Внуки Характерников

ШИПКА

В начале июля 1877 года сотня уральских казаков, в которой находился Никанор, достигла берегов Дуная и неожиданно для засевших на другом берегу турецких войск в одну из ночей переправилась через реку, захватив плацдарм для высадки основных сил нашей армии. Под натиском русских частей турки отступили к городу Плевна (ныне Плевен), где попали в длительную блокаду. На помощь им из Турции двинулось тридцатипятитысячное войско Сулеймана-паши, до сей поры не знавшего поражений ни в одной битве. Но у них на пути, на горном Шипкинском перевале, встали стеной пять тысяч героев, не допустивших прорыва турок в тыл русской армии. Среди них были четыре сотни казаков, полторы тысячи болгарских ополченцев, остальные — наши солдаты-пехотинцы. Подойдя к перевалу, Сулейман-паша произнёс перед началом штурма:

— Пусть я потеряю здесь половину своей армии, но мы прорвёмся и ударим русским в спину.

Казаки бьются с турками. 1877 год.

НИКАНОР

Ещё по дороге к Дунаю, на границе России с Румынией, на обочине одной из лесных дорог, Никанор вдруг узнал большой серый камень, под которым когда-то давным-давно его отец спрятал своё оружие. Откопав старинные сабли и пистолеты, Никанор взял их с собой. Мог ли он предполагать тогда, что это «наследство» отца в дальнейшем спасёт ему жизнь. Волею судеб Никанор оказался среди защитников Шипки. Тридцать пять тысяч янычар, не считая мелких отрядов турецких бандитов-фанатиков — «баши-бузуков» — и немногочисленных разъездов враждебно настроенных кавказских черкесов-переселенцев, девятого августа 1877 года начали штурм Шипкинского перевала. Полчища турецких солдат, напоминавших больших серых муравьёв с красными головами (серые мундиры и красные турецкие шапочки с кисточкой) и стальными жалами (английские винтовки с примкнутыми штыками), ринулись наверх, к вершине горы. Они лезли сплошным потоком, падали, сражённые пулями защитников перевала, но прямо по их телам шли новые и новые воины, гонимые вперёд слепым фанатизмом и страхом перед султаном.

Героическая оборона Шипки. 1877 год.

Два десятка врагов, сражённых меткими выстрелами Никанора из ружья, уже лежали среди камней. Но и с нашей стороны были потери. Всё чаще падали на землю болгарские «братушки-ополченцы», орловские пехотинцы и казаки. Всё меньше и меньше оставалось патронов. Вот уже видны озлобленные лица османов со звериным оскалом и полусумасшедшими глазами. Десять... пять метров до прямого столкновения. Всё, что попадалось под руку — камни, брёвна, а кое-где и трупы самих янычар, — летело вниз на головы нападавших. Стало понятно: только рукопашная решит дело. И в этот момент над бруствером окопа поднялся, держа в руках лезвием вниз две старинные казацкие сабли, огромный воин в изорванной в клочья рубахе, пропитанной кровью. Это был Никанор Татаренко. В глазах его горел огонь — огонь боевого мага-Характерника, наводящий ужас на врага:

— Гэй-я-а-а!! — пронёсся над горами боевой казачий клич.

Никанор прыгнул в самую гущу оцепеневших турок. И закрутилась мельница смерти, кромсая тела иноверцев. Летели на землю головы в красных шапках, падали рассечённые надвое тела в серых мундирах. Это был «Танец Характерника». Воодушевлённые смелым порывом своего «русского брата», поднялись и болгарские «братушки», а с ними и орловские стрелки, и казаки. Больше часа длилось побоище. Уже горы серых трупов лежали вперемешку с камнями. Уже ручьями текла кровь к подножию гор, собираясь там в огромные красные лужи. И вдруг турки остановились, качнулись и... побежали вниз, сбивая друг друга с ног, падая на острые камни, чтоб уже никогда не подняться.

— Урус-шайтан!! Урус-шайтан!! — в ужасе кричали они, бросая винтовки и сабли.

К вечеру всё стихло. Только слышны были стоны раненых на склонах гор, да красный кровавый туман поднимался к небу, унося тысячи человеческих душ — кого в рай, кого в ад, согласно их вере и делам земным.

Наступил перерыв до утра.

Ошеломлённые таким жёстким отпором, турки ограничились артиллерийской и ружейной перестрелкой. Только на рассвете следующего дня взбешённый Сулейман-паша приказал взять Шипку во что бы то ни стало, не считаясь ни с какими потерями. Окружённые с трёх сторон защитники перевала бились весь день. Воевавшие на стороне османов черкесы зашли в тыл русского расположения, но были отброшены казаками, среди которых выделялся своей отвагой и умением воевать наш тридцатисемилетний казак Никанор Татаренко, прозванный среди своих Характерником, а среди турок — Урус-шайтаном. Он и был послан за подмогой к командующему Южным фронтом русской армии генералу Радецкому.

На усталом взмыленном коне Никанор спустился в долину и помчался в направлении ставки наших войск. Вдруг из прилегающего к долине лесочка показался небольшой отряд всадников из двенадцати человек. Это были «баши-бузуки» — турецкие бандиты-партизаны, мародёрствующие в окрестных сёлах. Пользуясь своей безнаказанностью, они под предлогом войны с «неверными» вырезали славянское население, грабя и насилуя, сжигая дома православных христиан. Увидев одинокого всадника, скачущего от Шипки через долину на белом коне, «баши-бузуки», завопив от ярости, бросились в погоню. Никанор отстреливался из ружья на ходу, привстав в седле. Вскоре трое из преследователей уже катились по земле замертво.

Баши-бузуки — турецкие фанатики-бандиты.

Но уставший конь Никанора не мог долго выдержать бешеной скачки и, скошенный пулями бандитов, упал на землю, закрыв собой хозяина, продолжая служить ему и после смерти. Укрывшись за трупом коня, казак продолжал отстреливаться. Меткой стрельбой ему удалось сбить ещё четверых. Только пятеро из двенадцати доскакали до него, приблизившись вплотную, намереваясь взять живым для последующих пыток или продажи в рабство. В этот момент у Никанора закончились патроны. Но были ещё старинные отцовские пистолеты, в сумке у седла лежащего перед ним убитого коня. Одним движением Никанор выхватил их и взвёл курки. Двойной выстрел свалил на землю ещё двух бандитов с пробитыми головами. Оставшиеся трое, осадив коней, в замешательстве топтались на месте.

И тогда навстречу им шагнул тот, за кем они гнались, рассчитывая на лёгкую наживу, — огромный казак с двумя саблями в руках. Скрестив, он держал их перед собой лезвием вниз. В глазах его бушевал огонь.

— Урус-шайтан! — в ужасе закричал один из бандитов и, повернув коня, бросился наутёк.

Двое других замешкались, прежде чем последовать его примеру. Это решило их судьбу. Две казацкие сабли, просвистев в воздухе, пронзили тела насквозь. Теперь только один всадник скакал по полю в обратном направлении, закрыв глаза, пригнувшись к шее своего коня и в страхе шепча молитву из Корана. Ему повезло — он не встретился взглядом с Характерником и потому остался жив, чтобы навсегда убежать из этой страны и потом рассказывать своим детям и внукам об ужасном Урус-шайтане.

Никанор стоял возле убитого коня. Горький ком в горле душил, предательски выдавливая слезу:

— Прощай, брат. Спасибо за всё. Ты был мне верным другом. И даже после смерти закрыл собой от турецких пуль.

Он медленно повернулся туда, куда должен был продолжить свой путь. Легко поймал одну из бегавших поблизости лошадей, оставшихся без своих хозяев. Та сама послушно подошла, признав в нём нового хозяина, лишь только он протянул к ней руку. Вскочив в седло, Никанор погнал лошадь рысью, торопясь за подмогой, чтоб успеть вернуться к вечеру. Иначе турки возьмут Шипку, спустятся в тыл нашей армии, и тогда исход всей войны может решиться не в нашу пользу.

Он вернулся к семи часам вечера с отрядом донских казаков. За спиной у каждого сидели по два солдата-пехотинца резервного стрелкового батальона. Вступив в бой, они задержали турок до подхода основных наших сил. Османы вновь были остановлены и сброшены с перевала. Ещё три дня бились герои Шипки с басурманами с переменным успехом. В шестидневном бою потери русских составили 3350 человек, турки потеряли более 7000. С 15 августа атаки на Шипку прекратились, но турки продолжали непрерывно осыпать русские позиции пулями и артиллерийскими снарядами. С этого времени началось «Шипкинское сидение» — один из самых страшных и трагических для нас эпизодов войны, продлившееся почти полгода и унёсшее ещё 8000 наших солдат. Из них 7000 замёрзли заживо.

МАРЬЯНКА — МАРИЯ — МАШЕНЬКА

Сентябрь 1877 года встретил защитников Шипки ледяным дождём с морозом и ветром. Турки изредка ещё пытались штурмовать перевал, но, поняв, что так его взять не удастся, перешли к массированному обстрелу из пушек и ружей. В то время наша армия, после трёх неудачных штурмов Плевны, взяла её в блокадное кольцо; Сулейман-паша также устроил блокаду Шипкинскому гарнизону. Немногочисленные отряды черкесов и баши-бузуков по-прежнему проникали на равнину в обход перевала, не пропуская обозы с боеприпасами и провиантом. Не трогали они только тех, кого сопровождал со своими казаками Урус-шайтан-Характерник Никанор Татаренко. Но этих поставок катастрофически не хватало. Защитники Шипки голодали. Не было дров для обогрева землянок. Часовые замерзали насмерть прямо на посту. Здесь опять проявилось братство славянских народов. Мужественно перенося все невзгоды, защитники Шипки делились последним, будь то сухарь, полено дров или щепотка табака.

Иллюстрация к эпизоду обороны Шипки.

Доставив на перевал очередной обоз, Никанор, в чёрной бурке из овчины и такой же папахе, весь в снегу, заглянул в одну из землянок, расположенную недалеко от первой линии обороны. Возле небольшой самодельной печки, сделанной из старого ведра, в котором едва тлели несколько угольков, сидела девочка-болгарка лет пяти-шести. Прямо на земле вокруг неё лежали несколько мёртвых окоченевших тел. Это были тела раненых болгарских ополченцев, не доживших до прихода обоза. Закутанная в рваную шаль поверх маленькой потёртой шубки, девочка протягивала ручонки к тлеющим в ведре углям, пытаясь согреться. Но тепла не было. Белый иней уже покрывал её одежду, лежал на ресницах и щеках, постепенно захватывая в свой смертельный плен вечного сна.

— Кто ты, дитятко? Откуда ты здесь? — Никанор присел, взял почти замёрзшего ребёнка на колени, накрыл буркой, стал дышать на закоченевшие маленькие пальчики, пытаясь согреть их своим дыханием.

— Мы с мамкой к батьке приехали с прошлым обозом. Он здесь с турками воевал. А вчера его убили, а мамка замёрзла... — девчушка неплохо говорила по-русски. — А у тебя, дядечка, хлебца нет? — девочка смотрела на Никанора с надеждой в больших чёрных глазах.

— Сейчас, милая, сейчас. Идём отсюдова, — Никанор подхватил ребёнка и, выйдя из землянки, направился к палатке, над которой вился еле заметный дымок. Там находились трое его сослуживцев-казаков. Они накормили девочку горячим кулешом, завернули в тёплый овчинный тулуп и усадили возле чугунной печки, поближе к огню.

— Как звать-то тебя, красавица? — ласково спросил её пожилой казак с пышными седыми усами.

— Марьянка.

— Мария, стало быть, по-нашему, Машенька. А лет тебе сколько?

Девочка показала шесть маленьких пальчиков.

— Ай, молодец какая! — воскликнул казак. — А я дядя Семён. А это мои сынки, — указал он на двух других казаков, сидевших в палатке, — Фёдор и Никифор. Вот и познакомились. Мы тебя, Машенька, в обиду не дадим. Ни туркам, ни кому бы там ещё. Скоро подойдут наши с братушками, и погоним басурман аж до Константинополя. А сейчас ложись-ка, милая, поспи.

Пожилой казак уложил девочку на высокий деревянный настил, подложив набитый соломой матрац и укрыв тулупом:

— Спи, моя хорошая, утро вечера мудренее.

С тех пор Марьянка-Мария-Машенька так и осталась у казаков. Те всячески оберегали её, заботясь как о родной: Семён — как дедушка, а Фёдор и Никифор — как старшие братья. Рассказывали сказки, играли с ней как могли, используя вместо игрушек гильзы от патронов. Как выяснилось, погибшего отца Машеньки звали Емельян. Он погиб, накрыв собой турецкое ядро, спасая от взрыва стоявших рядом русских солдат. Фамилию его никто не помнил, но помнили, что был он родом из самой Плевны.

Никанор, в перерывах между рейдами по сопровождению обозов, приходил проведать спасённую им девочку. Приносил еду, тёплые вещи. Один раз принёс даже тряпичную куклу, сшитую специально для Машеньки болгарскими женщинами в обозе.

И вот, десятого декабря 1877 года, после последней отчаянной попытки прорвать блокадное кольцо вокруг Плевны, турки, потеряв 6000 человек, сдались, подняв над башнями белый флаг. В город вошли русские войска. Их взору открылась ужасная картина последствий блокады. Тут и там валялись обглоданные кости съеденных лошадей, а кое-где — искромсанные человеческие тела. Голод, самая страшная пытка на земле, довёл осаждённых в Плевне турок до людоедства.

После падения Плевны наши войска двинулись к Шипке и вскоре, после нескольких боёв, зайдя с флангов, освободили от турок весь перевал. Пятого января 1878 года дружное «ура!» прогремело над болгарскими горами, и герои-защитники Шипки наконец воссоединились с остальной армией. Наши войска под руководством знаменитого генерала Скобелева, продвигаясь на юг, разгромили тридцатишеститысячную армию Сулеймана-паши, позорно сдавшегося на милость победителей. Впереди был Константинополь и полная победа России в войне. Но, как известно из истории, командование русской армии по ряду политических причин в отношениях со странами Европы не пошло до конца, подписав в пригороде Константинополя мирный договор с турками, не добив врага в его логове. Этому в большей степени способствовали боявшиеся усиления России Англия, Франция, Австро-Венгрия и Германия. Но основная цель — освобождение славянских народов от пятисотлетнего турецкого ига — была достигнута. Подвиг русских солдат навечно останется в памяти потомков болгар, сражавшихся бок о бок с нашими предками за свою свободу и саму жизнь.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Ранней тёплой осенью августа 1878 года по извилистой просёлочной дороге от станицы Николаевской Оренбургской губернии к усадьбе помещика Курилова ехала повозка, запряжённая одним, но очень могучим орловским рысаком-тяжеловесом. На повозке сидела девочка лет шести с чёрными как смоль волосами и белой как снег кожей. Вокруг неё были аккуратно уложены несколько персидских ковров, две корзины серебряной и фарфоровой посуды, рулон дорогой турецкой парчи, курительный кальян в медной чеканке и множество других диковинных для этих мест вещей. Девочка укачивала на руках маленькую тряпичную куклу, тихо напевая ей:

— А-а-а, а-а-а, вышла кошка за кота. За Кота-Котовича, за Петра-Петровича.

Впереди повозки на чёрном арабском скакуне не спеша ехал статный красавец казак с лихо закрученными усами, в белой с красным верхом папахе и в белой овчинной бурке на плечах. К его седлу был привязан повод «орловца». На груди у казака нет-нет да позванивали, ударяясь друг о друга, три Георгиевских креста и медаль. Два креста были из чистого золота — ими награждали за храбрость в бою. Третий крест — серебряный, за безупречную службу. И наконец медаль — за оборону Шипки. Казак обернулся на повозку:

— Машенька, дочка, не сиди на краю, упадёшь.

— Нееее... — протянула девочка своим тонким голоском. — Я держуся.

— Ты откуда эту песенку знаешь?

— Мне её дедушка Семён пел. Я запомнила.

Казак нахмурился, отводя глаза в сторону. Дядька Семён и два его сына погибли в последнем бою под Константинополем, когда банда баши-бузуков набрела на наш уже почти не охраняемый по случаю победы тыловой лагерь, где стояла палатка, в которой спала маленькая Маша. Только Семён со своими сыновьями оставались в карауле. Насмерть встали они на пути бандитов. Ни один не прорвался к палатке.

Но и сами казаки были сильно изранены, когда подошла помощь. Все трое умерли от полученных ран. Последним умирал дядька Семён. Перед смертью лишь спросил еле слышно:

— Машенька где?

— Здесь, Семён, здесь, — Никанор приподнял тихо спящую на его руках девочку. — Спасибо тебе и сыновьям твоим.

— Хорошо. Не зря жили. Береги её. Забери с собой, — он закрыл глаза и как будто уснул, медленно выдохнув из простреленной груди воздух.

Стоявшие вокруг — русские, болгары, сербы — молча сняли шапки. Никанор негромко, но так, чтобы услышали все, произнёс:

— Вечная память тебе и сынам твоим, и всем павшим православным людям, что легли за свободу в борьбе с нечестью, что отдали свои жизни за победу добра.

Никанор отбросил нахлынувшие было воспоминания. Опять с любовью в глазах посмотрел на девочку:

— Вот мы и приехали. Сейчас я тебя с дедушкой Ваней познакомлю. И с мамой Алёной, и с братишкой твоим старшим Ванюшкой.

— А они будут любить меня, как мамка с батянькой любили?

— Конечно, Марьяночка. Ты ведь теперь и наша дочка тоже. Они нас давно заждались. Небось все глаза проглядели.

Никанор поднёс свободную руку ко лбу, прикрывая глаза от яркого закатного солнца. От усадьбы к ним стремительно мчался гнедой конь без седла, с маленьким всадником на спине.

— Батяня-а-а! — пронзил округу радостный мальчишеский крик.

— Сыно-о-о-к! Ванюшка!

Казак, соскочив с коня, принял в объятья прыгнувшего на него сверху крепкого мальчонку и закружил, подняв над собой и громко хохоча:

— Казак! Ну казак! Настоящий! Здравствуй, кровинушка. А где ж мамка, где дедушка?

— Они у хаты ждут. Меня наперёд послали встретить. А это что? — вдруг растерянно проговорил он, увидев воз добра с девчонкой посередине.

— А это я тебе невесту привёз, как обещал, с приданым, — засмеялся Никанор.

Глаза мальчонки стали круглыми от удивления.

— Вот это да-а-а-а... — произнёс он, открыв рот. — Ну, батя, ты даё-о-о-шь...

Вдруг взгляд его упал на награды, блестевшие на груди отца.

— Ого-о-о... Ничего себе. За что кресты, расскажи.

— Расскажу, расскажу. А пока скачи обратно, вели мамке стол накрывать. Будем праздновать.

Никанор посадил мальчонку обратно на коня:

— Давай, сынку, вперёд!

Семилетний казачонок озорно крикнул, посмотрев на притихшую в повозке девочку:

— А ничего так! Красивая! — и, наддав голыми пятками по конским бокам, с радостным криком: — Гэй-я-ааа! — помчал обратно к усадьбе.

— А кричит как я. Только от радости, — задумчиво произнёс Никанор, глядя вослед маленькому всаднику.

Конец первой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ