Право на рай

И был Антон, который постепенно становился для Майи и важнее и роднее и ближе даже Наташи. У подруги своя судьба – черноокая Наташа очаровала без всякого труда одного из легендарных спелеологов их клуба, и путешествия свои уже планировала в формате «мы с ним», вспоминая о Майе лишь в те минуты, когда подруга обращалась к ней.

Но Антон и Майя понимали друг друга с полуслова. В общежитии они жили на одном этаже, и время для них неслось так стремительно, что день мешался с ночью, когда они мечтали, спорили, восхищались и строили планы. И если бы у них попросили подобрать сравнение для самой жизни – они бы, пожалуй, сказали, что это – огромная пещера сказочной красоты: стоишь, закинув голову, и слов найти не можешь. И эта жажда жизни, и восторг перед ней – тоже было тем, что их объединяло.

Но о той, самой страшной из слышанных ею сказок, а может, это была и не сказка вовсе – Майя Антону никогда не говорила. Она и других в это не посвящала, но тут иное – с другими она боялась, что ее поднимут на смех. Что же касается Антона – у Майи был веский повод молчать. Она знала – заикнись ему только о таинственной пещере, которую невозможно пройти до конца, как он загорится, и решит сделать это первым. И не успокоится, пока не поймет, что за тайну скрывает это место.

А тайна эта был – см-ерть, про то Майя точно знала.

Они еще успели побывать в пещере Орешной, вновь онеметь от могущества природы и почувствовать себя точно на другой планете. Полюбоваться искусными глиняными скульптурами, созданными теми, кто был тут до них. И, сидя на камнях, они в шутку слепили из глины кольца, и обменялись ими, будто само подземное царство скрепило их брак.

Они мечтали бродить по свету, и открывать разные уголки этого удивительного мира. А потом случился тот самый обвал. И что обидно, даже не в одной из пещер, а в старых штольнях. Их поход подходил к концу, когда местные ребята уговорили побывать в штольнях, которые выходят к удивительному по красоте озеру – иначе, мол, туда не доберешься. Только через старые штольни.

Они пошли, соблазненные простотой и доступностью маршрута, и его конечной целью. И оказались погребены под землей. Они могли поги-бнуть все, но кто-то свыше решил, что некоторые из них должны еще пожить.

Майя пришла в себя в маленькой местной больнице. Сложный перелом руки, сотрясение мозга… врачи говорили, что произошло, описывали травмы, но она плохо понимала. Голова болела так, что Майя мечтала об одном – пусть бы все это кончилось скорее. Вызвали родителей, и оба примчались тут же. После этого была и отдельная палата, лучшие обезболивающие и другие лекарства, от которых девушка почти все время спала. Когда боль и тошнота отступили, дав ей возможность что-то понимать, Майя спросила:

– Где Антон?

Мама держала ее руку, и Майя сосредоточилась на этом ощущении. Она снова ощутила себя маленькой и на какое-то время забыла обо всем. Но потом облизала губы и снова спросила:

– Где Антон?

– Он поги-б, – сказала мама.

И Майя уже ничего не слышала.

Позже, когда, благодаря усилиям врачей, она все-таки стала поправляться, и лежала исхудавшая, бледная, но говорила уже связно и все понимала, Майя попросила рассказать ей, как это произошло.

Родители сказали, что поги-бло трое, Антона достали последним, состояние его было совершенно безнадежным, санавиацией его все-таки оправили в область, а потом мать забрала его тело в родной город.

– Я…хочу… с ней… поговорить…., – голос Майи был чуть слышным, шелестел.

– Пожалуйста, – сказала мама мягко, – Не надо… Его мать хочет сейчас отстраниться от всех нас…Чтобы ей ничто не напоминало… Может быть, она считает, что в эти штольни Антон пошел не сам, его уговорили, те кто был с ним рядом.

Майе стоило закрыть глаза, как она представила себе мать Антона. Маленькую женщину с такими волшебными глазами. Ни у кого больше Майя подобных не видела. Она знала, что у этой женщины в жизни оставалось только одно – сын. А теперь она сделалась самой нищей из всех нищих. Как Иов.

Отец уехал – ему нужно было возвращаться на работу. Мама вывозила Майю в больничный сад, катала в инвалидном кресле по дорожкам.

– Я могу сама, – говорила девушка.

– Давай, ты сначала окрепнешь… Наберись сил. Тебе больше нельзя падать.

– Я не представляю, как я приду в институт, а там нет Антона.

– А ты туда не вернешься, – сказала мама. Тон у нее был странный, она то ли просила, то ли обмолвилась, как об уже решенном, – Никакой геологии больше, никаких подземных приключений. Хватит. Мы тебя чуть не потеряли… Да, я понимаю, что учиться тебе осталось один год. Наплевать.. на все амбиции, на все прочее. Окончишь какое-нибудь медицинское училище. Или педагогическое. Работа будет всегда и везде. Станешь жить рядом с нами. Мы не сможем без тебя. Когда ты выздоровеешь, я увезу тебя домой.

– Я поеду к бабушке Анастасии, – сказала Майя.

– Что? – мама будто не расслышала, а потом повторила как о невозможном, – Что ты хочешь?!

– Если Антона больше нет, я поеду к бабушке Анастасии, – повторила Майя, – И не нужно отговаривать меня. Это не поможет.

**

Месяц спустя, мама посадила Майю в поезд. Врачи удивлялись – молодежь обычно легче восстанавливается после травм. Майя же выглядела так, будто ее гложет тяжелая болезнь, и еще неизвестно, чем кончится дело. Оправится она или уйдет на тот свет. Одни глаза от нее остались.

Девушка не знала, сколько раз за это время ругались ее отец и мать.

– Зачем ты сказала ей, что парень умер? – в сотый раз спрашивал отец, – Мы же этого не знаем наверняка, мы же даже не связывались с его родными.

– Потому что, если он жив, – яростно отвечала мама, – Он снова затащит Майку в какую-нибудь яму, в какую-нибудь беду, и оттуда она уже не выберется.

– А если он остался инвалидом?

– И в этом случае – я тоже права! Наша девочка поправится, станет прежней, но ты знаешь, какая у нее совесть… Она будет до конца жизни привязана к этому парню, станет горшки из-под него выносить…

– Ты что, не видишь, как она сейчас мучается?

– Это пройдет. Это как бинт с раны сорвать одним движением. Очень больно, но потом боль стихает. А ты хочешь, чтобы она мучилась год за годом? Слава Богу, что она хотя бы с институтом послушалась… Обойдемся мы без этого высшего образования. В трех остановках от нашего дома – медколледж – какая прелесть! Пойдем туда, я еще и отвозить Майечку на занятия буду, и назад ее забирать… Я ее больше из виду не выпущу…

– По-моему, ты сломала ей жизнь, – грустно сказал отец, – А если Антон жив, то и ему тоже.

– Чушь!

– Хорошо хоть, ты согласилась отпустить ее к бабушке. Может, там она немного придет в себя.

– Майя дала мне слово, что из бабушкиного дома – ни ногой. Будет дышать воздухом. И эти сибирские ягоды, травы… Моя мама понимает всё это очень хорошо. Она поставит Майю на ноги.

… Слово, данное родителям, теперь мало что значило для девушки. Для Майи теперь вообще ничего не имело значения. Она появилась в доме бабушки, и Анастасии Николаевне потребовалось взять себя в руки, чтобы общаться с внучкой так просто, будто ничего не случилось.

Она поставила на стол ужин свои несравненные картофельные лепешки – ароматные и горячие, налила Майе чаю. Не задавала вопросов. Сама рассказывала немудреные деревенские новости. Кто из знакомых девчонок вышел замуж, у кого родились дети. Многие уехали из этих мест. Несколько стариков умерло.

Анастасию Николаевну беспокоило, что дом ветшал, а поправить его – нужны деньги, не ее маленькая пенсия… Но об этом потом.

– Да, об этом потом, – подтвердила Майя, – Бабушка, скажи лучше, за том время, что меня тут не было, никто не видел Чёрную Хозяйку? Она еще жива? Или, может, кто-то слышал о ней?

– Я, – начала Анастасия Николаевна и осеклась.

Они взглянули друг на друга, и каждая поняла, что у другой на уме.

Маша лежала в больнице вместе со взрослым сыном. Денег на платную палату не было, бесплатная- рассчитана на четверых. Но нередко другие койки пустовали. Антон – тяжелый больной, другим пациентам было некомфортно рядом с ним. Нередко ночью ему становилось плохо, приходилось включать свет, звать дежурного врача, начиналась вся эта катавасия.... Не отдохнешь.

Если оставалась свободная койка, Маша спала на ней, не раздеваясь. Не было места – дремала на стуле рядом с сыном, положив голову на кровать. Иногда после полуночи медсестры пускали ее на топчан в процедурной.

Машу не гнали – она взяла на себя всю черную работу по уходу за Антоном – мыла его, переворачивала, меняла белье, выносила утку. Если была нужда – помогала и другим больным. Больше всего она боялась, что настанет день, и ей скажут: "Уходи". Она помнила, что в детстве ее клали в больницу одну, без родителей. Было тоскливо и одиноко.

Но с Антоном хуже: он умрет, если ее не будет рядом. Сын жив ее уходом и ее энергетикой, которую она отдает ему всю, оставляя себе только, чтобы хватило сил дышать.

Больше всего врачам не нравилось, что у Антона не падает температура. . Первое время они говорили: «Ничего удивительного. На парне живого места не осталось». Но время шло, а жар не уходил. Прогнозы становились все менее обнадеживающими.

С другими больными и теми, кто за ними ухаживал, Маша общалась, в основном, в коридоре, у окна, где раздатчица наполняла тарелки. Машу она кормила без слов – еда всегда оставалась в больнице. А вот уговорить Антона съесть хоть несколько– была та еще задача.

Ещё недавно – здоровый, красивый парень. За считанные недели исхудал, нос заострился, мышцы растаяли. У Антона не было сил держать на весу руку, взять градусник.

С родными «тяжелых» больных Маша чувствовала себя на одной волне. И у неё, и у них – всё висело на волоске. Но рано или поздно другие пациенты начинали идти на поправку, Антон же – нет. И Маше становилось обидно до слёз.

Впервые за много лет на нее накатила острая тоска по мужу. Хуже, чем после его смерти. Тогда она была как бы оглушена. До неё все плохо доходило. А сейчас ей больше всего хотелось поехать на кладбище, сесть на скамейку. Выть в голос. Тогда, наверное, Женька там, на том свете, услышит, и сделает что-то, чтобы сын выжил. Она верила, что у мужа, который пребывает в иных мирах, возможности для этого больше, чем у нее.

Антон путал день и ночь. Инстинктивно он страшился темноты, порою до самого рассвета лежал с открытыми глазами. А Маша боялась задремать хоть на мгновение. Пока она может говорить с сыном – это как подарок свыше. А вдруг его скоро не станет?

Больница сделалась Маше домом. От страшного нервного напряжения она начала курить. И нередко ночами спускалась на первый этаж, стояла у того входа, куда «скорые» привозили людей.

Она знала уже, какой из двух душей в санузле работает лучше. Научилась отпирать и запирать дверь на маленький балкон в конце коридора – настоящее "ласточкино гнездо". Но в солнечный день это была отрада – выбраться сюда на несколько минут, и постоять, глядя на лес, и реку, видневшуюся за ним. А еще в больнице было что-то вроде зимнего сада. В рекреации стояло несколько пальм в кадках, и мягкое кресло притулилось к стене за ними. Подремать тут полчаса, если с Антоном всё более-менее – это самый настоящий кайф.

Девушка помолчала. А потом сказала, глядя бабушке прямо в глаза:

– Учти, у тебя я разрешения спрашивать не буду. И удержать себя не дам.

Анастасия Николаевна выдержала ее взгляд.

– В таких делах не остановить.

Майе показалось, что она ослышалась. Но бабушка сказала именно это.

– Я знаю, что туда идут те, кто иначе руки на себя наложит. Но подожди. Дай себе время. Потому что потом ничего поправить уже будет нельзя. Тебе всего-то… Чуть за двадцать… Ты что, не веришь, что кого-то еще полюбишь? И разве весь смысл жизни только в любви – кроме нее, больше ничего нет?

Они снова встретились глазами. И в голосе Анастасии Николаевны зазвучала бесконечная тоска.

– Я знаю, ты даже проститься не подойдешь…

– Подойду, – сказала Майя.

Она знала, прежде чем уйти совсем, ей надо побывать на этом месте, примериться. Душа должна прийти в такое состояние, чтобы ни сожалений, ни колебаний… Странно, сейчас Майе казалось, что самым горьким для нее будет – если в пещере ничего не окажется, только каменные стены. Если вся эта история – чистый обман, легенда. И надеяться больше не на что. Только на то, что они встретятся с Антоном после того, как настанет ее собственный срок.

Майя встала рано, и до обеда вместе с бабушкой занималась домашними делами, стараясь этим успокоить старушку. Как бы говоря – не сегодня. Но после обеда, когда бабушка прилегла и задремала, девушка отправилась в путь.

Ей хотелось выйти из деревни незаметно, чтобы никто не стал расспрашивать, куда она направляется, не навязался в попутчики. И Майе это удалось.

Лес начинался почти сразу за деревней, и девушка вступила в него не без трепета. Но, хотя она так давно тут не была – Майя начала узнавать и знакомые тропинки, которые были столько раз исхожены в детстве, и даже отдельные деревья. Дикую яблоню, на ветвях которой было так удобно сидеть вместе с подружками. Густой кустарник, где они устраивали себе «дом». Пережидали тут дождь, и так любили рассказывать друг другу страшные истории. Майя была лучшей рассказчицей.

Девушка слегка усмехнулась, но усмешка эта была горькой. Вон, подальше растет дуб, а внизу ствола у него что-то вроде дупла. Они использовали его как почтовый ящик. Причем передавали не только записки, но и конфеты.

Все вокруг было таким мирным, освещенным дневным солнцем, что казалось – нет тут места потустороннему. Вот уже слышен шум реки. Каждый год весной вода так высоко поднимается, что не узнать эту мирную речушку. Там, где летом устраивали пикник – все залито, а если все же пройти вперед в высоких рыбацких сапогах, то будь внимателен: вот-вот дно резко оборвется, и глубина там будет еще та… Сначала обрывистые берега, потом привычное русло реки… И то и дело шурша, друг за другом, точно вагоны состава – выплывают из-за поворота льдины.

Сейчас, узнавая знакомые места, Майя боялась увидеть то, о чем говорила бабушка – какое-нибудь растерзанное животное. Чем дальше шла, тем страшнее становилось. А вдруг и на нее неожиданно бросится женщина в черных лохмотьях?

«Что за глупости! – твердила себе Майя, – Во-первых, этого тысячу лет уже не случалось. Во-вторых, ты же и хочешь встретиться с ней. И, наконец, она не может растерзать тебя просто так, даже если ты и готова принести себя в жертву. Черная женщина должна дать что-то взамен».

Жертвы… Она вспомнила деревенских животных. Когда Майя приезжала сюда на каникулы, она относилась ко всем четвероногим так, как у себя в городе относилась бы к кошкам и собакам.

Большим облегчением для девочки было то, что бабушка не держала ни кроликов, ни свинью, ни бычков, словом никого, кого потом можно увидеть на столе.

У Анастасии Николаевне в курятнике жили куры и петух, столь нарядно-пестрый, что он казался девочке сказочным. Его звонкий крик будил Майю по утрам, но она за него за это нисколько не сердилась. А еще бабушка научила внучку собирать яйца, и малышке это ужасно нравилось.

Жила у бабушки и коза – белая, старая, безрогая, столь спокойная и мудрая, что в подружках она уже не нуждалась. Доилась коза не ахти как, но кувшин молока всегда стоял в холодильнике, и за лето на такой еде – домашние яйца, молоко, хлеб и овощи – Настя буквально расцветала.

Один раз, когда по восточному календарю ожидался Год Козы, из города приехала корреспондентка с фотоаппаратом. Ей нужен был снимок на первую полосу. Девушку привели к Анастасии Николаевне, а потом все вместе пошли в хлев в Белке.

– Ресницы ты ей накрасить не забыла? – спросил у бабушки сосед, что сопровождал журналистку.

Фотография Белки украсила новогодний номер газеты.

Для Майи же летом все бабушкины животные становились друзьями. Непуганые куры позволяли брать себя на руки, можно было прижаться к теплому боку Белки и рассказывать ей свои секреты прямо в длинное ухо. Серый пес Волчок, который никогда не сидел на цепи – с восторгом сопровождал девочку на прогулках.

И если деревенские дети рассказывали о том, что в хозяйстве заре-зали козу, или отправили в суп петуха, Майя готова была заплакать, а ее новые друзья крутили пальцами у виска – городская, малохольная…

Разувшись, девушка шла по узкой полоске берега, порой оступаясь в воду, огибала поворот за поворотом. И вдруг сильно вздрогнула. Перед ней была та самая небольшая поляна, и засохшее дерево поднимало к нему руки-ветви, будто в жесте отчаянья

А вход в пещеру так зарос диким кустарником, что Майя не сразу его увидела. Даже испугалась, что его уже нет… Мало ли… Обвал… Ее передернуло. Но потом она заметила щель, черную щель, что вела вглубь скалы.

Майя должна была войти внутрь пещеры в первый раз после того, что с ней случилось. Но она вошла бы сюда уже не той робкой девочкой, что когда-то. Сколько ею было пройдено подземных дорог!

Решится ли она сейчас?

Майя пошла ко входу очень медленно. Нервы были готовы реагировать на любой шорох, на любую тень. Она готова была что-то увидеть. Может быть, если Хозяйка выйдет к ней – и сбежать уже не удастся? Майя могла поверить, что существо, живущее в черных глубинах, повелевает силами природы. Забурлит за спиной река, отрезая путь к спасению, сомкнутся ветви деревьев… Что за чушь! Что за дичь!

Майя остановилась у входа лишь на миг – и шагнула внутрь. Она знала, что вот сейчас дневное тепло сменится на холод – так всегда бывает, когда над головой – гора. Это нормально…

Серые каменные стены… Ничего особенного. Почти сразу подземный ход сворачивал влево и под небольшим уклоном уходил вниз. И там царила тьма. Майя не взяла с собой фонарика, а на мобильнике, как назло, зарядка была на исходе. Сейчас нельзя было идти далеко в глубины. Она еще не готова. И все же Майю поразил гладкий как стекло пол в этой пещере. Тут хорошо должны быть слышны любые шаги. А потом под потолком засветился мох, точно мягко зажегся свет, оповещая кого-то о ее прибытии.

Маша собиралась в дорогу. Конечно, главное было – найти человека, который станет ухаживать за Антоном. Причем не воспользуется тем, что парень беспомощен как ребенок, а хозяйка отсутствует.*

Кроме того, надо было переделать еще тысячу дел. Потому что, если все пойдет так, как задумано, Маша уже не вернется.

Антону оформили инвалидность. Теперь, пока жив, он будет получать пенсию. Маша продавала все, что у нее могли взять. Оставляла лишь то, что нужно будет сыну. Чуть-чуть посуды. Постельное белье. Альбом с фотографиями… Драгоценности продала все. Хотя смешно говорить, что у нее были драгоценности. Сережки, кулон на цепочке и два колечка, одно из них – обручальное. Все это было куплено еще при Жене, и теперь перекочевало в ломбард. Даже обручальное кольцо Маша себе не оставила. Всё, что удалось выручить, она положила на счет. На имя сына. Оставила только деньги для сиделки.

Женщина, которая станет ухаживать за Антоном, отыскалась в последнюю минуту. Сестра соседки, оказывается, искала работу. Саму соседку Маша знала много лет, с тех пор как поселилась в этом доме. Знала и доверяла ей.

Самым тяжелым выдался последний день перед отъездом. Хотя все хлопоты были уже позади. Всё решено, подписано, собрано и уложено.

С утра Маша поехала на кладбище, на могилу Жени. Во время похорон ей было ни до чего, она сама была полумертвая. А потом пожалела, что не позаботилась, не купила места, рядом с мужем. Но напротив, через дорожку, возле одной из старых могил – место было. И раньше Маша все собиралась пойти к кладбищенскому начальству, поговорить, купить его для себя…Чтобы когда-то они с Женей были снова рядом. Почти.

А теперь рядом им уже не быть. Или наоборот – они скоро встретятся?

Маша долго сидела на низкой деревянной лавочке возле памятника мужа. А потом припала к нему головой.

– Я так устала, – сказала она сквозь слезы, – Я так хочу к тебе…. Ты только Антошке помоги…

От сына она скрывала скорый отъезд так долго, как это могла. Но дольше тянуть оказалось уже невозможно, и Маша представила ему Софью – улыбчивую полную пожилую женщину.

– Мама скоро вернется, – сказала Софья Антону, – А пока мы с тобой и вдвоем со всем справимся. Правда ведь?

Но сын что-то почувствовал.

– Куда ты едешь? – спросил он, и в голосе его звучала тревога.

– К знахарке, – сказала Маша самым спокойным тоном, каким только могла, – Традиционная медицина все, что могла для тебя сделала. Посмотрим, что сможет нетрадиционная. Мне дали адрес одной женщины, она ставит на ноги самых тяжелых…

– Ах, мама, мама, – похоже, Антону было горько от ее наивности, – Какие травы, какие заговоры… Ты только измучаешься в дороге. Я же знаю, как ты не любишь ездить. Это все глупости, брось…

Он не мог даже взять ее за руку, чтобы удержать.

– Я очень скоро вернусь, – беззаботно сказала Маша, – А может, мне наоборот, тоже надо ненадолго сменить обстановку. Вот сяду в поезд, заберусь на верхнюю полку и буду спаааать…

– От Майи ничего не было? – спросил Антон.

Маша понимала – сын скрывает свои чувства. Когда он узнал, что Майя жива и поправляется, он запретил матери окликать девушку. Антон понимал, что теперь он – глубокий инвалид, и это испытание не каждая выдержит. Но, может быть, он надеялся, что Майя напишет или позвонит ему сама?

Маша только головой покачала.

– Она живет где-то там…Не знаю, точно где, но она родом из Сибири, – Антон закрыл глаза, то ли устал, то ли ему просто не хотелось больше говорить.

Поезд уходил рано утром, и этом было хорошо. Маша долго стояла над спящим сыном, а потом наклонилась и поцеловала его как маленького, не разбудив.

О том, что нужно бы взять с собой какой-то еды, Маша подумала только на вокзале. Но денег у нее с собой было в обрез, а тут все втридорога. Огромный вокзал в этот час, когда все окна в окрестных домах еще темные – жил своей жизнью, и Маша четверть часа сидела на мягкой дорожной сумке, рассматривала руки – такие старые, как будто ей уже сто лет – и слушала, как объявляют о прибытии и отправлении поездов.

У нее было неудобное место – верхнее боковое в плацкарте. А может быть, это было самое лучшее место… Маша застелила полку бельем, и сразу легла, отвернувшись от прохода – к окну.

…На следующий день к вечеру, сосед снизу, мужчина средних лет, обеспокоенно тронул ее за плечо.

– Вы там живы?

– Не знаю, – сказала Маша, не оборачиваясь.

**

«Завтра я пойду туда», – думала Майя. Вот странно, всегда, перед любым путешествием много времени занимали сборы. Нужно было продумать все, до мелочей, потому что в горах, в пещерах, этих самых мелочей, от которых порой зависела жизнь, неоткуда было взять.

А теперь, когда она уходила навсегда, ей решительно ничего не надо было с собой брать. Бабушка не догадывалась, что Майя уже назначила себе срок. А девушка незаметно для других подводила итоги, подбивала дела.

Позвонила родителям. Трубку взяла мама. Майя сказала, что у нее все хорошо, и у бабушки тоже. А мама спросила, когда дочка вернется назад.

– Не переживай, встретимся, – сказала Майя, – Я вас очень люблю

– Мы тебя тоже… Ой, у меня убегает варенье, – мама отвлеклась, – Минутку, убавлю огонь. Скажешь бабушке, что, если она передаст нам клюквы…. И грибов…

Майя слушала мамин голос, не вдумываясь в то, что она говорит, и кивала, кивала…

А вечером они с бабушкой долго сидели за столом. Анастасия Николаевна нажарила крупных семечек. И под это нехитрое развлечение хорошо шли разговоры. Они вспоминали детство Майи…

– Бабушка, ты, по-моему одна тут держишь козу, – сказала Майя, – Вот я не помню, у Белки жених когда-нибудь был? Иначе… откуда молоко?

– Она порою просится пастись вместе с овцами. И, наверное, где-то находит приключения на свой хвост…Раньше я раздавала козлят. А сейчас Белка уже старая, и молока, наверное, скоро не будет…Новую козу не возьму. Мы уж вместе с этой состарились…

Перед тем, как идти спать, Майя крепко обняла бабушку, закрыла глаза, вдохнула родной запах…

Она проснулась на рассвете. Это было удачное время. В деревне еще все спят, но в лесу уже не придется плутать в потемках. Майя не стала отпирать дверь, выбралась через окно. Она зорко следила, чтобы за нею не увязался друг детства – Волчок.

Не хватало еще взять его с собой в качестве жертвы.

Иногда в травматологию забредали больные с пятого этажа. Вернее, не совсем больные. На пятом делали косметические операции. Там лежали сплошь женщины. Дамы обычно ходили парами, обсуждали – кого устраивает новая форма носа или ушей, а кто недоволен результатом.

Как-то один из пациентов, примерно Машин ровесник, попробовал пофлиртовать с ней. Она посмотрела на него как на сумасшедшего. И он отошел смущённо.