леону. Стол был круглый, и это путешествие колбаски под столешницей оказалось быстрым, а главное, незамеченным мамой. Как только мама отвлеклась на закипающий на плите чайник, Леон, не поворачиваясь, с уровня бедра метнул колбаску в сторону мисок и попал в цель. Пес довольно зачавкал. А пан Коршак впервые за последние несколько часов улыбнулся и хитро подмигнул Марте.

В глубине дома снова зазвонил телефон.

— Это Веста, - крикнула пани Анна из гостиной, глядя на высветившийся номер.

Веста – старшая сестра пана Коршака, любимая тетушка тройняшек, живущая на другом конце города.

– Алло, здравствуй, дорогая. Да, ты уже в курсе? Да, как же все это печально. И так неожиданно, только мы сели завтракать...

Голос мамы стал удаляться. Вероятнее всего она пошла наверх, в свою спальню. Леон доел обед, потрепал за ухом развалившегося под столом Пикуша, повернул голову в сторону кухонной плиты и машинально отчеканил «спасибо». Майя хихикнула, а Марта громко втянула в рот порцию компота. Всей ребятне и даже папе было очевидно, что сегодняшний день безнадежно подпорчен. Теперь всем хотелось дождаться ужина и поскорее лечь спать.

Леон решил провести оставшееся время за игровой приставкой и потопал вверх по лестнице, чтобы скрыться от сестер в своей комнате и побыть в одиночестве. Проходя мимо родительской спальни, мальчик остановился, слыша, как мама говорит тете Весте:

- Представляешь, отдала их мне! Говорит: "Ах, пани Анна, как же я любила в детстве сливовый пирог, а в юности – сливовое вино, которое папа готовил сам. Наша сливушка каждый год давала чудесный урожай, но как только папы не стало, она захирела и почти перестала цвести. Представляете? А в этом году зацвела!" И ласково так о дереве – сливушка! Будто это ее сестра или золовка. А потом протягивает мне кулек слив и говорит: "А это вам. Я одну съела и поняла, что больше их не люблю. В детстве, говорит, так любила, так любила. А теперь все, отпустило. Ваш Леончик вчера залез на мою сливу и сорвал одну, так я подумала.... Нет! Не ругать!" Я стала, было, обещать, что накажу его, а она: "Нет, пани Анна, пусть ваши дети их съедят. Им же нравится. Правда, урожай очень слабый – вот всего восемнадцать штучек собрала. Испеките пирог. Мой любимый, сливовый. Деткам. Вот вам рецепт". Да... и бумажку дала. Я пекла, да. Вкусно – не то слово. А сегодня на тебе – умерла... Я бы посадила у себя, да все косточки вчера повыбрасывала. Ох, Веста, кабы знать, кабы знать...

«Ну и ерунда, - подумал Леон, падая ничком на кровать, - какая слива? Причем тут сливы? Съел и съел, даже вкуса не помню». Голова у него немного загудела, мысли стали путаться, в висках застучало «сли-ву-шка, уш-ка, уш-ш», и через пару минут мальчуган провалился в сон.

Это напоминало падение в глубокую яму. Руки и ноги Леона онемели. Всюду чудилась опасность, ему хотелось поскорее спрятаться, затаиться, но каждый шаг давался с огромным трудом, словно мальчик пытался бежать, стоя по пояс в воде. А та вода напоминала кисель, что еще больше затрудняло движение. Во сне он звал на помощь, на самом же деле не мог издать ни звука. Его окатило холодом отчаяния и страха. Леон понимал, что спит, но проснуться не было сил.

Кто-то шел за ним. Дыхание этого человека уже касалось шеи Леона, от чего малюсенькие волоски на ней встали дыбом, а по коже прокатилась волна озноба. Леон не видел незнакомца до тех пор, пока не оказался напротив стеклянной двери, в которой отразилось чье-то бледное и худое лицо. Мальчик сощурил глаза, силясь рассмотреть своего преследователя, и вдруг от неожиданности отпрянул. Из-за плеча на него с укоризной смотрела пани Шварц. Леон развернулся, вжимаясь лопатками в дверь, и изо всех сил надавил на нее. «Открывайся же, ну...» - мысленно умолял он преграду, но дверь не поддавалась. Пани Шварц, не двигаясь и не произнося ни звука, стояла в двух метрах от него и буквально пронзала ледяным взглядом. А потом она вскинула вперед свою худую белую руку и потянулась к Леону. Рука стала медленно расти и истончаться все сильнее. Казалось, она вот-вот коснется щеки мальчика, вот-вот заставит его онеметь навсегда. Указательный палец ее вдруг стал менять форму. Но вдруг...

Кто-то дотронулся теплой ладонью до его лба. Леон вздрогнул и наконец-то открыл глаза. В тусклом свете настольной лампы он смог различить лицо сестры Майи, повернул голову и увидел сидящую на краю кровати маму. Похоже, она была чем-то встревожена.

- Лео, милый, у тебя жар. Я хотела послать за доктором, но папа сказал повременить. Что с тобой? Как ты себя чувствуешь? Я не понимаю, что могло произойти, за обедом ты выглядел бодрым...

- Ты пропустил ужин, - заметила Майя, - но мы оставили тебе кусочек индейки с фасолью. Мам, давай я принесу ему сюда?

- Да, доченька, пожалуй, принеси. И попроси сестру, пускай заварит травяного чаю с имбирем. Он там, в зеленом шкафчике, слева от...

- Мам, не нужно, - прервал ее Леон, - лучше просто воды!

- Ладно, - сказала сестра и уже было повернулась к выходу, чтобы выполнить его просьбу, как в комнату вошла Марта.

- Как ты, рыжий? Думала, мы вместе искупаем пса, а ты, говорят, свалился. Ладно уж, мы сами. Может, ты и вправду так впечатлился смертью пани Шварц, что тебе стоит полежать денек-другой?..

Мама строго одернула ее.

- Марта Коршак, откуда в тебе столько цинизма? Нет, все-таки это необъяснимо: как трое, родившиеся у одной матери в один день, могут быть настолько разными по характеру? Взяла бы хоть раз пример с сестры!

- Ма-моч-ка, ну не ворчи! Зато у меня крепкая нервная система, и в критической ситуации, когда остальные сдуются и превратятся в слизняков, я соберусь и найду правильное решение! Ну-у, по крайней мере, так считает папа, а я не вижу причин не доверять ему.

- Ух, задавала, - пробурчал сквозь зубы Леон.

- Просто я не такая как вы. Смиритесь. Вот я, например, вас всех люблю такими, какие вы есть. Майка у нас – цветочный эльф, ты, Леончик, -вообще темная лошадка, до сих пор не знаю, как ты себя поведешь, когда что-нибудь случится. Мама...- тут Марта повернулась к пани Анне. – Только не обижайся, мамуль, но ты у нас мумми-мама со своим извечным «охохонюшки», папа – тоже эльф, только не такой нежный, как моя сестрица, а мудрый и сдержанный. И я со всеми этими обстоятельствами мирюсь уже целых одиннадцать лет. Чего и вам желаю.

Она снова улыбнулась, но уже высокомерно и гордо, и, лихо присвистнув, пошла вниз, собираясь, видимо, купать собаку. Леон махнул рукой ей вслед, и снова обратился к Майе: «Так что там насчет воды?».

Мама встала с кровати Леона, сказав, что лучше принесет воду сама, и тоже пошла вниз на кухню. Майя вздохнула:

- Не обращай внимания, Лео. Наша Марта всегда была немного ку-ку. Но в общем-то она права, я, действительно, по сравнению с ней слизнячок с крылышками. Хотя лично я не против. Вот скажи, зачем мне быть другой, если рядом есть она, правда ведь? – Майя задумчиво провела пальцем по полке с книгами. – Ого, ну и грязюку ты здесь развел, братец... Ой, что это?

Кончиками пальцев она взяла что-то с полки. В полумраке было сложно понять, что именно, но Леон почувствовал, что эта штука вызвала у сестры приступ брезгливости.

Майя скривилась и бросила это нечто в открытое окно. Оно громко брякнуло о жестяной отлив подоконника, срикошетило и полетело в кусты жасмина, откуда послышался шорох листвы.

- Похоже на абрикосовую косточку. Леон, ты чего? По ней уже ползали муравьи! Але!

- Косточка? – Леон даже привстал на локтях. – Ну вот кто тебя просил, Майка? Моя косточка, мои муравьи и, в конце концов, это моя комната!

Майя оторопела от неожиданности.

- Ты сдурел? Я ему мусор выбрасываю, а мне же еще и досталось! Ну тебя, в самом деле! – и она тоже выбежала из комнаты брата, со всего маху хлопнув дверью.

Леон остался один. Он задумался о косточке. Ведь это была та самая, от сливы, которую он сорвал три дня назад с дерева пани Шварц. «А она ее в окно. Может, пойти поискать?» Правда, он и сам не знал, для чего она ему.

Снизу послышался голос мамы: «Уже иду, милый, несу-несу».

- Мам, все в порядке, я сам спущусь, - ответил ей мальчик, встал с кровати и тоже зашагал вниз по лестнице.

Из ванной комнаты доносился шумный плеск воды и собачье рычание, изредка сменявшееся громким лаем и девичьим смехом. Сестры купали пса. Леон взял из маминых рук стакан с водой, выпил залпом и со словами «пойду подышу» вышел на крыльцо.

В темноте, густой, как кленовый сироп, неистовствовали цикады. Звезды висели низко-пренизко и отливали металлическим сиянием, как зимой рождественские колокольчики, которые мама каждый год развешивает в саду и перед домом. Сейчас Леону казалось, что звезды тоже тихо позвякивают, вторя цикадам и убаюкивая. Над кустом роз летал одинокий шмель, грузно присаживаясь то на один цветок, то на другой. Леон и не знал, что шмели и по ночам продолжают трудиться.

- Шмельная работа, - пробормотал он и вышел на тропинку, ведущую за дом.

Леон старался ступать аккуратно и медленно, чтобы случайно не растоптать какую-нибудь зазевавшуюся садовую лягушку, коих в саду было пруд пруди.

Проходя мимо окна гостиной, Леон увидел папу, дремлющего над книгой, и маму, бережно снимающую с его носа сползшие очки. Леону всегда очень нравились отношения матери и отца, такие трепетные и уважительные, полные любви и заботы друг о друге.

Иногда мальчику казалось, что его родители – профессиональные актеры, которым по долгу службы нужно каждый день играть свои положительные роли. И что вот-вот невидимый режиссер прокричит «Стоп. Снято!», и мама с папой станут обычными неидеальными людьми. Но, похоже, этот любовный сериал был бесконечно длинным, поскольку его бюджет представлял собой поток их нежных чувств друг к другу. А они и не думали иссякать.