Пока ты меня помнишь

Глава 1. Человек с фотографии

— Вот этот, — сказала женщина, ткнув пальцем в фотографию ремонта путей. — Там мужчина, которого Вера никак не могла…

Она замолчала.

Мира подождала.

— Что не могла?

Женщина посмотрела на снимок, потом на Миру.

— Я не помню.

Пять минут назад она вошла в фототеку с пластиковой папкой под мышкой и первым делом спросила Веру Павловну. Когда Мира сказала, что Вера на реабилитации после инсульта, женщина приложила пальцы ко лбу.

— Господи. Точно. Мне же говорили.

Потом достала из папки четыре фотографии, одну положила перед Мирой и объяснила, что именно её Вера просила посмотреть. Теперь она не помнила зачем.

— Может, фамилию? — спросила Мира.

— Может быть. — Женщина неловко рассмеялась. — Совсем голова дырявая.

Через минуту она уже рассказывала, как в городе опять перекрыли половину улицы из-за ремонта рельсов. Провал в разговоре будто перестал её тревожить.

Мира записала номер телефона и проводила её до двери.

Мира согласилась держать фототеку открытой вместо Веры две недели: разобрать срочные заявки, закончить оцифровку, передать ключи муниципальному куратору и уехать. Три недели назад Вера перенесла инсульт прямо здесь, между шкафом с негативами и старым планшетным сканером. Теперь училась заново выговаривать длинные слова, которые раньше произносила быстрее всех.

Утром в фототеке уже случилась одна странность. Мира вносила старый снимок в каталог и обнаружила, что дома № 17 по Железнодорожной в адресной сетке нет. Пятнадцатый был. Девятнадцатый — тоже. Семнадцатый стоял на городской карте и на прошлогодней панораме, но база отвечала: «Адрес не найден».

Мира создала запись вручную и продублировала её на бумажной карточке. Вера всегда так делала со спорными вещами: разные системы ошибаются по-разному.

Теперь Мира снова посмотрела на фотографию.

Тихо, Верин хорёк-метис, выбрался из-под шкафа и понюхал край папки.

— Не ешь историю города.

Он чихнул и сел рядом. В ветеринарном паспорте Тихо когда-то записали домашним хорьком-метисом: более подходящего варианта там не нашлось.

На обороте снимка с ремонтом путей стояла дата: 14.10.2017.

Трое рабочих в сигнальных жилетах, ограждение, белая служебная машина. За ними — молодой мужчина в тёмной куртке. Он смотрел не на фотографа, а в сторону, будто кто-то позвал его уже после того, как нажали на кнопку.

У правой брови — светлая полоска шрама.

Вера подписала снимок карандашом: «Ярослав Вересов. После синхронизации. 14.10.17».

Мира перечитала последнее слово. К работе фототеки оно отношения не имело.

Вера не стала бы писать имя наугад. Когда Мире было четырнадцать, она однажды дорисовала на старой фотографии оторванный угол пиджака. Получилось убедительно. Вера спросила: «А ты уверена, что там был рукав?» — и потом объяснила правило, которое Мира запомнила лучше половины учебных курсов: хорошая реставрация возвращает то, что можно подтвердить. Остальное — уже картинка.

Мира открыла каталог.

Фамилия нашлась сразу.

Ярослав Андреевич Вересов, 1997 года рождения. Пропал без вести 14 октября 2017 года.

В карточке была фотография из розыскного дела.

Мира поставила оба снимка рядом на экране. Девять лет назад ему было двадцать. На розыскной фотографии лицо мягче, волосы длиннее. Но шрам у правой брови, подбородок, линия рта совпадали.

Это был один человек.

Тихо перестал возиться с папкой.

Мира услышала, как когти царапнули стеклянную дверь.

Тихо стоял у входа, вытянув шею. Кончик хвоста был прижат к полу.

— Что там?

Тихо заскулил.

На другой стороне улицы, у электронного табло трамвайной остановки, стоял мужчина.

Даже через улицу было видно, что он старше человека на фотографии: лицо стало жёстче, на щеках темнела щетина, волосы были короче.

Мужчина поднял голову к табло, потом медленно оглядел улицу. Взгляд задержался на вывесках, домах, трамвайных путях.

Мира перевела взгляд на фотографию 2017 года.

Сходство было слишком сильным для случайности, но мелкий шрам у брови отсюда не различался.

Тихо снова заскулил.

В этот момент мужчина повернул голову к фототеке и посмотрел прямо на стеклянную дверь. Мира взяла телефон и вышла на улицу.

Глава 2. Сколько мне?

Первым его по-настоящему разозлил трамвай.

Всё остальное пока можно было списать на усталость: новая вывеска аптеки, незнакомая витрина там, где раньше продавали диски, серые терминалы на остановке, люди, которые почти не смотрели друг на друга и всё время держали телефоны экраном вверх. Даже холод казался не тем — влажнее, городской, с запахом мокрого металла вместо соли и белого камня.

Но трамвай он помнил. Старый вагон подходил к кольцу с таким звуком, что его было слышно за два квартала. Этот вынырнул из-за поворота почти бесшумно, только колёса коротко взвизгнули на кривой.

Ярослав стоял под табло и пытался решить, идти к Вере или сначала найти телефонную зарядку.

Телефон показывал двадцатое ноября 2017 года. Сети не было. Аккумулятор держался на четырёх процентах, хотя он выключил всё, что мог. Чехол был исцарапан так, будто его месяц таскали по камням.

В списке уведомлений висели сообщения, которые девять лет считались непрочитанными: скидка на доставку еды, напоминание обновить приложение банка, фотография от человека по имени Антон и сообщение Златы «купи хлеб». Ярослав смотрел на эту бытовую ерунду дольше, чем на дату. В его телефоне обычный вечер всё ещё ждал продолжения.

Он открыл галерею. Последними шли снимки трамвайных путей, белой служебной машины, Златы в слишком большой шапке и кружки на кухонном столе. Обычные фотографии внезапно выглядели архивом чужой жизни. Ярослав закрыл галерею.

По его счёту прошёл примерно месяц — тридцать семь ночей.

Он считал их сначала по зарубкам на полоске пластика, потом перестал доверять зарубкам и начал повторять число перед сном. Тридцать семь. До этого — четырнадцатое октября, Северный узел, белая машина, Милена, Вера с термосом и фраза, которую он до сих пор не мог поставить на место.

После — вода, белый камень, ветер внизу, где не шевелились верхние облака, и люди, имена которых застревали где-то вне досягаемости.

А потом снова появилась Вейра.

Он вышел к знакомой улице меньше часа назад через проход между складом и старой тяговой подстанцией. Сам переход почти не запомнился: под одной ногой ещё была белая сухая порода, под другой уже мокрый бетон, жёлтая линия вдоль технического ограждения и звук машины с другой стороны забора.

Ярослав сначала решил, что вернулся не туда.

Потом увидел башню водоканала и крышу дома, где Злата когда-то разбила ему губу снеговиком с куском льда вместо носа.

Башня и знакомая крыша убедили его, что это Вейра и что хотя бы эта часть пути закончилась.

— Ярослав?

Женский голос заставил его обернуться.

Через дорогу от фототеки стояла девушка в тёмной куртке. Невысокая, волосы собраны как попало, в руке телефон. Лет двадцать. Он её не знал — и в ту же секунду почему-то подумал о Вере.

— Вера? — спросил он.

Девушка нахмурилась.

Нет, конечно. Вера старше его матери. Просто женский голос и стеклянная дверь за её спиной на секунду заставили подумать о Вере.

— Нет. Вы Ярослав Вересов?

Он не любил, когда незнакомые люди знали его фамилию.

— Кто спрашивает?

— Мира Ланская. Я работаю сейчас в фототеке Веры Савельевой.

Имя ничего ему не сказало.

— Вера жива?

Девушка посмотрела на него так, что вопрос вдруг прозвучал хуже, чем он хотел.

— Жива. Она на реабилитации после инсульта.

Ярослав замер.

— После чего?

— Инсульта. Три недели назад.

Он оглянулся на улицу. Люди шли мимо. У остановки школьник катил самокат. Женщина спорила с курьером, который перекрыл проход велосипедом. Всё выглядело слишком нормально для ответа, который не помещался в последние тридцать семь дней.

— Когда это случилось?

— В сентябре.

— Какого года?

Мира перестала держать телефон перед собой.

— Вы дату на табло видели?

— Видел. Оно сломано.

— Нет.

Ярослав повернулся.

В верхнем углу электронного табло светилось: 27.09.2026.

Он прочёл один раз.

Потом второй.

Он смотрел на дату и ничего не чувствовал: число было слишком большим.

— У вас неправильная дата.

— На табло?

— Везде, видимо.

Мира не спорила. Подошла ближе и на секунду задержала взгляд у его правой брови. Потом повернула к нему экран телефона.

Фотография у трамвайных путей. Белая служебная машина. Ограждение. Он сам в знакомой куртке с подпалённым на кабеле рукавом.

Дата — 14 октября 2017-го.

— Откуда?

— Архив Веры.

— Это я.

— Знаю.

Он хотел спросить, почему она говорит так спокойно, но заметил рядом со снимком другую фотографию. Розыскную. Он помнил её — мать выбрала самую приличную из тех, что были в телефоне, когда однажды понадобилось оформить пропуск. Тогда ему казалось смешным, что на ней он выглядит как человек, которого ищет полиция.

Теперь под фотографией стояло: «Пропал 14.10.2017».

— Это что?

— Карточка розыска.

— Я не пропадал девять лет.

— Я пока не говорила «девять».

Он поднял на неё взгляд.

— Две тысячи двадцать шестой минус семнадцатый я ещё могу посчитать.

Мира кивнула на табло за его спиной.

— Посмотрите на стекло.

— Зачем?

— Просто посмотрите.

Ярослав повернулся.

В тёмной панели отражался мужчина в его куртке.

Он узнал куртку раньше лица.

Потом шрам возле брови. Нос. Линию рта.

Остальное пугало своей правдоподобностью. Так он и мог бы выглядеть через несколько лет: жёстче челюсть, складки у глаз, другая щетина, короче волосы на висках, суше кожа. Перед ним был взрослый вариант собственного лица, до которого он не помнил дороги.

Ярослав коснулся щеки.

Отражение сделало то же.

Провёл пальцами по виску. Нашёл мелкий шрам, которого не помнил.

— Сколько мне?

Мира ответила не сразу.

— По дате рождения — двадцать девять.

— Мне двадцать.

Он сказал это стеклу.

Ярослав почувствовал злость на собственное тело: оно прожило девять лет без его участия и теперь предъявляло шрамы, мозоли и взрослое лицо как готовый результат.

Он посмотрел на руки. Они тоже были другими: сухие костяшки, старый рубец на левом запястье, которого в 2017-м не было. Ноготь большого пальца сломан когда-то и отрос неровно. На ладони мозоль, происхождение которой он не мог вспомнить.

— Мне нужно сесть.

Мира показала на скамейку.

Ярослав сел. Металл был холодный, обычный. Это почему-то помогло.

— Последняя дата, которую вы помните? — спросила она.

— Двадцатое ноября.

— Какого года?

— Семнадцатого.

— Что было с четырнадцатого октября?

— Вы всегда так разговариваете с людьми, которые только что узнали, что постарели на девять лет?

— Нет. Первый раз.

— Рад, что мы оба развиваемся.

У Миры дрогнули губы, но улыбаться она не стала.

— Я могу не спрашивать сейчас.

— Тридцать семь дней, — сказал он. — Я считал ночи.

— Где?

— Если бы знал, начал бы с этого.

Он прикрыл глаза. Всплыл белый склон, ниже — почти чёрная вода и знакомая фигура впереди. Имя опять не пришло.

— Там были люди со мной. Кажется, трое. Потом двое. Потом… — Он остановился. — Я не могу достать имена.

— «Достать»?

— Другого слова нет.

Мира не полезла дальше.

— Вам надо в полицию.

— Да.

— И к врачу.

— Наверное.

— И сестре.

При упоминании сестры ему захотелось встать и уйти.

— Откуда вы знаете про сестру?

— Из старой карточки. Злата Вересова указана как родственница.

Ярослав достал телефон. Экран зажёгся с третьего раза. На заставке он и Злата корчили лица в камеру. Ей пятнадцать. Волосы ниже плеч, брекеты, толстовка с чёрным котом. Снимок был сделан за неделю до Северного узла.

— Ей сейчас двадцать четыре, — сказала Мира.

Он погасил экран.

Злата успела закончить школу. Поступить. Работать. Возможно, выйти замуж. Мать успела…

До мысли о матери он не дошёл и заставил себя остановиться.

— Полиция сначала.

— Хорошо.

— Почему вы идёте со мной?

Мира посмотрела через дорогу на фототеку. За стеклом к двери прижимался странный зверь Веры и следил за ними.

— Потому что фотографию принесли мне. И потому что если я сейчас уйду, вы всё равно вернётесь спрашивать про Веру.

— Очень убедительно.

— Я старалась.

До отдела было двадцать минут пешком. Ярослав отказался садиться в трамвай: ему пока хватало улиц, вывесок и собственного лица, чтобы понимать, насколько далеко ушёл без него город.

Ярослав узнавал Вейру кусками. Аптека теперь работала круглосуточно, школу перекрасили и поставили у ворот турникет, на месте магазина дисков открылся пункт выдачи. Он дважды начинал: «Здесь раньше…» — и оба раза замолкал.

У перехода он остановился перед деревом, которого прежде не было. Тонкий ствол уже поднялся выше второго этажа. Дату на табло ещё можно было подозревать в ошибке; дерево просто росло все эти годы. Ярослав постоял рядом и пошёл дальше.

У входа в полицейский отдел стояла стеклянная стена. Ярослав задержался перед ней.

Внутри оказалось жарко. Дежурный попросил документ, Ярослав протянул старый паспорт и только по реакции понял, что документ в системе давно числится недействительным. Паспорт успел пройти через несколько рук. Потом его попросили назвать адрес регистрации, имя матери, место учёбы, старый номер телефона. Он отвечал, пока вопросы не стали похожи на экзамен по собственной жизни.

Капитан из розыска принёс бумажную папку. На обложке Ярослав увидел свою фотографию и машинально отвернулся. Бумага пахла пылью и канцелярским шкафом. Капитан сверил отпечатки через систему, потом позвонил куда-то ещё. Совпадение пришло не сразу, но пришло.

— Предварительно личность подтверждается, — сказал он и посмотрел на Миру. — Вы родственница?

— Нет. Я нашла его возле фототеки.

Капитан записал. Через десять минут вышел за распечаткой, вернулся и снова спросил:

— Вы родственница?

Мира подняла голову.

— Вы уже спрашивали.

Капитан посмотрел на блокнот перед собой. Там его же рукой было написано: «Ланская М. — не родственница, обнаружила у фототеки». Он прочёл строку два раза.

— Простите. Смена дурацкая.

Ярослав ничего не сказал. Ему стало холоднее, чем на улице.

Сотрудник попросил старый телефон. Аккумулятор почти умер; Мира дала пауэрбанк. Экран ожил, показал фотографию с Златой и сразу несколько уведомлений, которым было девять лет. Последнее отправленное сообщение сестре: «Опоздаю к ужину». Её ответ: «Мама убьёт». Для полиции это было ещё одним подтверждением даты. Ярославу пришлось положить телефон экраном вниз.

Потом капитан сообщил, что старый паспорт недействителен, банковские счета закрыты, номер телефона давно выдан другому человеку, а для восстановления документов понадобится временное удостоверение.

В комнату заглянул другой сотрудник, лет тридцати. Увидел Ярослава, задержался, потом попросил капитана показать папку.

— Я на этом деле стажёром был, — сказал он. — Фамилия знакомая.

— Вас лично не помню.

— Мы и не встречались.

— Точно.

Сотрудник вернулся с распечаткой, снова увидел Ярослава и спросил капитана:

— Это кто?

Капитан молча развернул к нему обложку дела. Сотрудник прочёл фамилию и чуть заметно побледнел.

— Я же только что…

— Да, — сказала Мира.

Ярослав смотрел на старую фотографию.

— Кого уведомлять из родственников? — спросил капитан.

Ярослав хотел назвать мать. Вместо этого посмотрел на фотографию пятнадцатилетней Златы на погасшем экране.

— Сестру. Сначала сестру.

Пока капитан искал номер из обновлённой базы, Ярослав попробовал открыть список контактов в своём телефоне. Половина имён осталась, но номера выглядели как адреса покинутых квартир: формально существуют, а кто живёт за дверью — неизвестно. Он не стал звонить друзьям. Не хотел услышать чужой голос в номере, который помнил наизусть.

— Есть кто-то ещё? — спросила Мира.

— Был.

Он сам услышал прошедшее время и поморщился.

— То есть есть. Наверное. Я не знаю.

В стеклянной двери всё равно попадалось собственное отражение: это лицо уже умело щуриться, хмуриться, поворачивать голову, а он не помнил ни одного дня, за который оно стало таким.

— Если они скажут, что я не тот человек, которым себя считаю, — произнёс он, — не надо меня успокаивать.

— Скажу как есть.

Глава 3. Сестра, которой двадцать четыре

Злата услышала фамилию брата между «давление сто десять на семьдесят» и просьбой водителя не ставить коробки с растворами на сиденье.

— Вересова? — переспросил диспетчер в трубке. — Тут полиция просит связаться. По старому делу.

Злата стояла у подъезда на Левобережье и держала перчатки зубами, пока поправляла ремень сумки. В квартире наверху бабушка с аритмией уже спорила с внуком, что в больницу она не поедет. В машине пищала открытая дверь. До конца смены оставалось четыре часа.

— Какому старому делу?

— Ярослав Андреевич Вересов. Родственник?

Перчатка упала на мокрый асфальт.

Злата смотрела на неё и не поднимала.

Диспетчер что-то говорил. Она слышала слова «явился», «личность», «отдел», но они не складывались в предложение.

— Повторите.

— Мужчина представился вашим братом. Предварительно документы сходятся. Просили, если можете, приехать.

Злата наклонилась за перчаткой, выбросила её в контейнер у машины и достала новую пару.

— Не могу. Я на вызове.

Голос прозвучал нормально. Сухо.

— Передам.

Она отключилась.

Внук бабушки высунулся из подъезда.

— Вы идёте?

— Иду.

До квартиры Злата поднялась пешком на пятый этаж, потому что лифт опять не работал. Проверила бабушке давление ещё раз, сняла ЭКГ, убедила поехать в стационар. По дороге вниз успела ответить на сообщение старшего фельдшера: «Семейное. После этого вызова надо отъехать на час».

Только когда пациентку передали в приёмном, Злата открыла старую переписку, которую не трогала много лет.

Ярослав: «Опоздаю к ужину».

Она: «Мама убьёт».

Это были последние две строки их переписки, отправленные четырнадцатого октября 2017 года.

Первый год после исчезновения она проверяла этот чат каждый день. Потом раз в неделю. Потом только в день его рождения и четырнадцатого октября. После смерти матери не открывала почти два года.

В отдел ехала на служебной машине — водитель молча согласился подбросить. Злата перебирала объяснения, которым ещё можно было верить: ошибка, похожий человек, чужая шутка, попытка вытянуть деньги. Каждое было неприятным, но привычнее невозможного. В полицейском деле хватало фотографий, а семейные детали при желании можно было найти.

По дороге в отдел Злата составила для себя простой порядок: сначала не обнимать его и не спрашивать про маму, а проверить три вещи, которых не было в материалах розыска.

В коридоре отдела пахло мокрыми куртками и дешёвым кофе. За стеклянной перегородкой капитан говорил с девушкой, которую Злата не знала. Рядом сидел мужчина.

Увидев профиль сидевшего мужчины, Злата остановилась в дверях.

Первым ударило то, насколько взрослым он выглядел.

Потом она увидела шрам у правой брови.

Третье — он тёр костяшку большого пальца указательным. Так Ярослав делал, когда ждал неприятного разговора. Мама всегда говорила: «Перестань стирать себе руку».

Мужчина поднял голову.

На секунду он просто смотрел на неё, будто пытался совместить пятнадцатилетнюю сестру из памяти с женщиной перед собой.

— Злат?

Она ненавидела это сокращение. Все знали.

Только он продолжал иногда говорить так, когда хотел её разозлить.

Злата положила сумку на ближайший стул.

— Как назывался хомяк, которого ты похоронил в коробке от маминой обуви?

Капитан поднял брови. Девушка рядом с ним очень медленно убрала телефон.

Мужчина ответил сразу:

— Петрович.

— Почему?

— Потому что ты хотела назвать его Пушком, а я сказал, что он выглядит как Петрович после ночной смены.

Злата сжала ремень сумки.

Этого не было в розыскном деле. Даже мама вряд ли помнила.

— Что я сделала после похорон?

— Выкопала коробку и проверила, не задохнулся ли он живьём. Потом обвинила меня, что я закопал слишком глубоко.

— Мне было восемь.

— Тебе всегда был нужен возраст как оправдание.

Голос за девять лет стал ниже.

Злата подошла ближе, но обнимать его не стала.

Она смотрела на его руки. На взрослые пальцы. На чужую щетину. На складку между бровями, которой не было в двадцать лет. Часть мозга уже собрала лицо в «Ярослав», другая отказывалась принимать результат.

— Встань.

— Зачем?

— Встань.

Он встал.

— Повернись.

— Злата…

— Я фельдшер. Потерпи.

Он повернулся. Она осмотрела зрачки, кожу, пульс. Спросила, болит ли голова, есть ли тошнота, слабость, провалы ориентации. Ответы звучали раздражённо, но точно.

— Дату знаешь?

— Я уже прошёл это с полицией.

— Со мной пройдёшь ещё раз.

— Двадцатое ноября 2017-го.

Злата коротко зажмурилась и тут же рассердилась на себя за слабость.

— Сейчас двадцать седьмое сентября двадцать шестого.

— Мне сказали.

— Маме было пятьдесят два, когда ты исчез.

Он замер.

Злата поняла, что капитан и незнакомая девушка смотрят на неё. Всё равно сказала:

— Она умерла четыре года назад.

Ярослав медленно сел обратно и уставился в пол между ботинками. Большим пальцем один раз провёл по краю ногтя и замер.

Злата вдруг вспомнила похороны. Отец стоял у могилы и каждые пять минут поправлял рукав рубашки, хотя рукав сидел нормально. Она тогда ненавидела Ярослава за то, что его нет. Не за исчезновение — за отсутствие именно в тот день.

Сейчас он сидел перед ней и ещё не прожил эту смерть.

— Как? — спросил он.

— Сердце. Быстро.

— Отец?

Ярослав смотрел так, будто ждал продолжения списка умерших.

— Квартиру мамину продали, — добавила она. — Не сразу. Через два года. Твою комнату разобрали ещё раньше.

— Мои вещи?

— Что-то у отца. Что-то отдали. Одежду почти всю. Я оставила коробку.

— Какую?

— Не помню уже. Там диски, документы, твой идиотский нож без ручки.

Ярослав тихо засмеялся.

— Он не идиотский. Я его собирался починить.

— Девять лет лежал. Очень терпеливый нож.

Смех закончился быстро. Злата отвернулась и сделала вид, будто ищет в сумке зарядку.

— Жив. Переехал на Старую пристань. Работает меньше. Позвоню ему сама.

— Не надо сейчас.

— Я не спрашивала разрешения.

Капитан кашлянул.

— Простите, но нам нужно ещё кое-что оформить.

Злата повернулась к нему.

— Вы подтвердили личность?

— Отпечатки совпали. Биоматериал из старого дела тоже. По документам — он.

— «По документам»?

— Есть странность с базой. Запись то появляется, то…

— Какая странность?

Незнакомая девушка впервые вмешалась:

— Люди теряют контекст разговора о нём.

— Вы кто?

— Мира. Я нашла его возле фототеки Веры Савельевой.

Имя Веры Злата знала. Мать ходила туда во время поисков. Потом перестала.

— Что значит «теряют контекст»?

Капитан поднял бумажную папку.

— Я за последний час дважды спрашивал, кем он вам приходится.

— И?

— И сейчас не уверен, спрашивал ли вообще.

Злата почувствовала знакомое рабочее раздражение — то, которое приходило на вызове, когда родственники говорили «ему просто плохо», а потом выяснялось, что человек не дышит.

— Хорошо. Сначала больница.

Ярослав поднял голову.

— Я не поеду…

— Поедешь.

— Я нормально себя чувствую.

— Ты пропал в двадцать лет и вернулся в двадцать девять, уверенный, что прошёл месяц. Не заставляй меня объяснять, почему это медицинский повод.

Мира отвернулась, пряча улыбку.

Злата заметила.

— А вы тоже едете?

— Если не помешаю.

— Помешаете — скажу.

В приёмном покое всё заняло почти три часа. Анализы, невролог, КТ, осмотр. Ярослав терпел до момента, когда молодой врач третий раз спросил, кто он такой.

— Я уже отвечал.

Врач нахмурился.