Сезон непрочитанных писем

Рука Марты сама собой потянулась к звонку домофона. Привычка. Движение, вбитое в мышцы рук за годы. Но она остановилась. Здесь никого не было. Никто не откроет ей дверь с доброй улыбкой, не скажет: «Ну наконец-то ты приехала, милая!» Теперь – только она и связка ключей, спрятанная в боковом кармане сумки.

Марта присела на свой же чемодан прямо у входа. Не потому, что устала, а потому, что ей нужно было ещё мгновение. Глоток воздуха, ещё один взгляд на балкон, ещё одно «до того, как».

Дом не пугал. Он терпеливо ждал.

Марта сидела у подъезда, не торопясь. Чемодан тоже будто устал от дороги и хотел немного отдохнуть. В животе гулко отдавалась лёгкая дрожь, но это была не тревога. Скорее, странное волнение – как перед открытием запечатанного письма, которое долго не решался прочитать.

Пахло горячим камнем и смолистыми стволами старых лип. Где-то во дворе мяукала кошка – тонко, не жалуясь, а просто чтобы напомнить: «Я здесь». Из соседнего окна вылетела мелодия из радиоприёмника – знакомая, почти забытая песня, которую бабушка, кажется, напевала себе под нос, когда мыла посуду. Слова её Марта уже не помнила, но мелодия отозвалась в сердце тёплым покалыванием.

Она подняла голову вверх и задержала взгляд на окнах третьего этажа. На одном из них. На том самом, из кухни. Штора, как и в детстве, едва касалась рамы. Белая, с кружевной окантовкой – Марта узнала её сразу. Кто-то, значит, забыл её снять. Или, может быть, бережно повесил обратно? В этом окне десятки воспоминаний: бабушка, машущая рукой, запах моря, утренний свет на подоконнике, завтрак, который приносили ей прямо в постель в первые дни каникул.

Марта встала и провела рукой по ручке чемодана. Всё, что было – осталось там, за спиной. Всё, что могло быть – не сбылось. А всё, что будет… кто знает?

Она достала из сумки связку ключей. Долго смотрела на них, перебирая, будто это были чётки. Пальцы дрожали чуть заметно – не от страха, а от осознания. Словно за каждым ключом прятался кусочек той прежней, почти забытой Марты, которая когда-то смеялась без тени на сердце, которая мечтала и верила, что у каждого человека есть место на земле, где его ждут.

И вот она подняла чемодан, подошла к двери подъезда. Приложила ключ. Щелчок. Всё было по-простому. Как всегда. Как раньше. Но внутрь она пока не вошла. Только вдохнула воздух этого дня ещё раз – густой, как сироп, наполненный звуками улицы, ароматами лип, детскими голосами, лаем собак и отдалённым гулом города. И подумала: «Я дома. И, возможно, у меня всё ещё впереди».

Дверь щёлкнула чуть лениво, неохотно, будто не хотела впускать постороннюю. Марта переступила порог, и в груди отозвался какой-то дрожащий колокольчик. Дом принял её. Осторожно, словно на цыпочках, она вошла в тёмный коридор и прикрыла за собой дверь. Квартира встретила её тишиной.

Пол под ногами заскрипел, словно узнал и поздоровался с ней – старый паркет с узором «ёлочкой», отполированный годами, шагами, тёплыми тапками, упавшими с вешалки куртками и каплями воды, когда бабушка мыла пол. Воздух был плотный, неподвижный, но не затхлый – он пах старым деревом, книжной пылью, каплей чего-то сладковато-пряного, давно впитавшегося в стены. Возможно, это был кекс, который бабушка любила печь по воскресеньям.

Шторы в большой комнате были плотно задёрнуты. Лишь узкая полоска света пробивалась между тканью и рамой, рисуя тонкую черту на полу – будто забытая строчка из письма. Марта прошла мимо, едва касаясь стены рукой, и тихо потянула за штору. Свет вломился в комнату, тёплый, августовский, с танцующими пылинками. И вместе с ним в комнату хлынула память.

Она стояла на пороге своей детской памяти – той самой квартиры, где пахло вареньем, свежими газетами и бабушкиными духами. Но теперь здесь было иначе. Всё знакомое – и одновременно чужое. Словно она встретила на улице знакомого человека, помахала ему рукой, а приблизившись, поняла, что обозналась.

В большой комнате было почти пусто. Место, где стоял старинный диван и два цветастых кресла, теперь занимала незнакомая большая кровать с высокой мягкой спинкой. Отсутствовал и торшер с жёлтым абажуром, и где-то в груди заныло – как от потери. А где фортепиано? Где бабушкины горшки с огромными цветами, которые она так бережно поворачивала к свету?

Марта подошла к окну, распахнула створки. В лицо ударил тёплый ветер с улицы и лёгкий едва ощутимый аромат воды, будто город тоже помнил, кто к нему вернулся. Штора затрепетала, как от радости.

Она оглянулась. Пустота комнаты проявлялась не просто отсутствием мебели – она была как тишина после слишком долгого разговора. Здесь больше не жила бабушка. Здесь никто не жил. Только память, только тень – её собственное отражение из другого времени.

Марта на цыпочках вышла из бывшей гостиной, словно опасалась потревожить стены. В коридоре было прохладнее, но не из-за сквозняка – скорее, оттого, что в нём жили другие запахи, другие воспоминания. Она прошла мимо ванной, заглянула мельком на кухню – там всё было белым, чистым, безжизненным. Как выставочный макет. Только одна старая чашка в красный горошек на сушилке напоминала, что когда-то здесь жили по-настоящему.

В самом конце коридора виднелась дверь. Та самая. В бабушкину спальню. Всегда немного приоткрытая, когда Марта была ребёнком, с тёплым светом настольной лампы, запахом сухоцветов и шелестом страниц, которые бабушка переворачивала перед сном.

Теперь дверь была плотно закрыта. На ключ.

Марта удивилась. Почему заперли комнату? А потом как бы опомнилась. Риелтор, должно быть, просто не стал её сдавать, оставив все вещи прежних обитателей там. От ключей на связке, которую она всё ещё держала в руке, тяжело потянуло к земле. Подобрав нужный, она вставила его в скважину и с замиранием сердца повернула.

Замок щёлкнул. Дверь дрогнула, но не открылась сразу – будто задержала дыхание.

Марта медленно толкнула её. В нос ударил густой запах – пыль, затхлость, но среди них проскальзывало что-то родное. Тот самый аромат, который невозможно описать, но который мог быть только в бабушкиной спальне: смесь засушенных трав, белья, старой бумаги и времени.

Комната была набита вещами, словно кто-то в панике собирал всё, что не хотел выбрасывать. Слева громоздилась мебель – комоды, бабушкин туалетный столик, какие-то стулья, сложенные друг на друга. Вдоль стен шли огромные стопки книг, наваленные кое-как, по три-четыре ряда. На подоконнике, дотягиваясь почти до самого стекла, стояли увядшие цветы в больших глиняных горшках. Листья их были ломкими, корни выглядывали из сухой земли. Они были давно мертвы.

Но даже несмотря на это, в хаосе было что-то живое.

Фортепиано! Вот оно, спрятанное за завалами картонных коробок. На его крышке, у самого края, лежала рамка с фотографией, повёрнутая стеклом вниз. И стопка рыжих нот. Марта подошла, осторожно обойдя вещи, словно ступала по зыбкой почве.

В этой комнате жили воспоминания. Прятались между книгами, в складках шарфов, в пыли на полках. Марта вдруг ощутила себя не гостьей, а пришлой, вторгшейся в святилище. Комната смотрела на неё с ожиданием, как хранитель музея – строго, но невраждебно.

И ей захотелось остаться. Сидеть среди этого хаоса прошлого. Вдыхать пыль, разбирать коробки, собирать себя из осколков, спрятанных здесь, как в сундуке с сокровищами.

На старом стуле стояла картонная коробка. Марта наклонилась, потянулась – пыльным эхом отозвался скрип паркета. Она осторожно раскрыла крышку и заглянула внутрь, словно открывала древний сундук с письмами, которых никто уже не ждал.

Там лежали вещи, знакомые до боли: береты, аккуратно сложенные шёлковые и мохеровые шарфы, перчатки с вытянутыми пальцами, будто ждущие, когда их вновь наденут, и пара маленьких сумочек с защёлками в виде позолоченных шариков. Всё здесь давно было не новым, но хранило ту особенную эстетику прошлого, когда вещи служили долго и каждую берегли.

Марта достала один из шарфов, почти наугад, и прижала к лицу. Он был серовато-голубым, с еле заметными цветочными узорами, едва ли не стёртыми временем. И запах – тонкий, пряный, бабушкин. Её духи. Тот запах, который в детстве казался воплощением старомодности. Она вдохнула глубже, словно хотела вобрать в себя не только аромат, но и тепло, заботу, ту вечную уверенность, что бабушка всегда будет рядом.

На глаза внезапно навернулись слёзы. Без надрыва, без всхлипов – как дождь, начавшийся неожиданно среди ясного дня. Просто вдруг стало понятно, как сильно она скучала. По ней. По себе прежней. По этой квартире, по этим запахам, по утрам, когда на кухне шумел чайник, а бабушка выкладывала на тарелку ещё тёплый сырник.

Марта провела рукой по слою пыли на крышке фортепиано. Под её пальцами выступил деревянный узор. Наверху каким-то чудом сохранился фарфоровый слоник – он раньше тоже стоял в гостиной на фортепиано. У него отколот кусочек хобота, но это совсем не портит его. Около ножки лежит перевязанная верёвкой стопка фотографий в серебристых резных рамках. Те самые снимки, что когда-то висели в гостиной: молодые лица в чёрно-белом свете, где каждый – история. В центре – бабушка в своём любимом платье с белым воротничком. Рядом – пятилетняя Марта в белых колготках и с бантом смеётся, не стесняясь камеры. Она почти забыла, какой была её собственная улыбка.

Внутри поднималась странная, тёплая сила. Вроде бы день только начинался, но Марта знала: он уже изменил всё. Этот дом был не просто воспоминанием. Это было место, где она могла снова стать собой. Она не знала, что будет завтра. Но впервые за долгое время чувствовала: сегодня уже лучше, чем вчера.

Ночь опустилась незаметно, как шёлковый платок, брошенный на плечи города. В комнате было тихо, слишком тихо – такая тишина, в которой слышишь не только тиканье часов, но и собственное дыхание и даже стук сердца. Марта лежала на широкой кровати, оставшейся от квартирантов. Чистая постель, свежее бельё, высокий матрас – вроде бы всё как надо. Но сон не приходил. Ни с того, ни с сего он исчез, растворился где-то между пыльной рамой окна и старыми стенами с облупившейся краской, которая словно шептала ей своё: «Ну наконец-то ты вернулась…»

Она повернулась на бок. Простыня холодила кожу. Воздух в квартире стоял сухой, нагретый дневным солнцем, но не душный. Окна она раскрыла ещё вечером, не зашторив. И теперь свет уличного фонаря заливал комнату янтарным светом. На потолке расплывались золотистые тени. Казалось, что в комнате кто-то молча наблюдает за ней из прошлого.

Её взгляд задержался на потолке, где медленно колыхались тени от деревьев. «Призраки», – подумала она. Призраки времени. Они пришли за ней, чтобы напомнить, кто она есть. Напомнить, зачем она сюда вернулась. И спросить – что теперь?

Марта глубоко вдохнула и выдохнула. Казалось бы, она приняла решение, собрала вещи, пересекла сотни километров, но теперь, лёжа в темноте, не знала, что делать дальше. С чего начать? Куда идти? Кому она здесь вообще нужна? Бабушки нет. Никого больше у неё нет. Друзья – в прошлом. Её жизнь, как и эта квартира, опустела. Стены вроде бы те же, а смысла в них стало меньше.

И всё же… В этом полумраке, под этим светом фонаря, всё словно становилось ближе, теплее, человечнее. В голове начали всплывать образы: бабушка, запах яблочного пирога, её вязаный жилет с пришитой пуговицей в форме ромашки… Даже звуки прошлого приходили будто из соседней комнаты. Шаги, голос из кухни, звон фарфора.

Она закрыла глаза – и словно перенеслась назад. Туда, где всё было проще. Туда, где любили.

…Комната потихоньку растворялась во времени. Свет фонаря, отражённый от стекла, превращался в отблеск свечей. А кровать под Мартой – в тот самый старый бабушкин диван, скрипучий и слегка продавленный, на котором она так часто засыпала под шум голосов из соседней комнаты. И в какой-то момент всё стало настолько реальным, что, казалось, стоит только открыть глаза – и она увидит перед собой бабушкин силуэт у окна.

Воспоминание подкралось мягко, как кошка. Оно не заявляло о себе резко, не стучалось. Оно просто вдруг возникло – внутри неё. Просторная гостиная, светлая, как майское утро, полная цветов и голосов. На большом обеденном столе у окна стояла ваза – высокая, тяжёлая, из зелёного стекла. В ней – целый букет всего. Дедушка принёс цветы с рынка. Она помнила, как он снял с головы кепку и, чуть наклонившись, протянул бабушке разноцветную охапку, а та засмеялась, как девочка.

Маленькая Марта в новом платье с оборками, в белых носочках и сандалиях сидела на табуретке и вертела в руках ленточку. Она чувствовала себя принцессой. Мама суетилась на кухне, выглядывая каждые пару минут – проверить, не скучно ли дочке, не уронила ли чего, не испачкалась ли. В дверь периодически звонили. Приходили подруги бабушки. Женщины с пышными причёсками и в строгих платьях. Они были как картинки из старых журналов мод, что лежали когда-то на швейной машинке в спальне, только немного согнувшиеся и морщинистые. На их нарядах – броши, на губах – помада цвета вишни, в дрожащих голосах – прошлое, с которым они никак не хотели прощаться.

Марта помнила, как рассматривала их украдкой: такие странные, такие нарядные, будто из другого мира. В их мире всё было по-другому – медленнее, важнее. Разговоры о прошлом, о днях войны, о первой любви, о платьях, которые нельзя было достать, но можно было перешить.

Но маленькой Марте всё это казалось скучным. Она тихо соскользнула со стула, пробежала по коридору, обогнула входную дверь и выскользнула на крыльцо – туда, где светило солнце, где шуршали листья и пахло свободой. Там, где всё казалось бесконечным и настоящим.

Она стояла на бетонных ступенях, прищурившись от света. Солнечные лучи обливали двор янтарным сиянием, и всё казалось залитым мёдом – стена соседнего дома, кусты жасмина, расплывающиеся в тепле, и даже мальчишка, который шёл навстречу, казался частью летней открытки.

Но не успела Марта расправить плечи и почувствовать себя уверенной и красивой в новом платье, как он подошёл ближе – хмурый, с вечно сбившейся чёлкой и босыми ногами. Он никогда не улыбался ей. И сейчас он тоже не сказал ни слова. Только взглянул на её чистые носочки – такие новые, такие нарядные – и вдруг резко наступил на них своими грязными ногами.

Марта вздрогнула. Сначала от неожиданности. А потом – от обиды. Грязь моментально отпечаталась на белых носочках с кружевной оторочкой, оставив пятна, как от пролитого кофе на скатерти. Она опустила взгляд, потом снова подняла глаза на него. Он уже шёл дальше, словно ничего не случилось. Как будто это было нормально. Как будто она – никто.

Слёзы сами пришли. Быстро, горько, бесстыдно. Она обернулась и побежала обратно в подъезд, плача во весь голос. В темноте пахло сыростью, холодом. Ей казалось, что весь мир рухнул из-за этих носочков. Из-за его взгляда. Из-за того, что никто её не защитил. Не увидел. Не остановил.

Марта всхлипнула – и этот всхлип уже был не из прошлого, не из сна, а здесь, сейчас, в полутьме квартиры, где некогда царила радость. Она лежала в постели, в той самой комнате, но теперь взрослая. И уже не было ни носочков, ни обидчика, ни мамы на кухне, ни дедушки с цветами. Только тень на потолке, только хриплая тишина.

Прошлое переплелось с настоящим, как два узла на одной верёвке. И в этом сплетении – слёзы. Настоящие. Горькие. Освобождающие.

Утро пришло без стука. Оно просто заползло в комнату, как робкий кот, растянув свои лучи по полу и креслу, накидывая светлое покрывало на старую мебель. Сначала Марта почувствовала тепло на лице – неуютное, почти назойливое, как чьё-то пристальное внимание, от которого не укрыться. Она открыла глаза, медленно, неуверенно, будто надеялась: всё, что было вчера, останется где-то в темноте. Но комната всё ещё была той же самой – почти пустой, с незанятыми углами, молчащей немногочисленной мебелью и настенным светильником, который она не зажигала.

Она села на край кровати, поджав под себя одну ногу. Тело ныло – не от сна, а от его нехватки. Ночь не принесла облегчения. Сон был беспокойным, зыбким, полным обрывков мыслей, шорохов, теней и звуков из детства, снова и снова сплетающихся с лицами настоящего. Подушка ещё хранила её тепло, но она не чувствовала за собой никакой поддержки. Только лёгкое головокружение и неприятную сухость во рту. Было чувство, будто она проснулась в чужой жизни.

В этой квартире когда-то жила любовь. Сюда приезжали на праздники, здесь пахло пирогами, глаженым бельём и духами. Сейчас пахло… пустотой. Даже не пылью – пустотой. Воздух был слишком лёгким, слишком ровным, слишком незаполненным. Ни одного звука, кроме едва слышного скрипа пола, когда она прошла босиком на кухню.

Холодная плитка на полу на кухне под ногами. Пустые полки. Молчащие шкафчики. Вдруг – ком в горле. Она резко открыла дверцу кухонного шкафчика – нужно было сделать хоть что-то, отвлечься. Там, в самом углу, за начатой пачкой с просроченной манкой и бумажным пакетом из-под сахара обнаружился одинокий, давно забытый зелёный чай в пакетиках.

Зелёный. В пакетиках. Она никогда не любила такой. Всегда пила чёрный с лимоном или фруктовый. Или кофе, особенно когда нужно было проснуться, даже если сердце потом колотилось, как испуганная птица в клетке. Но сейчас выбора не было. Этот чай был её единственным союзником в это утро.

Кипяток зашумел в старом чайнике. Марта стояла у окна и смотрела, как поднимается пар, будто стараясь разглядеть в нём что-то важное. Она наливала воду в кружку, не замечая, что пальцы дрожат. Села у окна и сделала глоток. Горечь и аромат трав. Было ощущение, что она пьёт не чай, а время. Всё то, что упущено. Всё, что ушло.

Окно кухни выходило во двор – зелёный, уютный, полный света и звуков жизни, противоположный той тишине, что властвовала в квартире. Внизу, под старой липой, на лавочке сидела пожилая пара – с таким спокойствием, будто у них было бесконечное количество времени. Где-то в стороне громко закричала чайка, то ли приветствуя день, то ли недовольно жалуясь на жизнь. Шум поворачивающего трамвая с улицы, звон отдалённых голосов прохожих – всё это казалось не настоящим, а воспоминанием, привидевшимся в долгую бессонную ночь.

Марта вглядывалась в эту картину и чувствовала, как что-то внутри неё шевелится – не боль, не обида, а скорее лёгкая тревога, перемешанная с недоумением. Жизнь вокруг текла – несмотря на всё, вопреки всему. Почему же она остановилась? Почему ей кажется, что мир обрушился, если на самом деле он продолжает идти вперёд, не сбавляя шаг?

Она сделала ещё один глоток чая, сморщилась – слишком неприятно. Слишком непривычно. И, как будто на волне этой горечи, в голове всплыли привычные, простые вещи: нет сахара. Нет кофе. Ни хлеба, ни молока, ни даже соли. Нет шампуня в ванной, нет мыла на раковине. Она вдруг осознала, что не просто проснулась в новой главе своей жизни – она оказалась в пустой книге. Без начала, без контекста, без утешительного приза в виде устроенного быта.

Теперь всё нужно было строить заново. Полку за полкой, мысль за мыслью. Кусочек хлеба. Кусочек души. Пачка кофе. Немного веры в себя. Марта вздохнула и встала. Она взяла ручку и клочок бумаги, который нашла на полке в маленькой комнате. Написала список первоочередных покупок. Список был каким-то нелепо земным, прозаичным. Но в нём было что-то утешающее. Как будто каждое слово на листке бумаги – это обещание. Маленький шаг в сторону возвращения к себе. Не к прошлой Марте, а к новой. К той, которая уже не будет ждать, пока за неё всё решат.

Она сложила бумажку, сунула её в карман и направилась к двери. Сегодня – первый день. День, когда можно начать жить иначе. Не лучше и не хуже. Просто – иначе.

Прошло несколько недель. Марта не считала дни – ей не хотелось зацепиться взглядом за какую-то конкретную дату, чтобы не думать, сколько времени назад её жизнь рухнула. Она просто жила. Медленно, осторожно, словно училась заново ходить по земле, которая сначала дрожала под ногами, а теперь постепенно становилась устойчивее.

Квартира наполнилась звуками быта: шорохом утренней воды, бульканьем чайника, скрипом старого паркета. Неуловимо, но верно здесь появлялось ощущение дома. Ещё не того, в котором согреты не только стены, но и душа, однако уже не чужого. Книги на подоконниках и почти вдоль всех стен, тёплый плед, занавеска на кухне – всё это было попыткой вернуть себе себя. Маленькие победы над болью.

Марта много гуляла. Сначала просто от скуки, затем – чтобы разогнать гулкие тени в голове. Прогулки стали её спасением. Улицы Старого города встречали её как старого друга – без вопросов, без упрёков, просто были рядом. Осень вступала в свои права: пряные запахи листьев, тонкий свет, золотая пыль, ложащаяся ковром под ноги. В парке, где она когда-то бегала ребёнком, теперь она шла медленно, неторопливо, как будто каждое дерево могло рассказать ей что-то важное. И, кажется, рассказывало.

С каждым днём её внутренние раны затягивались. Не бесследно – они оставляли следы, как царапины на любимой книге. Но теперь, проходя мимо витрины булочной, где пахло корицей и ванилью, Марта могла остановиться, закрыть глаза и подумать не о том, как всё развалилось, а о том, что ещё может быть. Может быть иначе. Может быть лучше.

Она больше не плакала по ночам. Не потому, что боль исчезла, а потому, что она научилась с ней дышать. Боль больше не жгла, не разрывала. Она лежала внутри, как камешек в кармане – ощутимый, но уже не мешающий идти.

Идти дальше. Сама. Вперёд. С городом рядом.

Город принимал её без допросов и без условий. Он не спрашивал, откуда она пришла и почему. Он просто был – со своей листвой, шумом улиц, с леденцами на витринах и ароматом из старых кафе, которые всё ещё работали, как и двадцать лет назад, пускай и под новыми вывесками. Марта ходила по улицам, как по старой карте воспоминаний: здесь – магазин, где бабушка покупала леденцы в железной коробке. А вот здесь был книжный – теперь на его месте салон красоты. Но здание осталось тем же. Всё осталось, только смыслы сменили вывески.

Её шаги были медленными, будто она боялась наступить на что-то важное из прошлого, что ещё не отпустило. Осень, казалось, помогала ей своей мягкой золотой грустью, шелестом под ногами, влажным воздухом утра, когда город словно умывается росой. Она всё чаще чувствовала, что внутри неё начинает происходить нечто важное. То, что ещё не имело названия, но уже отзывалось лёгкостью в груди и спокойствием в голове.

Иногда она останавливалась у витрин и смотрела не на товары, а на своё отражение. И оно начинало меняться. Исчезала усталость, исчезала обречённость. Появлялась женщина. Просто женщина. Не «бывшая жена», не «обманутая», не «сбежавшая», а та, что снова строит себя из кусочков. Она не знала, какой получится эта новая мозаика, но процесс уже шёл.

Город ей подсказывал: не бойся быть собой. Здесь никто не смотрит слишком пристально. Люди проходят мимо, занятые своей жизнью, и ты можешь быть кем угодно. Просто будь. Смотри на реку, как она течёт. Она не спешит, но всегда приходит туда, куда нужно.

И в какой-то момент, стоя на мосту и глядя на эту воду, Марта вдруг поняла: она больше не хочет быть той, кем была до отъезда. Ей больше не нужно возвращаться – ни к прошлым мыслям, ни к старым ролям. Всё, что нужно – это научиться жить заново, здесь, в этом городе, где всё когда-то началось.

Она продолжала свои прогулки, позволяя ногам вести её туда, куда захотят. Иногда это были тихие переулки, где окна домов глядели на улицу с удивительной теплотой, и, казалось, за каждым стеклом – маленькая история, недосказанная повесть или песня, тихо доносящаяся из комнаты. Марта чувствовала: город разговаривает с ней. Не словами, но жестами, светом, тенями, запахами, звуками. Ему не нужно было объяснять, что у неё внутри. Он и так всё знал. Он видел и боль, и пустоту, и робкую надежду.

Марта гуляла по осеннему городу, любуясь, как жёлтая листва завалила дорожки в парке; стоя на набережной, наблюдала за течением широкой реки, гуляла по улицам Старого города. Она смотрела на людей, его заполняющих. Кто они? Что здесь делают? О чём думают? О чём переживают? Местные или туристы, вечно фотографирующие все подряд, любопытные пенсионеры, шумные молодые и люди среднего возраста, бурно веселящиеся компанией в кафе громкие студенты и тихие парочки, которым интересны только они друг другу и ничего вокруг. Или официанты, радушные за чаевые и просто так. Приветливые продавцы магазинов, которым на самом деле всё безразлично. Все эти люди жили рядом, говорили на разных языках, но были частью одного пульса, одной городской крови. И она – тоже. Пусть без привычного круга друзей, без семьи, но больше не одна. Она стала частью чего-то устойчивого, глубокого, живого. Это было не одиночество, а присутствие. Присутствие самой себя в своей жизни.

Как это: быть одиноким в толпе? Ты среди людей, но ты никому не нужен. Никто не поинтересуется, как прошёл твой день, почему ты грустный или отчего смеёшься. Все кругом такие разные, но объединяет их место, город, узкие улочки средневекового города, шумные площади, где уже столетиями кипит городская жизнь, набережная реки, где неспешные прогулки причудливо переплетаются с суетой оживлённой улицы и движением машин. Вот помпезное здание театра, где всю жизнь играла бабушкина подруга. Марта и бабушка ходили туда зачастую не по билетам, а по пригласительным от неё. Вот университет, где много лет работала бабушка. А вот этого нового здания из стекла и бетона Марта не помнила – здесь ещё со времен войны была «дырка» между домами так ничем и не застроенная. Город…