По закону аталычества

Вечером, как обычно, прибежали друзья и сообщили главную новость -дошла очередь до их детского дома на эвакуацию, скоро они поедут в поезде.

Глава 8.

Егор Кузьмич с полчаса наблюдал из окна своего кабинета за погрузкой вещей на грузовики. Он рвался на улицу, потому что все, по его мнению, делалось не так, как надо. Но уйти с кабинета не мог, так как ждал телефонного звонка с минуту на минуту. Дверь его кабинета рывком открылась. На пороге стояла Светлана Васильевна, запыхавшаяся, с растрепанными волосами.

- Егор Кузьмич, а четыре мешка с подушками брать?

- Да зачем же мы будем тащить с собой подушки? Лучше одеяла ватные возьмите, их можно свернуть и положить под голову, ими можно укрываться. Мы же уже обговаривали это!

- Я поняла, - тихо сказала Светлана Васильевна и вышла.

«Ну зачем я так грубо? - сердце свернулось в клубок и жалобно заныло. - Можно было подобрее как-то сказать». Егор Кузьмич нахмурился, выглянул в окно, решив крикнуть что-нибудь одобряющее Светлане Васильевне, когда она выйдет во двор.

Раздался резкий телефонный звонок. «Ну наконец-то! – мелькнуло в голове Егора Кузьмича, - Наконец-то!».

Он ждал звонка председателя Ленинградской городской эвакуационной комиссии Бориса Михайловича Мотылева. Борис Михайлович дружелюбно поздоровался:

- Все готово, Егор Кузьмич? Мы планируем вас отправить завтра к вечеру.

- Грузимся, поехали в госпиталь за лекарствами. Документы, детей собираем. К вечеру управимся.

- Егор Кузьмич, тут такое дело, - Борис Михайлович замолчал, как - будто боялся сказать что-то, - Мы вам еще 87 детей добавляем из дошкольного детдома № 40, - и поспешно добавил, – с ними 9 воспитателей, врач и няни. Егор Кузьмич, все понимаю, ну некуда мне детишек деть, отберем постарше, шестилеток, доедете… Ну что ты молчишь?

- Я понял, беда такая, город в блокаде, ребятишки гибнут под бомбежками. Но как их всех довезти? Почти 250 детей с моими. Эх, Борис Михайлович, как сдюжить? Как управиться?

- Егор Кузьмич, хоть какой-то шанс будет спасти их, а тут помрут ребята от голода. Да и удержим ли город – непонятно. Самим умирать не страшно, пожили, а ребята, - голос дрогнул, осип как-то, - с Божьей помощью, а, Егор Кузьмич?

- Все понял. Детей везите к нам, документы, вещи, все, что есть. Сопровождающих жду познакомиться. Здесь все ночевать будем, отсюда всем отрядом и двинем к вечеру.

Глава 9.

Нина Ястребова в госпитале битых два часа ждала главного врача. Она заглянула во многие палаты, поговорила с медсестрами, поняла, что медикаменты есть, но их немного. Она тысячу раз в голове крутила свою пламенную речь. Что ехать с детьми далеко, что дети слабые, что многие не болели ветрянкой, корью, что, не дай Бог, в дороге случится эпидемия, что нужны жаропонижающие, зеленка, лекарство от поноса. И бинты нужны и стерилизаторы и шприцы. Еще какие-нибудь обеззараживающие средства. Главное, чтобы много всего дали.

Нина не представляла себе, как она, старший врач эвакуации, справится со всем этим. Часто вспоминалось начало работы в детском доме. Сначала детей было пятьдесят шесть, дружные, ко всему приученные, они преданно и верно полюбили ее, а она всей душой их. Она научилась, когда не было медсестры, небольно делать уколы, научилась лечить расстройство желудка и воспаленное горло. Она училась и привязывалась к ним. А потом детей стали привозить каждый день. Это были дети фронтовиков, дети погибших от бомбежки и умерших от голода жителей Ленинграда. Она старалась их чаще и дольше обнимать, страдала вместе с ними и очень боялась, что не выдержит и превратится просто в нюню с трясущимися руками и подбородком. Слезы всегда были близко…

- Кто приехал за медикаментами? Пройдите ко мне в кабинет.

Нина пошла туда, где была открыта дверь.

- Здравствуйте. Я из детского дома. Я хотела с вами поговорить, хотела попросить лекарств много, всяких…

Нина сбилась и смутилась. На нее смотрел пожилой доктор, лет шестидесяти, устало согнувшись.

- Мы везем много детей, дорога долгая, недели две, может возникнуть инфекция, дети ослаблены, истощены.

- Как вас зовут?

- Нина, Нина Аркадьевна Ястребова.

- Нина Аркадьевна, мы собрали все, что только можно, соседние госпитали тоже утром детишкам лекарства привезли. Вы повезете и несколько детей нашего медперсонала. Только довезите их, Нина, Ниночка!

Врач опустил голову. «Он очень устал», - мелькнуло в голове у Нины.

- Спасибо, спасибо, не могу найти слов, большое спасибо!

- Берегите себя, девочка! Спускайтесь во двор, сейчас начнут выносить медикаменты в коробках. Встречайте.

Нина, попрощавшись, побежала во двор. Два часа она принимала коробки с лекарствами, их складывали в два грузовика, потом накрыли брезентом. Счастливая и благодарная Нина, с чувством абсолютной победительницы, только к вечеру поехала к детскому дому.

Уже в машине Нина спохватилась, что даже не спросила, как зовут доктора, что не нашла слов, чтобы поблагодарить его. «Обязательно потом его найду и все-все ему скажу», - она твердо решила, что именно так и сделает.

Глава 10.

Егор Кузьмич зашел в актовый зал, обвел глазами всех собравшихся. Вот здесь сидят все наши, сбились в одну кучку. Сколько с ними вместе прожито. Он работает директором детского дома всего пять месяцев. В боях под Москвой в начале ноября 1941 года был ранен в руку. Тяжело ранен. Месиво было вместо руки. Руку отняли. Его списали и отправили в Ленинград руководить детским домом. Все случилось так быстро, что он толком ничего не понял. Оказавшись в стенах нового места работы, бывший фронтовик очень растерялся. С него сразу стали спрашивать: сколько грамм хлеба в пайке у детей, учатся ли семилетние, как они обеззараживают питьевую воду. Вопросы сыпались целый день, проблемы возникали вслед за вопросами. А он пытался их решать один, с коллективом, в министерстве, с руководителями заводов, в военкомате. И так каждый день с пяти утра до глубокой ночи. Шутка ли – больше ста пятидесяти детей, обездоленных, жалких, голодных мальчишек и девчонок. Сейчас ему предстояло новое дело – увезти их из города, вокруг которого безжалостный враг.

Он решил сначала довести до всех время отправки, маршрут следования, обсудить все организационные вопросы, а потом познакомиться с воспитателями из другого детского дома.

Его все внимательно слушали, что-то записывали. Разбились на группы, обсудили, кто будет старшим в каждом вагоне. Люди были собраны, малоэмоциональны. Егор Кузьмич грустно подумал, что сопровождающие все возрастные, что тяжело им будет в дороге, на чужбине. Потом спохватился: «Ну какие возрастные? Просто большое горе и подлая война превратили всех людей разного возраста в стариков и старух. Столько беды уже все увидели за этот неполный год войны, вот и потухли глаза, опустились плечи, пожелтело лицо. Ничего. Вернется детский смех и появятся на улицах беременные женщины. Жизнь и мир обязательно вернутся».

Затем познакомился поговорил и со всеми новыми педагогами. Пытался запомнить хоть кого-то по имени, но грустно потом констатировал сам себе, что не запомнил никого. «Люди все хорошие, знающие, познакомимся в пути», - решил для себя Егор Кузьмич.

Спать не ложились. Возили на станцию к эшелону в грузовиках вещи, медикаменты, продукты. Затем пришла очередь и для перевозки детей. Всех посадили в открытые грузовики, укрыли одеялами. Все молчали. Ехали по дороге жизни медленно, одна машина ровно вслед за другой. Город остался позади, весь темный, мрачный. Егор Кузьмич пытался приободрить себя, думая, что все самое тяжелое и страшное осталось позади. Впереди была неизвестность, долгая и тяжелая дорога, но они ехали на юг, а юг России всегда называли «хлебным краем». «Ничего, все как-нибудь сложится», - думал он.

Их эшелон стоял на запасном пути. Был апрель, но ночами было холодно и сыро. Затопили печки в вагонах, чтобы дети сразу согрелись. Вагонов было четыре, раньше они были товарными, а сейчас их немного переделали для перевозки людей. Установили полки, в каждом вагоне в углу была печка-буржуйка. Приняли решение, что старшие дети будут спать на верхних полках по одному, маленькие по двое на нижних.

Своих детей и детей из другого детского дома перемешали, чтобы сдружились за дорогу. Воспитателей, нянь тоже. Один из четырех вагонов был штабным. В нем был лазарет, кухня и склад всего нужного.

Дети зашли в вагоны тихие, покорные, молчаливые. Полина Николаевна Базарова, завуч и правая рука Егора Кузьмича, вместе с ним прошла по всем вагонам, поговорила с сопровождающими и детьми.

На нижней полке увидели маленького мальчугана, он сидел один, сгорбившись, испуганный, жалкий.

- Как тебя зовут?

- Марк Сердюков.

Полина Николаевна присела к малышу на полку, обняла его, достала из кармана два цветных карандаша, протянула мальчику. Он взял подарок, широко улыбнулся, тут же стал что-то рисовать на стоящей на полу коробке.

Егор Кузьмич подозвал мальчиков из своего детдома:

- Боря, Боря Маркин и Валентин Еремин, идите сюда!

Мальчишки прибежали, возбужденные, шумные.

- Мальчики, будьте рядом с Марком, он маленький, и ему очень одиноко.

- Егор Кузьмич, а может я его к сестренкам отведу- Кате и Жене, там есть рядом полка пустая, на ней просто вещи лежат. Мы вещи на третью полку положим, и ему будет, где спать. Там еще Володя Жданов и Витя Воронин.

- Давай так и сделаем.

Полина Николаевна на прощание крикнула Марку:

- Приду попозже к тебе, посмотрю, как ты устроился!

Она взяла пустой рукав директора под руку, чтобы идти дальше, потом остановилась и грустно сказала:

- Этот мальчик в 40 детдом привезен неделю назад, не адаптировался еще, остался один живой в своей семье. Дворничиха случайно его нашла, привезла на коляске. Буду заходить к нему, а пока - пойдемте дальше.

- Полина Николаевна, иногда думаю, я, наверное, в первый раз в своей жизни в такой ситуации, когда вообще не знаю, что ждет нас впереди. Такая ответственность за этих малышей, у многих, как у этого Марка, вообще больше нет родных в живых. Как со всем этим справиться?

- Ох, Егор Кузьмич, Вы меня пугаете! Я настроилась, что мы обязательно доедем до места, довезем детишек, спасем всех и будем ждать их родителей живыми с фронта.

Директор улыбнулся глазами, нежно глядя на Полину Николаевну.

- Не так давно узнал я Вас, но поражаете Вы меня своим непробиваемо– светлым оптимизмом. Ну ничего Вас не берет, ну не прилипает к Вам грязь, боль и страх. Светлый Вы человек.

- А как по-другому с этим справиться? Все будет хорошо! И только так. Будешь верить в это, значит так и будет! – сказала она уверенно.

Они разошлись устраиваться сами по разным вагонам. Он долго думал о том, что сколько таких светлых душой людей, чистых, справедливых, может даже где-то наивных, жило вокруг него до войны. Такой была его мама, Елизавета Карповна. Помнится, подрался с соседским мальчишкой, Юркой Карпенко, ох и крепко они тогда сцепились. Подлючий он был страсть, исподтишка все норовил всем гадости делать. Причем, гадости эти придумывал изворотливые. То девчушке с густыми кудрявыми волосами гудрон на голову нальет, то пуговицы у тулупов срежет мальчишкам в раздевалке в самый лютый мороз, то болячкой на губе специально тычется в кран, чтобы потом наблюдать, как ребята из этого крана воду пьют, прильнув к нему губами. Порвал он тогда Юрке в драке майку. Его семья была зажиточная, пасека своя была, и мать его и бабка постоянно торговали медом на рынке. Майка эта точно была не последняя. Прибежала его мамаша вместе с Юркой к ним домой и давай орать, что я, бандит, ее сыночка избил и майку изорвал. Мама молча стояла, хмурилась, потом сказала мне: «Снимай свою майку, - я обомлел. Вот у меня-то она точно была одна-единственная, из отцовской перешитая. - Отдай, - развернулась и ушла в дом.

Я потом ей рассказал, кто такой Юрка, что он небедный и маек у него полно. Но она спокойно гладила меня по голове, а потом прижала к себе и говорит: «Эх, сынок, запомни, лучше отдавать, чем брать!» И всю жизнь его мать последним делилась и отдавала все, что у нее было. Часто люди обманывали ее, взяв деньги в долг, а потом не отдавали, уверяя, что ничего она им не давала. Мама расстраивалась вроде, а потом опять давала им же в долг. И ведь последнее. Верила и помогала людям. Тоска сжала сердце. Жива ли его матушка? Он ничего не знал о ней с самого начала войны. Его семья жила в Витебске, а там уже давным-давно орудовали фрицы. Испарина выступила у него на лбу, всю грудь заложило. Ноющая тревога постоянно жила в его сердце, большая черная, испепеляющая. Вот сейчас она выпрямилась, как пружина и готова больно ударить его, наотмашь. Он научился прогонять ее на время, как-то отвлекаться. Егор Кузьмич нахмурился и решил пойти в штабной вагон, чтобы познакомиться с врачами и поварами из другого детского дома. Это обязательно нужно для дела, ведь он здесь за все отвечает, и ему никак нельзя давать слабину себе ни на минуту.

В вагоне-столовой всем управляла Горошина Тамара Петровна, пожилая женщина, ну никак не похожая на повара. Это была не розовощекая улыбчивая толстушка с ямочками на щечках, а сутулая, худая изможденная женщина с грустными глазами. Егор Кузьмич знал ей цену. Она из скудного запаса провианта каждый день умудрялась кормить детей, ну хотя бы раз в день горячим супом. А какой плов делала из перловки! Солдаты одной из воинских частей отдали им мешок перловки и десять банок тушенки. Как она радовалась! Несколько раз умудрилась накормить всех помимо супа еще и пловом. Плов получился наваристым, все зернышки перловки набухли, напитались жиром и пахли мясом. Порции плова были большие, все ребятишки тогда наелись досыта.

У нее было три помощницы – три сестры, три молодых поваренка, которым она много что могла доверить. Юля, Оля и Света Токаревы – милые девчушки, которые учились у нее всему – как экономить продукты, вкусно варить, чисто убирать. Они сами были воспитанницами их детского дома, закончив школу еще до войны, выучились на поваров, пришли на практику в свой родной детский дом, да так и остались с Тамарой Петровной. В прошлом году они завели огород, чтобы была своя морковка и картошка. Огород разросся, старшие ребята и воспитатели с удовольствием возились в земле. В этом году весной посадили вишню и черную смородину, по осени хотели посадить яблони, много яблонь, чтобы не выдавать по одному яблоку за обедом, а чтобы было их вдоволь, сколько хочешь. «Именно сестры придумали кроме огорода посадить и сад, - с улыбкой подумал Егор Кузьмич, - все война испортила, все пошло не так, как мечталось».

Тамара Петровна и Юля чистили картошку, Оля и Света вместе с другими двумя женщинами раскладывали мешки, коробки, утварь.

- Ой, Егор Кузьмич, проходите! – звонко крикнула Света, - мы обустраиваемся.

- Здравствуйте, здравствуйте! Помощь нужна?

- Да мы почти все уже сделали. Егор Кузьмич, это Надежда Борисовна и Татьяна Викторовна, повара из 40 детского дома.

Егор Кузьмич внимательно разглядывал новые лица: «Добродушные, шустрые, в глаза смотрят прямо, та, которая повыше, Татьяна Викторовна, улыбчивая, видно, что детей любит. Надежда Борисовна, посдержаннее, но тоже хорошая, - решил Егор Кузьмич, - Видно все же мамины гены сказываются, все хорошие у меня», - внутренне улыбаясь, подумал он.

Потом они долго беседовали, планировали, как им сэкономить питание, где запастись углем, чтобы хотя бы раз в день топить печь и варить горячую похлебку детям. Он вроде запротестовал от слова «похлебка», но Тамара Петровна ему сказала, что они будут варить жидкое второе, чтобы больше еды получилось, и чтобы дети ели именно еду с бульоном, так как это полезно для их желудков. На их главный вопрос: «Сколько будут добираться до места?» - у Егора Кузьмича не было ответа, он думал, что недели две, поварам сказал, что месяц, чтобы тратили продукты экономно.

Придя к себе в купе, он еще раз решил все обдумать. Путь их был неблизкий – до станицы Чамлыкская Краснодарского края. В Краснодаре их должны встречать на перроне и отвезти в станицу, это недалеко, в двадцати километрах от города. Разместятся они в бывшем санатории железнодорожников. Санаторий большой современный, в нем хорошая лечебная база. Рядом госпиталь, по задумке - дети будут туда ходить, помогать раненым, выступать с концертами. Продуктов им, если экономно, хватит месяца на два, летом в Краснодаре легко будет посадить огород, может заведут какую живность, старшие дети будут помогать, должны выжить. Пугало только то, что он видел вот уже несколько часов за окнами. Горе, огромное горе, которое текло вместе с людьми, выплескивалось за края, подбиралось, колыхалось и опять текло. Кругом страна двигалась, все с узлами, малыми ребятами, на подводах, пешком, все куда-то ехали, оставив теплый дом, печку, погреб, пахнущий квашеной капустой.

Егор Кузьмич в 1938 году был в Германии, в составе советской делегации. Он хорошо помнил свой восторг особенно от туалетной комнаты немцев. Светлый кафель, белый унитаз, большая ванная, шторка, чтобы не было брызг на полу, как он потом догадался. А как вкусно пахло мыло. Он дома видел только черное хозяйственное мыло, всегда одинаково пахнущее. А тут, такое красивое и ароматное, как пирожное из кондитерской.

Кругом в любом немецком доме было уютно, красиво и очень богато. В любом доме. И один вопрос сверлил его мозг: «Зачем фашисты пошли на его страну? Променяли свои чистые туалеты на наши уборные, фарфоровые чашки на алюминиевые кружки? Зачем? Нам хорошо в своей стране, мы только счастливо начали строить нашу новую социально справедливую жизнь, никого сюда не звали». И, глядя на людей, которых он видел за окнами своего вагона, он думал, сколько их останется в живых после окончания войны. Сколько?

Глава 11.