Ночной тракт

Глава 1. Восемь лет

В день, когда я поставила последнюю подпись под соглашением о разделе имущества, Антон пришёл с цветами.

Не для меня.

Букет лежал на заднем сиденье его машины — белые пионы, перевязанные серой лентой. Я заметила их через стекло, когда выходила из нотариальной конторы, и именно тогда окончательно поняла: всё.

Не когда нашла чужую серьгу в ванной.

Не когда он сказал, что «так получилось».

Не когда восемь лет нашей жизни уместились в две картонные коробки, которые я увезла из квартиры.

А сейчас.

Белые пионы.

Восемь лет назад Антон принёс мне такие же на второе свидание.

— Ева.

Я остановилась.

Он догнал меня на ступеньках, сунув руки в карманы пальто. Всё в нём было знакомым до раздражения: складка между бровей, когда собирался говорить о неприятном, лёгкий запах древесного парфюма, часы, которые я подарила ему на тридцатилетие.

Только человеком моим он больше не был.

— Ты нормально? — спросил он.

— Уже да.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Антон выдохнул и отвёл глаза. На другой стороне улицы кто-то сигналил такси. Было первое октября, моросил мелкий холодный дождь, а я стояла под козырьком нотариальной конторы с папкой документов стоимостью в восемь лет жизни.

Получилось не очень дорого.

Мне досталась машина, которую мы купили пять лет назад, остаток денег на общем счёте и великодушное право не отвечать по кредиту компании мужа.

Квартира была его. Загородный дом — записан на его мать.

Студия, которую мы создавали вместе, юридически принадлежала ООО, где у меня никогда не было доли.

Когда-то это казалось неважным. «Мы же семья». Потрясающая юридическая конструкция.

— Я могу ещё пересмотреть сумму, — сказал Антон. — Если тебе первое время будет тяжело.

Я даже улыбнулась.

— Не надо.

— Ева, я не пытаюсь тебя унизить.

— А я не пытаюсь гордо голодать. У меня есть работа.

У меня не было работы.

То есть технически два небольших проекта оставались. Один заказчик уже третий день не отвечал, второй просил «ещё немного подумать над концепцией», что на языке заказчиков обычно означало: денег нет, но исчезнуть неловко.

Антон об этом не знал. И узнавать не собирался.

— Хорошо, — сказал он. — Просто если что…

— Не будет «если что».

Он кивнул. Мы оба помолчали. Я вдруг подумала, что именно так, наверное, и выглядят по-настоящему законченные отношения. Не разбитая посуда. Не крики. Не женщина, рыдающая на полу ванной.

Два человека стоят под дождём и больше не знают, о чём разговаривать.

Телефон Антона завибрировал. Он посмотрел на экран и слишком быстро убрал его обратно в карман. Я знала, кто звонил. Виктория.

Двадцать шесть лет. Маркетолог в его компании. Волосы до талии, привычка фотографировать кофе сверху и совершенно искренняя уверенность, что роман с женатым мужчиной — это признак большой любви, если мужчина в итоге всё-таки разводится.

Поначалу я ненавидела её. Потом поняла, что слишком дорого отдавать человеку столько своих мыслей.

— Тебя ждут, — сказала я.

— Ева…

— Правда, Антон. Езжай.

Он помедлил.

— Я не хотел, чтобы всё закончилось вот так.

Вот это всё-таки задело.

— А как ты хотел?

Он открыл рот. И не нашёл ответа.

— Вот именно.

Я спустилась со ступенек.

— Ева.

Не обернулась.

— Береги себя.

Я подняла руку вместо прощания и пошла к парковке.

Моя машина стояла через дорогу — грязная, с трещиной на заднем фонаре и горящей уже вторую неделю лампочкой, которая утверждала, что давление в правом переднем колесе смертельно опасно. Шиномонтаж утверждал обратное.

Я предпочитала верить людям.

Пока что зря, но привычки меняются не за один день.

Телефон зазвонил, когда я уже взялась за ручку двери.

Незнакомый номер. Я сбросила. Через пять секунд звонок повторился. Снова сбросила.

На третий раз решила, что это либо очень настойчивый мошенник, либо кто-то действительно хочет со мной поговорить.

— Да?

— Евгения Андреевна Воронцова?

Я поморщилась.

Евгенией меня называли только в государственных учреждениях — и мама, когда я в детстве разбивала что-нибудь особенно дорогое.

— Да.

— Меня зовут Михаил Сергеевич Руднев. Нотариус города Зареченска. Вам удобно сейчас говорить?

Я всё ещё стояла напротив нотариальной конторы, из которой только что вышла.

Сегодня определённо был день нотариусов.

— Смотря о чём.

— Речь идёт о наследственном деле.

Я замерла.

— Вы ошиблись номером.

— Нет. Я ищу Евгению Андреевну Воронцову, третьего апреля тысяча девятьсот девяносто третьего года рождения. Мать — Марина Сергеевна Воронцова.

Я сильнее сжала телефон. Имя матери всегда действовало одинаково.

Как будто в комнате, где давно закрыты окна, кто-то внезапно открывал дверь.

— Что с наследством?

Мужчина помолчал.

— Двадцать второго сентября умерла ваша бабушка, Воронцова Анастасия Григорьевна.

Я ничего не почувствовала. Наверное, должна была.

В кино в такие моменты люди роняют телефон, хватаются за стену или хотя бы садятся.

Я просто продолжала стоять возле машины.

— Мне жаль, — добавил нотариус.

— Мы не общались.

Последний раз я видела бабушку в восемнадцать. Она стояла у окна своей кухни, прямая, сухая, в чёрном платье, хотя никакого траура тогда не было. Я кричала. Она молчала.

Потом сказала всего одну фразу: «Когда придёт время, ты всё равно вернёшься». Я хлопнула дверью так, что с полки упала фарфоровая чашка. Больше мы не встречались.

— Тем не менее вы указаны в завещании, — продолжал Руднев.

— Единственная?

— Я предпочёл бы обсудить содержание завещания лично.

— Почему?

— Потому что оно… несколько необычное.

Я закрыла глаза. Конечно.

Если бабушка и могла оставить после себя что-нибудь, то обязательно необычное.

Нормальные родственники завещают квартиру, сервиз и спор между наследниками.

Анастасия Воронцова наверняка предусмотрела квест.

— Я живу в Петербурге.

— Знаю.

Это прозвучало неприятно.

— Откуда?

Секунда тишины.

— Адрес указан в документах.

Взглянула на мокрые крыши машин.

— Что именно она мне оставила?

— Усадьбу.

Я оторвала взгляд от машин.

— Какую ещё усадьбу?

— Воронцов постоялый двор.

Я рассмеялась. На другом конце провода было тихо.

— Простите. Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— У моей бабушки не было усадьбы.

— Была.

— Она жила в обычном деревянном доме.

— Речь идёт о нём.

— Это не усадьба.

— Согласно документам — усадебный комплекс общей площадью тысяча двести восемьдесят четыре квадратных метра с земельным участком.

Теперь я замолчала. Тысяча двести восемьдесят четыре. Я достаточно долго занималась интерьерами, чтобы мгновенно представить этот объём.

Даже если здание стояло развалиной, земля могла стоить серьёзных денег.

Слишком серьёзных для женщины, которая носила одно зимнее пальто пятнадцать лет.

— И всё это принадлежало бабушке?

— Да.

— Без совладельцев?

— Да.

— Залогов?

— Нет.

— Арестов?

— Нет.

— Кредитов?

— Насколько мне известно, нет.

Я оперлась на машину.

Я сразу вспомнила утренние расчёты: на сколько месяцев мне хватит денег, если оба заказчика окончательно исчезнут.

— Что нужно сделать?

— Приехать в Зареченск.

— Когда?

— Чем раньше, тем лучше.

— Почему?

Он снова замолчал. Я начинала ненавидеть его паузы.

— Михаил Сергеевич?

— В завещании есть условие.

Вот. Разумеется.

— Какое?

— Его необходимо огласить лично.

— Вы не можете сказать по телефону?

— Могу сообщить только общую часть.

— Сообщайте.

— До истечения сорока дней со дня смерти Анастасии Григорьевны имущество нельзя продавать, передавать в залог или отчуждать иным способом.

Я нахмурилась.

— И что будет, если я откажусь от наследства?

— Тогда условие утратит значение.

— А дом?

— Перейдёт следующему наследнику согласно завещанию.

— Кому?

Пауза. Опять.

— Это тоже лучше обсудить при встрече.

Я оттолкнулась от машины.

— Вы понимаете, что сейчас звучите как персонаж очень плохого сериала?

На этот раз Руднев тихо кашлянул. Кажется, прятал смешок.

— Понимаю.

— И вам совершенно не кажется странным, что человеку нельзя назвать имя другого наследника?

— Кажется.

— Но вы всё равно не назовёте?

— Нет.

— Прекрасно.

Я открыла дверь.

На водительском сиденье лежала папка с документами о разводе.

Новенькая. Синяя. Я купила её утром, потому что не нашла дома ничего подходящего.

Восемь лет семейной жизни прекрасно уместились в ней. Даже застёжка закрылась.

— Когда вы сможете приехать? — спросил нотариус.

У конторы Антон уже стоял возле своей машины. Рядом с ним была Виктория.

Он достал с заднего сиденья белые пионы и протянул ей. Она рассмеялась, обняла его за шею. Странно. Больно почти не было. Наверное, боль тоже когда-нибудь устаёт.

— Завтра, — сказала я.

— Это хорошо.

— Не уверена.

— Поезд прибывает в Зареченск в четырнадцать десять. Если поедете им, я смогу принять вас в шестнадцать.

— Откуда вы знаете, каким поездом я поеду?

Тишина. На этот раз слишком долгая.

— Это единственный прямой поезд из Петербурга, — наконец ответил Руднев.

Логично. Наверное.

— Хорошо. В шестнадцать.

— Запишите адрес.

Я записала.

— И ещё, Евгения Андреевна.

— Да?

Голос нотариуса изменился. Совсем немного.

Но достаточно, чтобы я перестала смотреть на Антона с его новой жизнью.

— Если решите приехать раньше, не входите в дом одна.

Я нахмурилась.

— Почему?

— До нашего разговора я бы не рекомендовал.

— Там аварийное состояние?

— Нет.

— Охрана?

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

На другом конце провода что-то щёлкнуло. Будто закрылась дверь.

— Ваша бабушка очень просила передать именно это.

Я невольно оглянулась на улицу.

— Она знала, что вы мне позвоните?

— Разумеется. Мы обсуждали завещание.

— Нет. Я спрашиваю другое. Она знала, что я приеду?

Руднев не ответил сразу.

— Анастасия Григорьевна была в этом совершенно уверена.

Я вспомнила кухню. Чёрное платье. Разбитую чашку. И слова, которые не вспоминала много лет. Когда придёт время, ты всё равно вернёшься.

— До завтра, Евгения Андреевна.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд держала телефон у уха. Потом открыла браузер и ввела: Воронцов постоялый двор Зареченск. Поиск задумался. Первым вышел сайт городской администрации. Вторым — статья краеведа.

Третьим — фотография. Я нажала.

На экране появился большой тёмный дом в два этажа. Высокая крыша, длинная веранда, резные наличники, окна почти чёрные от отражения леса. К широкому крыльцу вела заросшая дорога.

Снимок был старый, зернистый. Но дом я узнала. Я бывала там ребёнком. Только тогда он казался гораздо меньше. Под фотографией стояла подпись:

«Воронцов постоялый двор. Предположительно 1871 год. Последний сохранившийся постоялый двор Старого Зареченского тракта».

Ниже — короткая историческая справка. Я пролистала. И остановилась.

«После закрытия тракта в 1936 году здание использовалось как частный жилой дом. С местом связано множество городских легенд. Согласно одной из них, постоялый двор никогда не отказывал путнику в ночлеге, даже после того, как дорога перестала существовать».

Я перечитала последнее предложение. Потом ещё раз. Ерунда. Местная легенда.

У каждого старого дома должна быть легенда, иначе краеведам нечем оправдывать зарплату.

Я уже собиралась закрыть страницу, когда заметила фотографию ниже. Групповой снимок. Подпись:

«Семья Воронцовых у входа в постоялый двор. 1913 год».

Перед крыльцом стояли семь человек. Мужчины в тёмных костюмах. Две женщины. Девочка. И ещё один человек чуть в стороне. Высокий мужчина в чёрном пальто.

Изображение было плохим, лицо почти терялось в серой зернистости.

И всё же я увеличила фотографию. Раз. Другой. Ещё. Мужчина смотрел прямо в объектив. Молодой. Не старше тридцати пяти. Тёмные волосы. Резкие скулы. Непривычно спокойное лицо. Я не знала его.

Конечно, не знала. Фотографии было больше ста лет.

И всё же что-то заставило меня задержать палец над экраном.

Под снимком перечислялись имена. Я прочитала подпись. Почти все — Воронцовы. И последним: «С. Чернов, управляющий трактом». Фамилия показалась знакомой. Я попыталась вспомнить откуда. Не смогла.

На экране появилась полоска входящего сообщения. Номер нотариуса. Всего пять слов. Не приезжайте в усадьбу ночью. Я нахмурилась и набрала: Почему? Сообщение долго висело непрочитанным. Потом появились две синие галочки.

Ответа не было. Я уже собиралась убрать телефон, когда под фотографией 1913 года заметила ссылку: Другие изображения. Открыла. Следующая фотография была сделана гораздо позже. Цветная. Подпись:

«Воронцов постоялый двор. 1998 год».

На крыльце стояла моя бабушка.

А рядом с ней — высокий мужчина в чёрном пальто.

Я увеличила снимок.

Те же тёмные волосы.

Те же скулы.

То же лицо.

Взглянула на дату первой фотографии.

На дату второй.

Потом снова на мужчину.

Восемьдесят пять лет.

Он не изменился вообще.

Глава 2. Дом, которого нет на карте

В Зареченск я ехала с чемоданом, ноутбуком и твёрдым намерением избавиться от наследства при первой юридической возможности.

На вокзале Петербурга это казалось хорошим планом.

Через четыре часа — чуть менее хорошим.

А когда поезд остановился возле облупленной таблички «ЗАРЕЧЕНСК», я начала подозревать, что принимать жизненные решения сразу после развода вообще не стоит.

Дождь приехал вместе со мной.

В Петербурге он хотя бы притворялся осенним. Здесь вода падала почти вертикальной стеной, ветер выворачивал зонты, а серое здание вокзала выглядело так, будто последний ремонт пережило благодаря личной неприязни к разрушению.

На платформе вышли человек пятнадцать.

Через минуту поезд ушёл, унося остальных пассажиров дальше на север, и стало удивительно тихо.

Я поставила чемодан под козырёк и открыла приложение такси.

Машина нашлась сразу.

Лада Веста. Белая. Сергей. 4,96.

До нотариуса — одиннадцать минут.

До бабушкиного дома приложение почему-то ничего не показывало.

Я попробовала ещё раз. Адрес не найден. Вбила название: Воронцов постоялый двор. Ноль результатов. Открыла обычные карты. Там он был. Точнее, была метка.

Она стояла примерно в семи километрах от города посреди зелёного пространства, где карта не показывала ни улиц, ни домов. Я увеличила масштаб. Лес. Ещё увеличила. Лес.

И один серый пунктир, заканчивающийся практически нигде.

— Отлично, — сказала я вслух.

— Что именно?

Я вздрогнула.

Передо мной стоял мужчина лет шестидесяти в тёмной куртке и держал над головой огромный клетчатый зонт.

— Евгения?

— Да.

— Сергей. Такси.

Он забрал ручку чемодана.

— До Руднева?

— Сначала да.

— А потом?

— Посмотрим.

Сергей хмыкнул так, будто ответ ему не понравился. До центра мы доехали минут за десять.

Зареченск оказался именно таким городом, каким я его помнила и каким совершенно не ожидала увидеть спустя пятнадцать лет.

Одноэтажные деревянные дома соседствовали с пятиэтажками, возле старой водонапорной башни появился супермаркет, а на месте кинотеатра, куда мама водила меня смотреть мультики, стояла аптека.

Некоторые улицы я узнавала раньше, чем успевала вспомнить их названия.

Это было неприятно. Память вообще ведёт себя странно.

Можно двадцать лет не вспоминать угол дома, старую липу или остановку с зелёной крышей.

А потом увидеть — и внутри мгновенно становится восемь. Мы остановились возле двухэтажного кирпичного здания.

— Ждать? — спросил Сергей.

Взглянула на часы. До назначенного времени оставалось двадцать минут.

— Сколько до Воронцова двора?

Рука Сергея замерла на коробке передач. Всего на секунду.

— До чего?

— Воронцов постоялый двор.

Он посмотрел на меня через зеркало.

— А вам туда зачем?

— Семейные дела.

— Воронцова?

— Да.

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать:

— А что?

— Ничего.

Он отвернулся. Это «ничего» звучало слишком выразительно.

— Вы знаете этот дом?

— Все знают.

— Но на карте дороги почти нет.

— Потому что дороги почти нет.

Логично.

— Проехать можно?

— До поворота.

— А дальше?

— Пешком.

— Почему?

— Размыло.

Сергей открыл багажник. Я вышла вслед за ним.

— После нотариуса сможете меня отвезти?

Он поставил чемодан на тротуар.

— Сегодня?

— Желательно сегодня.

— До поворота отвезу.

— А к дому?

— Нет.

— Почему?

Сергей не ответил сразу.

У него было обычное лицо уставшего человека, который много лет работает с людьми и давно перестал удивляться их вопросам.

Но сейчас он не торопился отвечать.

— Машину жалко.

— Вы же сказали, дорогу размыло.

— Вот поэтому и жалко.

Он улыбнулся. Разговор можно было считать законченным. Я расплатилась.

— Если понадобится, звоните, — сказал он и протянул мне визитку. — Только заранее.

— Спасибо.

— И если к дому пойдёте…

Он снова замолчал. Началось.

— Что?

Сергей потёр подбородок.

— Да ничего.

— Здесь у всех такая манера разговаривать?

— Какая?

— Начинать страшную историю и вовремя вспоминать, что обещали никому её не рассказывать.

Он рассмеялся.

— Просто вы городская.

— В Петербурге тоже умеют пугать людей.

— Не сомневаюсь.

Он сел в машину. Потом опустил стекло.

— До темноты вернитесь.

И уехал. Я посмотрела ему вслед.

— Конечно.

Михаил Сергеевич Руднев оказался не древним нотариусом из готического романа, каким я успела его представить, а аккуратным мужчиной лет сорока пяти в синей рубашке и очках.

Его кабинет тоже разочаровал. Никаких шкафов с пыльными завещаниями. Светлые стены. Кофемашина. Компьютер. Даже фикус выглядел юридически грамотно.

— Евгения Андреевна?

Он поднялся мне навстречу.

— Ева.

— Михаил Сергеевич.

Пожали руки.

— Кофе? Чай?

— Информацию.

Он улыбнулся.

— Это тоже будет.

Я села напротив. На столе уже лежала толстая папка. Толще, чем документы моего развода, и это неожиданно задело.

— Значит, усадьба существует.

— Существует.

— И принадлежала бабушке.

— Да.

— И теперь она моя?

— Если вы принимаете наследство — да.

Он открыл папку и придвинул ко мне выписку. Я машинально начала читать характеристики объекта. Земельный участок. Основное здание. Два хозяйственных строения. Баня. Колодец. Ещё какой-то объект, обозначенный как «ледник».

Общая площадь земли заставила меня перечитать цифру.

— Тут почти четыре гектара.

— Три целых восемьдесят семь сотых гектара.

— И всё это в собственности?

— Да.

— Цена?

— Рыночную оценку никто недавно не проводил.

— Примерно.

— Евгения Андреевна…

— Михаил Сергеевич, я восемь лет была замужем за человеком, который на любой вопрос о деньгах отвечал «не забивай голову». Давайте не будем продолжать эту традицию.

Он снял очки.

— Даже с учётом состояния объекта речь может идти о значительной сумме.

— Миллионов десять?

— Больше.

— Двадцать?

— Вероятно.

Я откинулась на спинку кресла. Двадцать миллионов. Или больше. Ещё вчера я считала деньги до следующего аванса.

Сегодня выяснялось, что в лесу стоит почти четыре гектара моего потенциального финансового спокойствия.

Слишком просто. Я уже знала, что дальше будет «но».

— Теперь условие.

Руднев открыл другой раздел папки. Вот оно.

— Согласно завещанию Анастасии Григорьевны, до окончания сорокового дня со дня её смерти запрещено продавать, закладывать или иным способом отчуждать основной дом и земельный участок.

— Я это слышала.

— Есть продолжение.

Конечно. Руднев перевернул страницу.

— Если вы принимаете специальное условие завещания, с первой проведённой в доме ночи и до окончания сорокового дня вы должны ночевать в основном здании каждую ночь без пропусков.

Я несколько секунд смотрела на него.

— Сколько их осталось?

Он посмотрел на календарь.

— Сегодня второе октября. Анастасия Григорьевна умерла двадцать второго сентября. Сороковой день приходится на тридцать первое октября.

— То есть двадцать девять ночей.

— Если начнёте сегодня — да.

Мне показалось, что я ослышалась.

— И это прямо написано в завещании?

— Да.

Он развернул документ. Я прочитала сама.

«Наследница, принявшая настоящее условие, обязуется проводить каждую ночь до окончания сорокового дня со дня моей смерти в основном здании усадьбы Воронцов постоялый двор…»

Дальше шёл юридический текст. Я вернулась к первой строке.

— Это вообще законно?

— Условия завещания могут быть оспорены, если противоречат законодательству.

— А это противоречит?

— Само по себе требование определённого поведения наследника — не обязательно.

— То есть бабушка может заставить меня жить в лесу?

— Заставить — нет. Вы вправе отказаться от наследства.

— А если я не буду там ночевать?

— Включается следующее распоряжение.

— Дом переходит другому наследнику?

— Да.

— Кому?

На этот раз Руднев не стал изображать таинственность. Открыл страницу.

— Северину Андреевичу Чернову.

В кабинете стало очень тихо. Я смотрела на напечатанное имя. Северин Андреевич Чернов. В голове возникла фотография. Чёрное пальто. 1913 год. 1998 год. Одно и то же лицо.

— Кто это?

Руднев поправил очки.

— Человек, которого Анастасия Григорьевна назначила наследником второй очереди по этому конкретному имуществу.

— Я спрашиваю не это.

— А что именно?

Я достала телефон. Нашла вчерашнюю фотографию. Положила перед ним.

— Вот это.

Руднев даже не наклонился к экрану. Он знал фотографию. Я поняла это сразу.

— Вы знаете, кто здесь?

— Да.

— Кто?

— Северин Чернов.

— Тот самый?

— Да.

— Фотография датирована тысяча девятьсот тринадцатым годом.

— Я вижу.

— И вас это не смущает?

— Фотографии иногда подписывают неправильно.

— Вторая датирована девяносто восьмым.

Я показала следующую. Руднев посмотрел.

— Похож.

— Похож?

— Очень.

— Вы сейчас серьёзно?

Он закрыл папку.

— Евгения Андреевна, у меня нет компетенции проводить экспертизу старых фотографий.

— Зато у вас есть компетенция оформлять завещание человеку, который выглядит одинаково на фотографиях с разницей в восемьдесят пять лет?

— В завещании указан современный гражданин Российской Федерации с действующими документами.

— Сколько ему лет?

Руднев молчал.

— Михаил Сергеевич.

— Тридцать семь.

Я коротко рассмеялась — от нервов, не от веселья.

— Великолепно.

Я забрала телефон.

— Значит, если я приму условие, а потом пропущу хотя бы одну из оставшихся ночей, недвижимость стоимостью больше двадцати миллионов может достаться тридцатисемилетнему мужчине, чей двойник работал там сто лет назад.

— Если формулировать таким образом…

— А как ещё это формулировать?

Он потёр переносицу.

— Я могу дать вам совет?

— Попробуйте.

— Не принимайте никаких решений сегодня.

— Почему?

— Потому что вы только приехали.

— С этим сложно спорить.

— Посмотрите дом. Посмотрите документы. Потом решите.

Я встала.

— Хорошо.

— И ещё.

Опять это «и ещё».

— Что?

Руднев достал из ящика стола маленький конверт. Плотная жёлтая бумага. На лицевой стороне моё имя. Не «Евгения Андреевна». Просто: Еве. Почерк бабушки я узнала моментально.

— Она попросила передать после оглашения условия.

Я взяла конверт.

— Что внутри?

— Не знаю.

— Не читали?

— Нет.

— Хоть кто-то в этом городе умеет нормально удовлетворять человеческое любопытство?