По закону аталычества

Глава

ТАТЬЯНА ЖУРАВЛЕВА

г. Тамбов

Повесть написана максимально близко к описываемым событиям, в ней сохранены настоящие имена героев, но… хотя еще живы некоторые участники тех событий, воспоминания их сильно разнятся, поэтому в повести есть художественный вымысел, но он не фантастика, он действительно реально приближен к тому, что в целом происходило в стране в годы войны

По закону аталычества.Глава 1.

Иван Воронин медленно брел по пустым тихим улицам Ленинграда. До чего же изменился город. Не слышно бодрого поскрипывающего на поворотах трамвая, шума автомобилей, человеческой речи, и главное, не слышно гула самого города. Каждый большой город живет своей шумной жизнью. Ранним утром город просыпается вместе с людьми, они вместе живут, решают дела, встречаются в парках, весь день носятся туда-сюда, весь день шумят, смеются, кричат, ругаются… А тут такая тишина.

Блокадный Ленинград зимой 1942 года был безмолвный. Нет света в окнах, нет никакого движения. Если Ване и попадались навстречу люди, то они шли тихо, не поднимая глаз, не разговаривая друг с другом. Тени, безмолвные тени. Голод и леденящий душу мороз сделал город глухонемым. А еще Ленинград начал вымирать, покойников было очень много, их старались убрать с улиц, понимая, что это крайне необходимо. Хоронили всех в одной большой могиле, туда же Иван отвез неделю назад мать, а чуть раньше - бабушку. Саша так и не смог сказать маме, что на отца пришла похоронка. Он понял, что нельзя ему ей это говорить, что это новое горе лишит ее сил бороться. Он все надеялся, что его молодая и сильная мама сможет встать, сможет выкарабкаться… Но последние четыре дня перед смертью она совсем уже не ела, а за день не смогла и попить воды. Она умерла во сне, ночью. «Слезы забили все глаза», - так говорила ему в детстве бабушка, а он не понимал, как это забили глаза? А теперь понял. Вот так. Когда чуть дашь себе слабину, и они рушились потоком.

Вчера утром Иван получил повестку на фронт, он и обрадовался вроде, так как очень хотел воевать, но тут же растерялся и заметался. Куда ему деть сестру Надю и братика Витю? Сестру сразу же забрала соседка и подруга матери Валентина Николаевна, у нее своих детей не было, она работала в госпитале санитаркой, получала какой-никакой паек. Ваня отдал ей хлебные карточки сестры и ключи от их квартиры, она была значительно теплее жилища соседки, обнял их обеих, и они пошли с маленьким Витей на другой конец города.

Он нес брата на руках и боялся, что не донесет его живым. Витя был очень слаб, лицо все обветрено, губы потресканы, он спал и дышал очень тихо, а Иван все время прислушивался – дышит-не дышит. Дошли до нужного дома, зашли к бабушке Ане, родной сестре их погибшего отца, увидев ее маленькую состарившуюся, всю какую-то прозрачную от голода он сбивчиво объяснил, что у него на руках повестка, и ему некуда деть Витю. Она повздыхала, но мальчика оставила.

Теперь молодой человек, вмиг повзрослевший, шел на призывной пункт.

Глава 2.

Анна Семеновна Стрекалова очень привязалась к маленькому Вите. Они вместе жили уже два месяца. Витя был очень терпеливым, не плакал, не капризничал. Только все время спрашивал: «Бабушка, а когда за мной придет мама?» Она приветливо улыбалась и отвечала ему: «Витечка, мама работает на заводе и сильно устает, мы с тобой здесь будем ее ждать».

- А где Ваня? – не унимался Витя.

- Ваня воюет на фронте, он солдат, он бьет фашистов.

- С автоматом ?

- Конечно с оружием, у него патронов очень много, брат твой стреляет целый день!

Витя замолкал, видно, рисуя картины в своей голове, как брат стреляет, метко попадая во врага. Анна Семеновна гладила его по голове, прижимая к себе, чтобы хоть немного согреть своим теплом. Витя вскоре засыпал. А Анна Семеновна в последнее время спать совсем не могла. Она отнесла на базар все, что имело хоть какую-то ценность, меняла вещи на продукты и дрова, надеялась, что станет полегче с пропитанием, что весеннее солнышко начнет греть пораньше, и они с Витей выживут. Но Ленинград был в плотном кольце, зима была лютая, хлеба давали все меньше и меньше. Вокруг умирали друзья, соседи, знакомые, и в какой-то момент старушка поняла, что вокруг нее самой такое же кольцо, кольцо из пустоты и безнадежности. Продавать и менять нечего, паек такой скудный, что отдавая ребенку и его и почти весь свой, он не был сытым никогда. А она, она от голода так ослабла, что не могла толкнуть входную дверь в подъезд. «Я протяну ну недели две, - думала Анна Семеновна, - а потом, что будет с ребенком? Маленький, слабый. Пропадет». Она тихо плакала и никак не могла придумать, как ей спасти мальчика.

Однажды утром она услышала по радио передачу, что в их районе в бывшем Доме культуры открывают детский дом, что первых ребятишек уже разместили по палатам, что кормят детей горячим супом и что в штате детского дома есть даже врачи. Принимали туда детишек, у кого не осталось ни матери, ни отца. У Анны Семеновны была и справка о смерти матери Вити и похоронка с фронта на его отца. «Он выживет там, он там выживет!» - ее мысли путались, старушка очень плохо себя чувствовала в последнее время, кашляла с кровью. Сердце разрывалось от жалости к маленькому мальчику, вокруг которого будут только чужие люди, но она понимала, что это был для него единственный шанс выжить.

Анна Семеновна подождала, когда Витя проснется, умыла его, напоила кипятком, отдала две пайки хлеба, аккуратно одела, застегнула все пуговички на всех рубашечках и кофточках, поверх пальто обвязала своим самым теплым платком и повела по улице в сторону детского дома.

Они шли очень медленно, у обоих сил не было, Витя все время хныкал:

- Бабуля, у меня ножки болят, коленки, я совсем-совсем идти не могу.

- Малыш, потерпи, у меня тоже ножки старенькие, слышишь, как скрипят, тоже не хотят идти.

- Это снег скрипит, а не коленки.

- И снег и коленки, сейчас дойдем уже, немного осталось.

Проходя мимо старой двухэтажки, Анна Семеновна увидела санки, на которых лежал умерший человек, обвязанный старыми тряпками. Труп был вытянутый, длинный, худой.

«Боже мой. Это все, что осталось от человека. Ужас. Была жизнь, были движенья, тело было гибкое, могло бежать, плавать, сидеть, лазить по горам, да, все, что угодно могло делать, а теперь лежит, вытянутое, неподвижное», - со слезами на глазах думала старушка. И до того ей стало жалко и этого незнакомого человека, и себя, и маленького своего внучка Витю, и всех, кого она знала, всех, кто был жив сейчас и всех, кого уже не вернешь. Плечи затряслись, слезы хлынули по ее щекам.

- Бабуля, бабуля, - она медленно возвращалась к реальности, - бабуля, у меня болят ножки, отвези меня на этих саночках.

- Нет, Витя, никак не могу, не могу, пойдем, - она запричитала, забормотала, сама не понимая, как ему объяснить, что это просто невозможно, стащить и бросить на снег, на холод этого умершего человека, - мы уже почти дошли, мы идем вон в тот дом с красивыми колоннами.

Они вошли в большую просторную комнату, в которой было тепло и пахло едой. Анна Семеновна объяснила свою ситуацию, что мальчик сирота, что ей семьдесят три года, и что она очень боится, что ребенок останется один, так как сил у нее нет. Говорила сбивчиво, как будто чего-то стесняясь. Витя крепко-крепко держал ее за руку, и столько страха и отчаяния чувствовала она через это рукопожатие, что сердце у нее упало куда-то вниз. «Господи, как я его тут оставлю, одного, маленького!?»

Женщина, сидящая за столом, устало смотрела на нее, потом взяла папку и спокойно спросила бабушку:

- Фамилия, имя, отчество ребенка.

- Воронин Виктор Андреевич.

- Сколько лет?

- Шесть.

- Документы на Витю и его родителей у вас с собой?

- Да, я все принесла.

- Давайте мне. У ребенка есть братья, сестры?

- Брат на фронте воюет, сестра – здесь, в Ленинграде, у соседей семьи осталась.

- Вы не корите себя. Все вы сделали правильно. Голодно и у нас тут, но ребенок выживет, и еще мы ждем очередь на эвакуацию. Детей вывезут на Кавказ, где тепло и нет войны. Вы приходите к нам, к нему. Если что-то поменяется в вашей жизни, вы его сможете всегда забрать. Если он поедет в эвакуацию, обязательно сообщим, где мы будем. Меня зовут Прокина Светлана Васильевна. Вы всегда меня сможете найти.

- Спасибо, Светлана Васильевна. Легче стало на душе.

- Катя, Катя, иди сюда.

Прибежала маленькая светленькая девочка, Витиных лет. Улыбчивая, голубоглазая, смышлёная.

- Катюша, отведи Витю на кухню, попроси Тамару Петровну покормить его, ладно?

Девочка взяла Витю за руку и, улыбаясь, сказала:

- Пошли, мне столько тебе нужно всего показать. А бабуля придет к тебе завтра.

Витя глянул на бабушку снизу вверх, помахал ей рукой и пошел за девочкой.

Анна Семеновна вышла из здания с чувством выполненного долга, она убеждала себя, что все сделала правильно, а что было бы с Витей, если вдруг она, также, как и многие ее знакомые, тихо умрет во сне? Что будет с малышом? Пожилая женщина очень долго добиралась до своего дома, очень тяжело поднималась на свой второй этаж. Голова кружилась, ноги опухли, она три дня почти ничего не ела. «Завтра схожу за своим хлебушком, маленькими кусочками поем его, запивая кипятком, и схожу к Вите, посмотрю, как малыш устроился», - подумала она, повалившись на старенький диван.

Глава 3.

Катя Иванова и Витя Воронин очень подружились. Жизнь быстро находит замену пустоте. Остались дети без родителей и близких, и тут же объединились и создали свою маленькую микрогруппу, в которой тепло, уютно, надежно. Они вместе играли, вместе ели, спали на соседних кроватях. Еды было не вдоволь, но тяжелого голода, который уже ранее испытал Витя, не было. Вскоре у Вити появился сосед справа – Володя Жданов. Его в детский дом привела девочка, двоюродная сестра. Он первую неделю все время плакал, ни с кем не общался. Потом подружился с Витей и рассказал ему, что, когда сестра уводила его из комнаты, там остались лежать мама и братишка.

Потом в детском доме появились сестры Катя и Женя и их старший брат Валентин. Валентин быстро сдружился с более старшими ребятами, близкими ему по возрасту, а сестренки стали большими подружками Володе, Вите и Кате Ивановой. Воспитательница Светлана Васильевна привыкла, что они всегда вместе, впятером, старалась поддерживать эту дружбу, искренне считая, что в группе малышам легче переносить все тяготы сиротства и лишений. Она часто не уходила домой ночевать, оставалась с детьми, читала им вечерами книжки, рассказывала сказки. Они сдвигали несколько кроватей рядом, Светлана Васильевна садилась в центр, дети облепляли ее со всех сторон, грея друг друга своими телами, и лежали, не шелохнувшись, слушали ее приятный ласковый голос. В ее сказках всегда все заканчивалось хорошо, правда до конца сказку вряд ли кто дослушивал, малыши, пригревшись, друг за другом засыпали, а воспитательница потом закрывала их поверх одеял старыми тулупами и шла убираться в их групповом помещении.

Так прошло два месяца. Наступила весна.

Глава 4.

Директор детского дома Егор Кузьмич Ронин ждал своей очереди на эвакуацию. Он очень нервничал, питание становилось очень скудным, дети слабели, у многих началась цинга. Болезни такие, о которых раньше Егор Кузьмич никогда не знал и не слышал. Ему и детям его детдома очень повезло с доктором. Нина Аркадьевна Ястребова в июне 1941 года закончила мединститут, диплом врача-педиатра получила, когда уже началась война. Ее не призвали на фронт, направили работать главврачом к детям. Совсем юная девочка, но умная, хваткая, любознательная и решительная. Она варила отвары из коры каких-то деревьев, отпаивала им детей, чтобы облегчить хоть как-то страдания от постоянной зубной боли и цинги. Лекарств не хватало катастрофически. Чаще всего дети к ним попадали в крайне истощенном состоянии, она цеплялась за жизнь каждого ребенка и пыталась спасти, поднять его на ноги. Не всегда ей это удавалось. На кладбище было уже двадцать семь могилок, и Нина и Егор Кузьмич помнили всех детишек, воспринимая каждую детскую смерть, как огромную трагедию и большое личное горе.

Когда умерла первая пятилетняя девочка, Нина прибежала к нему в кабинет и с порога крикнула:

- Я ничего не смогла сделать! Надя была очень слабенькая, но вчера она начала улыбаться, Егор Кузьмич, я думала, что это хороший знак, что мы выкарабкаемся, а утром захожу к ней, а она уже вся холодная. Два часа назад была живой, спала, а потом я, наверное, уснула, и она, она умерла, как ее жалко. Не смогла, не смогла спасти…

Она рыдала, сидя у него за столом, сама плакала, как маленькая девчонка, слабая, беззащитная перед страшным лицом голода, который за неделю человека делает нежизнеспособным.

Егор Кузьмич попытался успокоить ее:

- Нина Аркадьевна, вы же так боролись за нее, лекарства выпросили, видно, поздно уже было, у малышки уже был путь невозврата. Так бывает. Мы, люди, часто очень малы и ничтожны перед смертью, она кого-то оставляет тут, а кого-то убаюкивает и забирает с собой. Не мучьте себя, не плачьте…

- Егор Кузьмич, у маленькой девочки столько еще могло быть в жизни и плохого и хорошего, но все – ниточка жизни оборвалась. И ничего нельзя уже сделать, ничего.

Они еще долго в тот вечер сидели в кабинете и разговаривали. Нина всегда была восторженной, немного наивной, но бесконечно доброй и открытой. Она поэтому и выбрала медицинский институт, потому что очень любила помогать людям.

- Егор Кузьмич, воспитатель Зоя Петровна сегодня ездила со старшими детьми в госпиталь выступать перед ранеными, и там ей главврач, Бэлла Яковлевна, рассказала, что немецкие врачи ставят опыты над маленькими детьми. Забирают у них много крови и наблюдают - выживет ребенок или нет. Специально заражают их тяжелыми вирусными заболеваниями, потом оставляют в ледяных комнатах, засекают время – сколько организм может бороться. Что это? Как такое может делать взрослый человек, врач, с ребенком? Думаю, что мы еще многого не знаем про армию Гитлера, люди, способные на такое, оставят после себя миллионы умерщвленных, не погибших солдат и офицеров, а именно замученных, расстрелянных, уничтоженных, как мусор.

- Нина, я тоже много об этом думаю, ведь они культурная нация. Они же не дикари из джунглей, где убить другого человека ничего не стоит, для аборигенов это привычное дело, которое они видят с самого своего рождения. А тут – работают театры, в стране много писателей, поэтов, ученых, много общеобразовательных школ.

- У них ведь у каждого, Егор Кузьмич, есть свои дети, младшие братья и сестры, а такие изверги…

Они сидели долго, Егору Кузьмичу нравилась эта девочка-врач, она ему напоминала младшую сестру Марусю, которая осталась вместе с родителями в Витебске. Что теперь с ними? Немец наступал так быстро, что они не успели никуда уехать, точно остались там, в оккупации, теперь с ними нет никакой связи, а те люди, которые были в Витебске, когда вошли немецкие войска, рассказывали страшные вещи. Он старался гнать плохие мысли от себя, понимая, что сделать пока ничего нельзя. Фашисты очень быстро шли по нашей земле, занимая город за городом, их скорость захвата российских городов была чудовищна быстра. Кто мог подумать такое полгода назад? Он должен дождаться эвакуации, вывезти детей в безопасное место, а потом что-то предпринять, чтобы узнать о судьбе мамы, сестры и бати.

Глава 5.

Юлия Евгеньевна сразу поняла, что у Нины что-то случилось на работе. Она была заплаканная, глаза распухшие, губы и нос отекшие.

- Ниночка, что? Что случилось?

- Мамочка, у меня опять умерла маленькая девочка, я не смогла ничего сделать. Когда я увидела ее гробик, я разрыдалась.

- Нина, я тоже хорошо помню своего первого умершего пациента. Разум отказывается понимать в такие моменты, что ничего было сделать нельзя. Винишь себя, некоторые вообще уходят из профессии после первого покойника. Сейчас нет у тебя времени на самобичевание. Нужно думать о других малышах. Моя родная, прими эту боль и стань сильнее.

- Мам, я все понимаю, но в голове не укладывается, что девочка была бы жива, если не война. Как можно было допустить эту войну?!

Юлия Евгеньевна напряглась, такие разговоры ни к чему хорошему привести не могли. Дочь эмоциональная, вспыльчивая, горячая. Только не обсуждение политики!

- Нина, тебя письмо ждет. От Василия. Я положила его в твою комнату на стол.

Дочь вспыхнула, стала торопливо снимать пальто, пошла в свою комнату. Она не спеша вскрыла конверт и погрузилась в чтение. Вася писал, что попал в мотострелковый полк, что они в шестидесяти километрах от фронта, что войну слышно постоянно. И еще он написал ей, что очень скучает и постоянно о ней думает. Нина долго сидела, выпрямив спину, натянутая, как струна. Столько было нервного напряжения в ее позе, столько отчаяния и боли. Она вспоминала свое прощание с Василием и полностью погрузилась в тот вечер, в то расставание у вагона поезда…

- Нина, нас вроде определили в одну часть с парнями из нашего двора. Это же очень хорошо. Я этому так рад! А ты, Нина, как думаешь, - это же хорошо?

- Очень хорошо, - тихо сказала она и подумала, что они что-то не то говорят, что что-то очень важное замалчивается и нет слов, чтобы проговорить это, - Вася, может такое случится, что мы больше не увидимся… Нет, ты не перебивай меня! Ты должен знать, что в последнее время дороже тебя человека нет в моей жизни. Наверное, неправильно, что я это говорю тебе, девушки должны быть скромными. Но я хотела тебе это сказать, я всегда была прямая и открытая. Я буду ждать тебя всегда, каждую минуту, ты знай это…

- Ниночка, я люблю тебя, ты, ты, - в глазах у Василия стояли слезы, он нервничал, торопился, сбивался, - ты тоже знай, что я люблю тебя, давно, со второго курса. Никого нет лучше тебя.

Они обнялись и как-то неловко поцеловались, всю силу чувства передавали руки, губы еще не умели этого делать. Молодые люди крепко обнялись, и казалось, что в тот момент, не было силы, которая могла бы их оторвать друг от друга. Но поезд медленно поехал, и Вася уже бегом догонял его, чтобы запрыгнуть на ступеньки. Нина махала ему, пока поезд не превратился в точку. Как теперь жить без него девушка не знала, в тот момент казалось, что она осталась совершенно одинокой и несчастной, что не сможет прожить без Василия и дня…

Нина очнулась. Да, тогда казалось, что и дня не проживет. А вот прошло уже полгода. Они часто писали друг другу нежные письма, и она постоянно твердила себе: «Вот кончится война, и ко мне вернется с фронта муж». Нина еще раз перечитала письмо, вышла к маме.

Они потом долго сидели, обнявшись. Юлия Евгеньевна очень дорожила такими моментами, Нина все реже бывала дома, часто оставалась ночевать на работе, ей всегда казалось, что, если она будет рядом, то ничего плохого с детьми не случится. Она спасет, она поможет. Юлия Евгеньевна хотела сегодня сказать дочери, что получила повестку из военкомата. Она будет проходить службу в военно-санитарном поезде, в котором оборудована хорошая операционная. Она знала, что опытные хирурги очень нужны фронту, почти все ее коллеги уже воевали с первых дней войны. Ее не отправляли на войну из-за курсов, которые она вела в своем отделении. Ей поставили задачу в начале июля 1941 года – за три месяца подготовить высококвалифицированных фельдшеров, умеющих делать все… Она выпустила два выпуска, молодых, горячих, за все берущихся медработников, они все уже были на передовой, писали ей письма. Теперь едет на фронт и она. Юлия Евгеньевна посмотрела на уснувшую на ее плече дочь и решила, что просто напишет ей записку. Обеим так будет проще.

Глава 6.

Всю ночь Володю Жданова сильно морозило. Он никак не мог согреться. Утром его разбудили голоса друзей:

- Кать, смотри, Володя весь в пятнышках.

- И правда. И все лицо и шея. И руки. Вить, да разбуди ты его!

- Вовка, вставай. Ой, он горячий!

- Жень, беги за Ниной Аркадьевной!

- А я Светлану Васильевну позову!

Вова проснулся, сел на кровати. Стал разглядывать свои руки. Какая-то сыпь – на ладошках, даже на пальцах под ногтями. Вокруг него собралась детвора, все галдели. Светлана Васильевна всем велела отойти от Володи, сама села к нему на кровать, обняла его:

- Сейчас придет Нина Аркадьевна, спросим у нее, что с тобой.

- Я умру? У мамы вроде таких пятнышек не было перед смертью.

- Ну что ты? Это может быть диатез, ну такая детская болезнь, когда съешь что-нибудь сладкое и высыпает сыпь.

«Какое сладкое? Какой диатез, что ты несешь, - мелькнуло в голове у Светланы Васильевна. - Дети кроме черного хлеба, да жидкого пшенного супа ничего не видят. Тут что-то другое».

- Ветрянка, - коротко бросила подошедшая Нина Аркадьевна. - В изолятор его забираю.

- Это куда еще? – забеспокоился Витя. - Не надо Вовку никуда забирать!

- Если я его оставлю здесь, завтра все такие будете. Ветрянка -острозаразное заболевание. Где он мог ею заразиться?

- Идти можешь?

- Могу.

- Ну все, ничего с собой не бери, давай руку, потихоньку пойдем.

Ребята вмиг загрустили. Они уже знали, что если Нина Аркадьевна забирала кого-то в этот самый изолятор, то дело плохо. Многие потом не возвращались. Дети тоже по-своему как-то понимали, что такое смерть, и это вызывало страшные картинки в голове. Смерть забирает все силы у человека, делая его недвижимым, он уже не может ни улыбаться, ни говорить, ни гулять по двору. Он становится как тряпичные куклы у девчонок. Ребята решили обязательно тайком навещать друга, чтобы он не превращался в тряпичную куклу, они ведь будут с ним разговаривать, и он не уснет, не станет недвижимым. А то, что смерть приходит только во сне, они не сомневались.

Глава 7.

Володя лежал в изоляторе один. Нина Аркадьевна разрисовала его всего зеленкой, долго смеялась, рассматривая потом свои художества. Сказала, что он пролежит здесь три недели, пока пятнышки не превратятся в корочки и не отпадут. Все его тело жутко чесалось, но сильно чесать было нельзя. Он мучился, но держался. Каждую ночь к изолятору прибегали его друзья. Они разговаривали через дверь, смеялись, передавая ему все новости. Володя потом весь следующий день ждал их прихода, он понял, что сначала должно стемнеть, потом должно пройти еще немного времени, и они появятся. Нина Аркадьевна знала, что они прибегают к нему, но не запрещала, просила только не подходить к нему и разговаривать через дверь.

Он очень подружился со своим доктором. Нина Аркадьевна была веселой и доброй. Один раз, правда, он видел, что она была с заплаканными глазами. Володя уже научился понимать, когда людям плохо, глаза становились у людей совсем другими. Доктор Нина ночью пошла домой навестить маму, а вместо себя оставила ночью дежурить тетю Полю, медсестру, которая всегда делала детям уколы. Утром Володя, как только увидел Нину Аркадьевну, сразу понял, что она плакала. Когда она его осматривала, он спросил, что ее так расстроило.

- Внимательный ты, брат Вовик, внимательный. Маму мою забрали на фронт. Она уже восемь дней, как работает в госпитале. Отец погиб в первую неделю войны, до сих пор не могу с этим смириться. А теперь боюсь за маму. Уехала молча, ничего мне не сказав, расстраивать, видно, не хотела. Просто написала записку, что будет работать в военном санитарном поезде. А плакала я потому, что вчера встретила мамину приятельницу из больницы, и она сказала, что несколько врачей, которые работали, как и мама, в санитарном эшелоне-госпитале погибли, их с воздуха разбомбили немецкие самолеты, хотя на поезде были нарисованы красные кресты, было абсолютно понятно, что он был не военный, а санитарный. Я очень за маму испугалась. Ведь разбомбить эшелон могут в любую минуту, как тут убережешься?

- Она же живая. Зачем плакать? Расстраиваться надо тогда, когда получишь плохие новости. Они всегда быстро доходят…

- Да уж воистину – устами младенца глаголит истина.

Доктор Нина улыбнулась, обняла Володю, начала осматривать его тело. Он ничего не понял из того, что она сказала, но почувствовал, что сумел как-то ее успокоить.

- Скоро ты вернешься к своим друзьям, дело идет на поправку.

Вова очень обрадовался. В изоляторе, конечно, кормили лучше, вечером давали не кусок хлеба с чаем, а немного каши, горячей, густой, тягучей. Володя ел ее очень медленно, потом облизывал ложку, залезая языком во все-все изгибы, потом тщательно вылизывал всю тарелку. Чувства сытости не было, каши было очень мало, но она была невероятно вкусной. Вова решил для себя, что когда кончится война, они с ребятами прямо ведро каши сварят и съедят. А не хватит ведра, еще одно сварят. Эти мысли были очень приятными, он укрылся одеялом и не заметил, как уснул.