Переменная по имени Тая

Пролог

10 лет назад...

Кабинет без окон. Бетонные стены, окрашенные в серый. Лампа дневного света гудит, моргает - вот-вот сдохнет, но никто не меняет. Здесь не принято заботиться об удобстве. Здесь принимают решения.

Алексею двадцать восемь. Он сидит на жёстком стуле, напротив - трое. Двое в штатском, но выправка военная, третий - человек из министерства, фамилию которого Алексей так и не запомнил. Да ему и не нужно. Важно не кто они. Важно - что они предлагают.

На столе - папка. Чёрная, без подписей.

— Ваш алгоритм, - говорит тот, что по центру, — уникален. Мы тестировали аналоги. Ваш - единственный, который даёт точность выше девяноста процентов.

Алексей молчит. Он знает, что его алгоритм хорош. Он писал его два года. Почти без сна, почти без денег, на съёмной квартире с тараканами и вечно ломающимся роутером. Он выстраивал нейросеть, которая предсказывает поведение человека по цифровому следу. Что человек купит. Куда поедет. Кому переведёт деньги. И - самое сложное - какую угрозу он представляет.

— Мы хотим, чтобы вы доработали систему под наши задачи, - продолжает человек.

— Какие задачи? - спрашивает Алексей.

Пауза. Моргает лампа. Один из военных переглядывается с чиновником.

— Предиктивная безопасность, - говорит тот наконец. — Выявление потенциально опасных элементов до того, как они совершат противоправные действия.

Алексей усмехается. Он не дурак. Он понимает, что скрывается за этими словами. «Выявление до того, как совершат». Это не безопасность. Это превентивный удар. Это право решать, кто виновен, ещё до того, как вина доказана. Это суд без суда.

— Я не уверен, что меня интересует такое применение, — говорит он.

Человек открывает папку. Пододвигает к Алексею.

Внутри - фотографии. Его стартап, который вот-вот обанкротится. Его мать в больнице, счёт за операцию, который ему никогда не оплатить. Его младшая сестра в инвалидном кресле - рассеянный склероз, редкая форма, нужно лечение за границей.

— Мы знаем вашу ситуацию, — говорит человек ровным голосом. — Мы не давим. Мы предлагаем партнёрство. Вы получаете финансирование. Полный карт-бланш. Ваша компания выходит на рынок с нашей поддержкой. Вы решаете все свои проблемы.

Он делает паузу. Лампа снова моргает.

— А мы получаем «Авгур». Систему, которая будет защищать страну от угроз. Разве не для этого вы её создавали?

Алексей смотрит на фотографии. На мать. На сестру.

— Я создавал её для безопасности, — говорит он глухо.

— Вот и отлично. Для безопасности.

Он закрывает папку. Поднимает глаза.

— Сколько у меня времени?

Человек впервые улыбается - сухо, одними губами.

— Разумное решение, Алексей Викторович. Срок - полгода. И помните: то, о чём мы договорились, не покидает эту комнату. Никогда.

Алексей кивает. Он ещё не знает, что только что продал душу. Что через пять лет «Авгур» выйдет из-под контроля. Что люди, которых он вычисляет, будут исчезать без суда и следствия. И что однажды - через десять лет - в его офис войдёт женщина с зелёными глазами, и из-за неё всё рухнет.

Но это потом.

А пока - лампа моргает. Папка лежит на столе. Он берёт ручку и подписывает договор с дьяволом.

Глава 1. Тая

Наши дни

Автобус трясло.

Я сидела у окна, прижимая к груди рюкзак, и смотрела, как за мутным стеклом проплывают серые коробки новостроек. Март в этом году выдался промозглым - снег уже сошёл, но тепло ещё не пришло, и земля выглядела голой, беззащитной, словно её забыли прикрыть.

В рюкзаке лежали распечатки. Пятнадцать страниц. Я перечитывала их вчера до двух ночи, делала пометки на полях, подчёркивала красным. Приложение «Нейро-Щита» для детей. Красивая обёртка. Яркие иконки. Игровые механики. Рейтинги. Таблицы лидеров. Всё то, от чего меня тошнило последние три года работы в школе.

Я знала, что увижу. Знала ещё до того, как мне прислали демо-версию. Когда корпорация такого уровня запускает «социальный проект», это всегда одно и то же: им нужен не результат, а отчёт. Не дети, а цифры. Не знания, а охват.

Но я всё равно согласилась приехать.

Не из-за денег, хотя заплатили хорошо. Не из-за строчки в резюме. А из-за дурацкой, наивной надежды: вдруг они послушают? Вдруг я смогу достучаться? Вдруг хотя бы одно детское приложение в этой стране сделают не для галочки, а для живых, настоящих детей?

Автобус дёрнулся и замер. Пробка. Я вздохнула, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Перед внутренним взором всплыло лицо Мишки - ученика из моего второго класса. Мишка не умел проигрывать. Любое соревнование - и он замыкался, уходил в себя, а потом срывался в истерику. Не потому что избалованный. А потому что дома отец бил его за каждую четвёрку. Для Мишки рейтинг - это не игра. Это приговор.

Я представила, как он открывает такое приложение. Как видит, что он не первый. Как его лицо мертвеет. И внутри всё сжалось.

— Девушка, вы выходите? — голос выдернул меня из мыслей.

Я открыла глаза. Автобус стоял у нужной остановки. За стеклом высилась стеклянная башня «Нейро-Щита» - сорок этажей стали и синего зеркального стекла. Она отражала серое мартовское небо, и от этого казалась ещё холоднее, ещё неприступнее.

Я закинула рюкзак на плечо и вышла.

На проходной меня встретил охранник - квадратный, с наушником в ухе и выражением лица «ты здесь никто». Я назвала фамилию. Он сверился с планшетом, кивнул, выдал пластиковый пропуск на шнурке.

— Конференц-зал на двенадцатом. Лифт справа.

Я шла через вестибюль и чувствовала себя букашкой. Здесь всё было огромным: потолки метров пять, панорамные окна, абстрактная скульптура в центре - не то акула, не то самолёт. Люди вокруг двигались быстро, сосредоточенно, говорили вполголоса. Никто не улыбался. Никто ни на кого не смотрел.

В лифте я увидела своё отражение. Серая водолазка, джинсы, волосы собраны в пучок, который уже слегка растрепался. На носу - веснушки, которые я в детстве ненавидела, а потом смирилась. На плече - рюкзак с дурацкой совой. Брелок подарил Мишка на Восьмое марта. Сказал: «Это чтобы вам не страшно было». Я тогда рассмеялась. А теперь смотрела на сову и думала: «Надеюсь, ты прав, Мишка. Потому что мне немного страшно».

Двенадцатый этаж. Двери лифта открылись, и я шагнула в длинный коридор, пахнущий новым пластиком и офисным кофе. Где-то гудела вентиляция. Где-то стучали клавиши.

Конференц-зал я нашла не сразу - три раза свернула не туда и чуть не вошла в серверную. Но в итоге оказалась перед массивной стеклянной дверью, за которой уже сидели люди. Человек десять. Разработчики, маркетологи, менеджеры. Все в деловых костюмах. Все с ноутбуками. Все повернули головы, когда я вошла, и я физически ощутила их взгляды: «А это ещё кто?».

Я села не в конце стола, где сидят наблюдатели, а ближе к середине. С краю, но всё же. Положила распечатки перед собой. Расправила плечи.

На большом экране уже светилась заставка: яркое, мультяшное, с логотипом «ЮниУм». Так называлось приложение. Снизу подпись: «Учись, играй, побеждай».

«Побеждай». Меня передёрнуло.

Совещание началось без меня - вернее, меня здесь вообще не должно было быть, меня пригласили как эксперта со стороны, но, судя по лицам, никто не понимал, зачем. Руководитель проекта, полноватый мужчина в очках, рассказывал о сроках запуска. Я слушала вполуха и листала распечатки, делая пометки на полях.

Через двадцать минут он закончил и спросил, есть ли вопросы.

Я подняла руку.

— Да, слушаем вас.

Я встала. Сердце колотилось, но голос звучал ровно.

— Я посмотрела демо-версию. У меня есть несколько замечаний.

Короткая пауза. Я видела, как переглянулись разработчики.

— Первое: система рейтингов. Вы ранжируете детей по успеваемости и показываете им таблицу лидеров. Это прямо запрещено рекомендациями детских психологов. Для ребёнка оказаться внизу списка - травма. Особенно для детей из уязвимых групп.

— Но это мотивация, — встрял кто-то из маркетологов. — Без соревнования нет прогресса.

— Без соревнования нет невроза, — ответила я спокойно. — Дети не взрослые. Они не умеют отделять игру от самооценки. Для них последнее место в рейтинге означает «я плохой». Это не мотивация. Это разрушение.

В зале повисла тишина. Я видела, как руководитель проекта снимает очки и начинает их протирать - нервный жест.

— Второе: дофаминовая петля, — продолжила я. — Ваши награды - звёздочки, ачивки, бонусы - завязаны на частоте входов, а не на качестве обучения. Ребёнок будет заходить не чтобы узнать новое, а чтобы получить дозу поощрения. Это механика казино, только для детей.

— Ну это вы загнули, — хмыкнул кто-то.

— Я не загнула, — я повернулась к говорившему. — Я пять лет работаю с младшими классами. Я видела, как дети впадают в истерику из-за проигрыша в обычной настольной игре. А вы предлагаете им цифровую среду, где проигрыш виден всем. Где он висит над ними постоянно. Это не образование. Это эксплуатация детской психики.

Тишина стала густой, как кисель.

Руководитель проекта открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Дверь конференц-зала открылась.

Я не сразу поняла, кто вошёл. Просто почувствовала: воздух изменился. Все как-то подобрались, выпрямили спины, поправили воротники. Руководитель проекта осёкся на полуслове и суетливо пригладил волосы.

Я обернулась.

В дверях стоял мужчина. Высокий. Сухощавый. В тёмно-сером костюме, который сидел так идеально, что сразу было ясно: шито на заказ, а не куплено в магазине. Тёмные волосы, коротко стриженные, но не по-армейски - стильно, дорого. Чуть тронуты сединой на висках. Лицо резкое, словно высеченное из камня: острые скулы, жёсткая линия челюсти, тонкие губы.

И глаза. Серые. Холодные.

Он смотрел прямо на меня.

Не на руководителя проекта, который что-то залепетал. Не на презентацию, которая горела на экране. На меня.

Я вдруг почувствовала себя голой. Не в смысле - без одежды. В смысле - без защиты. Словно он одним взглядом считал с меня всю шелуху: моё волнение, мои распечатки, мою дурацкую сову на рюкзаке. Словно он знал обо мне всё, чего я сама о себе не знала.

— Продолжайте, — сказал он.

Голос низкий, ровный. Без интонации. Без эмоций. Так говорят люди, которые не просят - приказывают.

Он прошёл к столу и сел во главе. Не на стул - на кресло, которое, видимо, всегда стояло пустым и ждало именно его. Положил руки на подлокотники. Переплёл пальцы.

И снова посмотрел на меня.

— Продолжайте, — повторил он. — Вы критиковали систему мотивации. Я хочу дослушать.

В зале стало тихо-тихо. Только вентиляция гудела где-то под потолком.

Я сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле. Но я не отвела взгляд.

И продолжила.

Я говорила ещё минут десять. Разбирала их приложение по косточкам: интерфейс, систему уведомлений, цветовую гамму, которая перегружает нервную систему, отсутствие родительского контроля, сбор данных, который нарушал три пункта закона о защите детской информации. Я говорила спокойно, без вызова, без истерики. Просто факты. Просто цифры. Просто правда.

Когда я закончила, в зале стояла тишина.

Руководитель проекта смотрел в стол. Маркетологи перешёптывались. Кто-то делал вид, что пишет в блокноте.

А он - он просто смотрел на меня. И молчал.

Секунда. Две. Пять.

— Интересно, — произнёс он наконец.

Я не поняла, издевается он или нет. Его лицо не выражало ничего.

— Обычно меня критикуют за то, что я уже сделал, — продолжил он. — А вы критикуете то, что я ещё даже не запустил. Это почти пророчество.

Пауза.

— И почти оскорбление моего интеллекта.

В зале кто-то нервно кашлянул. Я почувствовала, как загорелись щёки. Но голос не дрогнул.

— Это не оскорбление, — ответила я. — Это предупреждение. Если вы запустите продукт в таком виде, через полгода появятся статьи о детской депрессии. И ваша компания будет в первых строках.

Он чуть склонил голову набок. Совсем как хищник, который разглядывает неожиданно интересную добычу.

— Вы всегда так разговариваете с работодателями? — спросил он.

— Только с теми, кто делает опасные продукты для детей.

Его губы дрогнули. Не улыбка - тень улыбки. Так, словно он хотел улыбнуться, но разучился.

— Вы закончили? — спросил он.

— Да.

— Тогда на сегодня вы свободны. Команда остаётся. Будем пересматривать концепцию.

Я не сразу поняла, что произошло. Он что - согласился? Или просто выпроводил меня?

Я собрала распечатки, запихнула их в рюкзак и пошла к двери. Спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал мне затылок, как лазерный прицел.

Уже у выхода я обернулась. Он всё ещё смотрел на меня.

Наши взгляды встретились. Серый лёд - и мои зелёные, в которых, наверное, плескалась целая буря эмоций.

Я вышла в коридор и только там выдохнула. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.

— Ну и что это было? — прошептала я сама себе.

Ответа не было. Только вентиляция гудела, да сердце колотилось где-то в горле.

Я ещё не знала, что через несколько часов столкнусь с ним снова. В пустом коридоре. После того, как услышу то, что не должна была слышать.

И тогда он уже не будет сидеть в кресле.

Он будет стоять вплотную.

И его голос будет звучать совсем иначе.

Глава 2. Тая

Тот же день, вечер

Я должна была уйти сразу после совещания.

Собрать распечатки, закинуть рюкзак на плечо и уехать домой. Там ждал недописанный отчёт, гора непроверенных тетрадей и кот, который, судя по времени, уже начал голодовку. Но я не ушла.

Меня попросили задержаться. Та самая команда разработчиков, которая час назад смотрела на меня как на врага народа. После ухода Алексея они вдруг засуетились, зашушукались, и руководитель проекта - тот самый полноватый мужчина в очках подошёл ко мне в коридоре и сказал, что они хотят «обсудить замечания в рабочем порядке».

Я согласилась. Не потому что поверила в их внезапную любовь к педагогике. А потому что хотела понять: он правда пересмотрит концепцию или это просто спектакль для начальства? Алексей ушёл - и всё могло вернуться на круги своя. Я должна была убедиться, что мои слова не улетели в трубу.

Мы просидели в переговорной до семи. Потом ещё час - в кабинете у ведущего разработчика, где я показывала на реальных примерах, как перестроить систему мотивации без рейтингов и дофаминовых ловушек. Меня слушали. Спорили. Задавали вопросы. И где-то к восьми я поняла: нет, это не спектакль. Они действительно испугались. Не меня - его. Того, как он посмотрел на них после моего выступления.

— Алексей Викторович редко заходит на такие совещания, — сказал один из разработчиков, когда мы собирали вещи. — Если он пришёл - значит, тема важная. И если он сказал пересмотреть - мы пересмотрим.

Я кивнула, стараясь не показать, что имя «Алексей Викторович» до сих пор отзывается внутри странным эхом. Как будто кто-то нажал на клавишу пианино, а звук всё висит в воздухе, не желая затихать.

В коридорах было пусто.

Я шла к лифту и смотрела под ноги. Мраморный пол блестел после уборки. Лампы приглушили - не ночной режим, но уже и не дневной. Где-то гудела вентиляция, и этот низкий, утробный звук наполнял пространство, как дыхание спящего зверя.

Я нажала кнопку лифта. Он ехал с первого этажа. Долго. Слишком долго.

И тут я услышала голоса.

Они доносились из-за поворота. Не из главного коридора, а из бокового, служебного, которым, как я думала, никто не пользуется. Я не собиралась подслушивать. Просто шагнула назад, чтобы не стоять посреди прохода, и оказалась в нише между двумя колоннами.

— по «Авгуру» сбой. Три объекта. Нужно перепроверить вручную.

Голос был незнакомый. Жёсткий, с металлическими нотками. Так говорят люди, которые привыкли отдавать приказы.

— Данные сольют сегодня ночью. Алексей Викторович в курсе.

Второй голос. Тоже незнакомый. Но этот звучал иначе - с опаской, с оглядкой.

Я стояла, прижавшись к холодной стене, и боялась дышать. «Авгур». Что это? Почему система дала сбой? И что значит «перепроверить вручную»?

Шаги. Тяжёлые. Множественные. Они приближались.

Я вжалась в нишу ещё глубже. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь этаж. Мимо прошли четверо. Трое - крепкие, широкоплечие, в штатском, но с выправкой людей, которые прошли военную подготовку. Четвёртый - тот самый глава службы безопасности, которого я видела утром на проходной. Высокий, с седым ёжиком волос и цепким взглядом.

Они скрылись за дверью с кодовым замком. Дверь закрылась с глухим, тяжёлым звуком.

Я выдохнула. Не сразу. Медленно, по капле, словно воздух был густым и его нужно было проталкивать сквозь горло.

«Авгур». Три объекта. Перепроверить вручную.

Я достала телефон. Не чтобы позвонить - чтобы записать. Руки дрожали. Палец скользнул по экрану, оставляя влажный след. Я набрала одно слово: «Авгур». И поставила три вопросительных знака.

А потом сделала шаг из ниши.

И наткнулась на него.

Он стоял в полутьме, в паре метров от меня. Пиджак снят, рукава белой рубашки закатаны до локтей. На левом запястье - часы. Простые, без бренда, но явно дорогие. Предплечья жилистые, с выступающими венами. Я зачем-то заметила это. Зачем-то запомнила.

Он смотрел на меня. И в его взгляде не было ничего от утреннего холода. Только жёсткая, концентрированная угроза.

— Что вы здесь делаете? — спросил он тихо.

Голос звучал иначе, чем в конференц-зале. Там он был ледяным, но публичным. Здесь, без свидетелей он стал ниже, опаснее, как вибрация перед землетрясением.

— Я шла к лифту, — сказала я. Мой голос прозвучал жалко. Тонко. Как у оправдывающегося ребёнка.

— Не по этому коридору.

— Я заблудилась.

— Вы не заблудились. Вы стояли за колонной.

Тишина. Гул вентиляции. Моё сердце где-то в горле.

Он шагнул ближе. Один шаг. Всего один. Но расстояние между нами сократилось до метра, и я почувствовала запах. Сандал? Кедр? Или просто запах дорогой ткани и нагретой кожи. И что-то ещё, едва уловимое, металлическое, как озон после грозы.

— Вы слышали то, что не должны были слышать, — сказал он.

Это был не вопрос. Утверждение. Приговор.

— Я — начала я и осеклась.

— Не лгите. Я видел вас. Вы слышали.

Я смотрела на него снизу вверх. Он был выше на голову, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы встретить его взгляд. В полутьме его глаза казались почти чёрными. И в них не было ничего, кроме холода.

Но я не отвела взгляд. Дурацкая, наивная привычка не показывать страх.

— Да, — сказала я. — Слышала.

Он моргнул. Медленно. Словно пробуя моё признание на вкус.

— Забудьте, — произнёс он. — Это не игра. То, что вы слышали, — вопрос безопасности. Не моей.

Я сглотнула. В горле было сухо, как после долгого бега.

— Чьей безопасности? — спросила я тихо. — Вы сказали «не моей». Тогда чьей? Детей? Тех, кого ваш «Авгур» вычисляет?

Слова вырвались сами. Я не думала. Не анализировала. Просто спросила то, что жгло изнутри.

И в этот момент я увидела то, чего не видела за весь день. На долю секунды, на один короткий миг, его лицо изменилось. Не гнев. Не страх. Боль. Настоящая, живая боль, которая мелькнула в глубине серых глаз и тут же исчезла, как будто её стёрли ластиком.

Он не ответил.

Вместо ответа он взял меня за локоть. Крепко, но не грубо. Его пальцы были тёплыми, я почему-то ожидала, что они будут холодными, как всё остальное в нём. Но нет, тёплые. И это тепло почему-то напугало меня больше, чем любой холод.

— Я вызову вам такси, — сказал он. — Вы поедете домой. И забудете всё, что слышали. Это не просьба.

Я вырвала локоть. Резче, чем нужно. Его пальцы разжались, и я отступила на шаг.

— А если я не забуду? — спросила я. Мой голос дрожал, но я закончила: — Вы меня уберёте? Как ваша система убирает тех, кто неудобен?

Он смотрел на меня. Долго. Секунда. Две. Пять.

А потом случилось странное.

Он улыбнулся.

Не широко. Не победно. Чуть-чуть, краешком губ, но в этой улыбке было столько горечи, столько усталости, что у меня перехватило дыхание.

— Если бы я хотел вас убрать, — сказал он тихо, — вы бы уже ни о чём не спрашивали.

Он сунул руку в карман, достал телефон. Несколько быстрых движений пальцами.

— Такси будет через пять минут. Чёрный седан. Номер я скинул в пропускную систему, вас проводят.

Он убрал телефон. Поднял на меня глаза.

— И да. «Авгур» не вычисляет детей. Он вычисляет угрозы. Разница есть, но вам лучше о ней не знать.

Он развернулся и пошёл по коридору не оглядываясь. Шаги - ровные, тяжёлые, уверенные. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри рушится всё, что я думала о нём за последние несколько часов.

Он не был просто холодным начальником.

Он был человеком, который носит в себе что-то тёмное, что-то опасное. Что-то, о чём он не может рассказать, но что разъедает его изнутри.

Я это видела. Я, педагог, которая пять лет училась считывать детей, которые врут, - я видела: он тоже врёт. Но не мне. Себе.

Лифт пришёл и я спустилась в вестибюль. Охранник проводил меня к выходу, где меня уже ждал чёрный седан.

Я села на заднее сиденье, прижала рюкзак к груди и закрыла глаза.

Запах. Сандал и озон. Всё ещё в ноздрях. Тёплые пальцы на локте. Всё ещё на коже. «Авгур». Три объекта. Перепроверить вручную.

Я открыла глаза и посмотрела в окно. Машина выезжала из делового центра. Город горел огнями - равнодушный, суетливый, ничего не знающий о том, что только что случилось.

Я достала телефон. Открыла поиск.

Набрала: «Авгур».

Ноль результатов. Ничего. Как будто этого слова не существовало.

Я набрала снова: «Нейро-Щит секретный проект».

Ноль.

Я отложила телефон и уставилась в темноту за окном. Он сказал забыть. Он сказал, что это для моей безопасности, но я не забуду.

Потому что я программист. Потому что я не умею оставлять баги неисправленными. И потому что где-то в глубине его серых глаз я увидела не монстра.

Я увидела уравнение, которое не сходится и я хочу понять почему.

Глава 3. Алексей

Тот же вечер

Я стоял у окна и смотрел, как чёрный седан выезжает с парковки.

Она сидела на заднем сиденье. Я не видел её лица - только силуэт, тёмный на фоне мелькающих огней, но я знал, что она не плачет. Она не из тех, кто плачет в такси. Она из тех, кто достаёт телефон и начинает искать, копать. Задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

Или есть. Но не те, которые она хочет услышать.

Седан мигнул габаритами и скрылся за поворотом. Я продолжал стоять. Стекло холодило лоб. За ним - город, сорок этажей вниз, миллионы огней, миллионы жизней, которые я привык просчитывать как переменные в уравнении, но сейчас уравнение не сходилось. В нём появилась новая переменная. С зелёными глазами и дурацкой совой на рюкзаке.

Я отошёл от окна. Кабинет тонул в полумраке, только настольная лампа горела, выхватывая из темноты стопку документов и наполовину пустой стакан с водой. Я сел в кресло, откинулся, закрыв глаза.

И снова увидел её.

Веснушки на носу. Три на левой скуле, одна на правой. Я заметил их ещё утром, в конференц-зале, когда она встала и начала говорить. Она говорила, а я считал веснушки. Как мальчишка. Как идиот. Я, который за пятнадцать лет не запомнил лиц большинства своих сотрудников, потому что лица мне были не нужны. Мне нужны были функции. Результаты. Данные.

А она не была функцией.

Она стояла там, в своём сером свитере, с распечатками в дрожащих руках, и говорила моей команде правду. Не ту правду, которую я хотел слышать. Не ту, которую было выгодно, а настоящую, неудобную, опасную.

Я должен был разозлиться. Я должен был выставить её за дверь. Вместо этого я сидел и слушал и где-то на третьей минуте поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы она замолкала.

Я открыл глаза. Потянулся к стакану. Вода была тёплой и безвкусной.

«Авгур». Она услышала это слово. Она услышала достаточно, чтобы начать копать, а если она начнёт копать - она найдёт. Не сразу, но найдёт. Потому что у неё есть то, чего нет у большинства людей: искреннее, наивное, опасное желание докопаться до правды.

Я знал, что должен сделать. Я должен был отстранить её от проекта. Вычеркнуть из всех списков. Сделать так, чтобы её нога больше никогда не переступила порог этого здания. Ради её же безопасности. Ради моей. Ради всего, что я строил пятнадцать лет.